Вина выжившего

      Отвращение захлестывало Эйда с головой, словно черная, маслянистая отработка, давило — медик попросту захлебывался в нем. Скажи ему кто пару лет назад, в Дельфи, что он с ровным лицом будет… Нет. Любые воспоминания о Дельфи острым ножом пронзали его искру. Там ему тоже не было хорошо, но всяко гораздо лучше, чем теперь. Эйд был все так же наивен, как четыре миллиона лет назад, почитывал даталоги и обижался на коллег, пока гордец Фарма тихо сходил с ума, все дальше зарываясь в бездны лжи и криминала, а Амбулон фактически тащил на себе катящуюся по наклонной станцию. (С разжалованием Эйда они уже не делили бумажную волокиту на двоих, и работы на долю старшего только прибавилось.) На миллионы лет младше физически, Амбулон морально, пожалуй, намного перегнал его: МТО быстро взрослели — те, что выживали. Ферст Эйд же всю войну оставался подростком, и довольно ровные будни военного госпиталя не могли вытряхнуть из него эту… эту дурь, горько думал он. Дурь и наивную веру в лучшее!       К тому же, у него тогда был Форт Макс. Легко любить бота, которого выдумал себе сам! Эйд истово верил, что вернет его к жизни, строил весь график вокруг необычного пациента, и хорошо, что так: иначе, понимал он теперь, Фарма наверняка убил бы его. Форт Макс — большой, сильный и почти никогда не использовал альтмод в работе… «Искра не выдержала перенесенных мучений. Покойся с миром, боец.» Фарма убил бы его, еще одна шестерня трансформации — одна из немногих неповрежденных деталей — ушла бы Тарну, и кто знает, чем тогда бы закончилась судьба всего Дельфи! Но Эйд появлялся рядом вовремя и невовремя, неустанно ухаживал за коматозным пациентом, экспериментировал с полузабытыми методами терапии… Бывало, и просто сидел рядом, задумчиво гладя синюю ладонь размером с обе собственные, и жаловался на тяжкую свою жизнь. — Я видел ангела, — сказал ему Макс гораздо позже, — солнечное существо, волшебные руки.       Оптики большого бота оставались отключены, но Ферст Эйд не сдавался: он знал расположение датчиков-регистраторов на теле и принципы базовой стимуляции, со всей осторожностью и даже нежностью пытался достучаться до дремлющего сознания. Нельзя — кощунственно! — чтобы такая храбрость и выдержка, такая сила и красота лежали мертвым балластом в забытом богами медблоке! Забота, жалость и восхищение сливались в единое целое, с трудом умещавшееся в рамки медицинской этики. — Я чувствовал себя в безопасности, — признался Макс, — как никогда. Если это сон, я не хотел просыпаться.       Ферст Эйд мог заботиться о нем всегда, он смог бы: лечить, утешать… Он рискнул выжечь собственную искру, чтобы только оживить максову — зеленую, «одну-из-тысячи», способную за лишнюю секунду процедуры просто поглотить его, словно звезда — крошечную комету. Он мог бы полюбить Макса таким, какой он оказался на самом деле: торжественно-серьезным, ответственным, совсем непохожим на буйных и хвастливых солдат дельфийского гарнизона. Останься Ферст Эйд на Луне-1, может, ничего бы и не случилось, и он бы вместе с Церебросом лечил бедняг-робоидов, в новых доспехах стоял бы рядом с лунной тройкой, когда загорелся хотспот…       Нет. Все, с кем хоть немного сближался Ферст Эйд, неминуемо гибли страшной смертью у него на глазах, и останься он с Максом — не было бы ни лунной троицы, ни хотспота, и битва с Кибертроном Функционистов обернулась бы катастрофой! Да и что врать? Он просто не смог бы, он и тогда, и теперь бежал с Луны-1, как ошпаренный. Он попросту не сумел бы работать в этом проклятом медблоке, замаранном топливом двух самых родных ему ботов. Десяток лет — совсем малое время, но его коллеги были яркими личностями, и они… Просто перебили друг друга. Не враги, а сами медики — неспособные, казалось, убивать! — и Эйд собственными руками вышиб Фарме мозги. В состоянии аффекта? Нет, он мог бы себя в этом убедить, если бы не слова, сказанные им на считанные минуты раньше. «Мы найдем Фарму и убьем его, Рэтчет. Он не выйдет победителем — он не выйдет вообще ничем, он будет мертв, в этом весь смысл.» Аффект пришел потом, когда на месте знакомой ухмылки Ферст Эйд увидел дымящиеся осколки, а на своей броне — розовые брызги топлива не спасенного им бота, но убитого. Сперва же он держал пистолет и спокойно говорил о том, что убьет своего бывшего начальника: он, который ни разу еще и не стрелял по живой цели! Эту сцену он еще много раз прокручивал перед мысленным оком, и яростно ненавидел то, чем стал. Медик-убийца, последний из команды Дельфи, предвестник беды! Глубоко потрясенный, он зациклился на смерти и мистике. Гибель бедняги Трейлбрейкера только убедила медика: на нем действительно проклятие! Пугающие видения Миража зацепили его внимание, и при первой же возможности Ферст Эйд с кое-как собранной командой покинул корабль…       Отвратительно, невыносимо мерзко! Эйд отлично знал, что делает, и это уже не лезло в рамки никакой медицинской этики. Только чтобы спасти друзей, убеждал он себя: теперь и Мираж, и все участники Дефенсора были мертвы, а медик расхлебывал последствия своего кощунства. Но тогда, на захваченном бунтарями Лост Лайте, он холодно шутил и ерничал, совсем как на Луне-1, и хорошо держался до самого конца…       Только вылезший из неизвестно какой бездны «Каон-из-ДЖД», убийца Трейлбрейкера, чуть не заставил его сорваться. Амбулон спас его тогда, спас как умел: осадил руганью, заставил устыдиться. «С ума съехал лежачего стрелять, парень?» Да. Но не месяц и не два назад. Эйд уже был не просто маленькой скорой из Дельфи: он четко понимал, что делал, даже когда комбинировался с трупом бывшего коллеги, и это его не остановило. Во-первых потому, что он знал подобные клинические случаи: так Комбатиконы вернули к жизни коматозного Свиндла, а Конструктиконы уже после гибели Скрэппера собирали пусть и хромой, но еще грозный гештальт… Но и потому, что он ЗНАЛ Амбулона, знал интимно, до чертежей и алгоритма трансформации. Будь Амбулон обычным генериконом, и Фарма одним ударом разрубил бы ему мозг, искру и трансформационную шестерню. Однако расположение мозга на вертикальной оси тела было не более чем данью традиции, удачным решением божественной инженерии, которое инженеры мирские не изменяли за ненадобностью. Стоило даже кованным ботам с нестандартными альтмодами трансформироваться, и жизненно важные органы их оказывались в самых удивительных местах. Что же говорить об Амбулоне, полностью перекроенном в идеальную часть гештальта? Мозг, даже разбитый в кашу, трудно было с чем-то спутать, и за все время, пока Рэтчет копался в располовиненном теле комбайнеркона, мозга Эйд не видел — а потом убедился и лично, когда с остервенелым упорством приводил в порядок погибшего. Он ЗНАЛ, что делал. У Девастатора после смерти Скрэппера была как бы парализована нога; раз мозг Амбулона был цел, подобной проблемы можно было избежать. Искры и сознания в гештальте соединялись в единое целое и, умея до милливольта управлять всеми процессами своего тела — а это Ферст Эйд умел — можно было подвести ток от их искр и к ноге, и тогда… — Все так, — нехотя согласился Амбулон. — Когда Рэтчет сказал нам отвести ток от брюшной полости… Не могу я так, начинка не та. Вы-то скорые, все нутро сплошная мобильная клиника, а у меня разве что не на клейкую ленту собрано. Так вот, когда Рэтчет это сказал, я стал готовиться к экстренной перезагрузке, посбрасывал в архивы все что сверху лежало, думал: проваляюсь пару лет на аппаратах внешнего питания и, пустит Мортилус, вынырну. Потом чувствую — искра! Моя, значит, выровнялась. Загружаюсь, а там… — Я. — Ты! — Как Адаптус и Фарма. — Тьфу на них! Как Скидс и скраплеты. Мозг, спасенный из небытия чужой искрой, болезненная химера двух разумов... — Только скраплеты твари неразумные, — вскинулся Эйд, — а я, на минуточку! — Ты знал, что творишь, и полез на рожон, — зарычал Амбулон. — Тебя кто просил… — А ты на моем месте что бы сделал?!       Эйд знал Амбулона, знал, что делал и с кем. Одна… беспечная случайность, одна вольность соединила их как парные, если хотите, устройства: недостаточно, чтобы звать это истинным единением, но на физическом уровне Эйд рассчитывал зайти без пароля, добавить Амбулона в гештальт и контролировать хотя бы крупную моторику. Обратный запрос совершенно выбил его из колеи. Коллега… друг… кем бы они ни были друг другу — еще функционирует? Соединяться с трупом — это было негласным табу среди кибертронцев, и редкие мнемохирурги на службе полиции нарушали его, и то в первые часы после смерти жертвы. При погасшей искре даже сохранившийся мозг уже не трогали: оживить его полноценно представлялось невозможным; считалось даже, что деликатная структура без питания попросту разлагается. Наблюдения же Эйда показывали, что это не так. Нарушенные при экстренном выключении процессы — вот что вызывало глюки после реанимации и, в худшем случае, даже смерть мозга. — Я писал об этом статью, — мрачно заметил Амбулон, — вообще-то. Если бы ты читал не Рэкеров, а профессиональную литературу… — Я спросил, что ТЫ сделал бы на моем месте? — обрубил поток критики Эйд. — Что? — Если бы я был мертв, и протягивал руки к тебе из бездны — ты бы не схватил меня?       Он просто не думал о последствиях и вообще ни о чем: ни как Амбулон донимал его постоянными замечаниями, ни о его нервных манерах, от которых у самого Эйда разве что глаз не дергался, ни о жуткой картине его смерти — одной ее, минуя все личные несогласия, хватало, чтобы лезть на стену 24 часа в земной день. — Я не полез бы в чертову бездну! — взвыл Амбулон и в защитном жесте вскинул сложенные за спиной вертолетные лопасти. У него всегда были роторы?       Слишком мало времени прошло, чтобы мозг незаметно начал подчищать якобы лишние данные; и все же смазанные, забликованные отрывки — все, что сознание Эйда могло ему дать. Это случилось, когда Сверв из праздного любопытства выдал неудобный альтмод Амбулона всей подпитой публике. Амбулон разнервничался больше обычного — что там, они оба разнервничались, и потому оба пили больше обычного, и Амбулон вел себя СТРАННО. На размытых картинках в голове Ферст Эйда он вдруг оказался близко, так близко, что Эйд ощущал тепло его дыхания; нервно смеялся, играя с рукой Эйда, перебирал складные инструменты в его открытом запястье. В этом ощущении не было еще ничего чувственного, но прикосновения там наполняли все существо Эйда теплом и гордостью. Да, его инструменты — это он сам, и то, что он делает — вся его суть, и как она хороша! — Если бы только они были моими, — пробормотал Амбулон тогда.       Только теперь Эйд увидел двойное — нет, тройное дно этой фразы. Амбулон, конечно, хотел завоевать симпатию молодого медика, называть его своим; но он хотел и такие руки, инструменты высочайшей точности и чувствительности — легендарные, недоступные, кованые. И, понимал теперь Эйд, нечто совсем иное — что-то неполное, неясное в коде Амбулона — желало комбинироваться, не различая инфосоединение и то, к чему оно по-видимому должно было вести: жажда, не угасающая с первой попытки, будь та успешной или нет. ЭТО Эйд теперь тоже знал, и все вставало на свои места: каким дерганым был его завстанцией изначально, и как не мог оторваться от Эйда, когда понял, что его не прогоняют. С каким любопытством ощупывал, исследовал его — так же, как Эйд минуты назад исследовал его необычный альтмод. Крепкое топливо ударило им в головы, воздух вокруг был золотой и горячий, или золотые были только глаза Амбулона? Они целовались при всех, полулежа на барной стойке, потому что какая разница? Потом ретировались куда-то, вроде бы в пустой медблок, потому что именно там Ферст Эйд очнулся на следующий день, на полу, с полузаряженной с вечера батареей и открытой грудью, но, увы, без единого заправочного шланга. Помнился только сладкий дурман, действительно сделанный из не разбери чего поймешь грудной отсек Амбулона с убранной в пластиковые стяжки путаницей проводов: Эйд сам хотел его, нырнул туда лицом, губами искал в этом творческом беспорядке чувствительные штекеры и порты… Пьяные, гонимые любопытством и незнакомым тогда Эйду чем-то-еще, они валялись под кушеткой единым клубком из рук, ног и кабелей, и за спиной у Амбулона тоже были лопасти, как сейчас и НЕ как сейчас… — Хорошо было, — тяжело вздохнул Амбулон, — хорошо вспоминаешь. Мог бы ты меня сейчас трахнуть, может, не так тошно бы стало. — Если бы ты немедленно прекратил насиловать мне мозги!.. — мгновенно снова взвился Эйд. — О, бездна, я не это…       Он в несколько шагов пересек комнату, рефлекторно сложился в альтмод, но тут же поднялся обратно — нельзя ездить в таком состоянии! — и хлопнулся на кушетку, с силой прижав пальцы к губам. «Только не кусать, руки не виноваты, никто не виноват!» (На костяшках уже были следы зубов с первых недель их совместного существования, и скорее Амбулон, чем собственный шаткий самоконтроль не давал Эйду прокусить их до сустава.) «Ты сам его пригласил, ты в ответе за него, эгоистичный ты выхлоп! Теперь вывози, как можешь.» Как он только мог желать, чтобы Амбулон исчез? Но и выносить его присутствие каждую наносекунду, наяву и во снах он не мог. Соединение разумов, даже краткое и не наполненное смыслом, было для кибертронцев опытом крайне личным и сложным: потому, возможно, модификации, имитирующие репродуктивную систему органиков, и пользовались невероятной популярностью. Никаких тайн, никаких обязательств. Но и тогда, спьяну, они с Амбулоном сразу полезли друг другу в грудь, вместе тонули в обрывках светомузыки и смутных, чисто тактильных фантазиях о Комбинации; и теперь, даже без всяких фантазий, постоянное чувство соединения с кем-то — НЕПОЛНОГО соединения — доводило его до белого каления, засело ноющей болью в искре, сбивало с каждой второй мысли, мучило, как помехи в микрофонах. Может, если он действительно трогал бы себя, им обоим временно стало бы чуть легче, но даже при мысли об этом у Эйда чуть топливный бак не выворачивало. Если чего-то им и не хватало, то не — «липкое соединение», культурнее названия этому меткие языки пока не придумали. Не его… Его только и не хватало для полного счастья! Медик-убийца, теперь еще сумасшедший и некрофил! — Все так плохо?       Тихий, низкий голос заставил Эйда подскочить, как будто в первый раз, и схватиться за голову. «Всё» в этом случае значило «я так противен тебе?», и Эйд в очередной раз понял, что виден Амбулону насквозь — нет, изнутри, со всеми чувствами, сомнениями, всеми навязчивыми мыслями. — Да и нет, — вздохнул он, закинув наконец и ноги на кушетку, а то как сел, так и лег… — Я хотел разбудить тебя, когда почувствовал, что могу. Не затащить тебя к себе в голову! Чувствую себя, как в тюрьме, постоянно под надзором. — Я тоже, — буркнул Амбулон, и Эйд нутром почувствовал, как словно густая тень легла на его и без того пасмурный внутренний мирок. — Ты затащил меня в гештальт с четырьмя совершенно чужими ботами! После того, как я десяток лет успешно прожил без комбинации! Непосредственно после того, как моя левая половина даже попрощаться с правой не успела! Ты думаешь, я хотел этого?! — А ты думаешь, я хотел?! Нет, нет, — Эйд сел и принялся раскачиваться, точно мог унять этим совсем не физическую боль. — Не говори так! Ты же тоже хочешь жить. — В том-то и дело! Я жить хочу, а не подачку от тебя! — Тогда прекрати немедленно думать суицидальные мысли! — Что значит ПРОСТО ВОЗЬМИ И ПРЕКРАТИ, — праведно возмутился Амбулон. — Так, — перебил его Ферст Эйд. — Чего ты хочешь на самом деле?       Амбулон от неожиданности затих. Именно это они по протоколу и спросили бы у суицидального пациента — это они спросили у очнувшегося из искусственной комы Реда. Тот решил, что хочет покинуть корабль, и оказался прав: Амбулон недавно снова видел оправившегося горе-самоубийцу, уже через Эйда, и прогресс был заметен невооруженным глазом. Освобожденный от неуместных шуточек и просто неудачных решений огромной команды, любимый своей новой семьей, Ред прямо-таки расцвел и сиял — искра радовалась! — Хочу, чтобы прекратилось ВОТ ЭТО ВСЕ, — медленно проговорил Амбулон. — Не чувствовать, что — что прицепился к тебе, как пятое колесо… Что не нужен, только не даю жить нормально. — Так ты мне нужен, — возмутился Эйд, — иначе я бы не!.. — Ну и как я должен в это поверить? Я и себе-то не верю. «Дурень», которым Эйд заклеймил коллегу, должен был остаться невысказанным, но поди-ка спрячься в собственной голове! — Мы десяти минут без ссоры не провели, — вздохнул Амбулон. — Как нам теперь жить с этой твоей милости? Я и в Дельфи… Мортилус побери, я в Дельфи все десять лет из аптечки не вылезал, ломка с этой Энигмы хуже, чем от сайка! — Нормальное состояние гештальта — соединенное, — кивнул Эйд. — А теперь нас таких двое в одной башке. И какого черта я тебе сдался?! — (Бездна.) Ты же внутри, ты видишь… — Вот именно что вижу! Все из жалости, чертовой жалости, опять у тебя лечилка вперед мозгов пошла, ну что за горе… — Замолчи сейчас же, — замахал на него руками Эйд, — я не могу сформулировать — замолчи!       С минуту они боролись молча — центр речи в голове был один, — потом замолчали уже всерьез. Новая полоска света вползла в окно: луна. Вентиляция на груди Эйда раскрылась и загудела, сгоняя жар, который он все прошлые часы не замечал. За заправочными шлангами надо было встать с кушетки, но вставать Эйд не хотел, открывать нагрудник — тем более, а заснуть не мог. Усталость многотонным блоком вдавливала его в поверхность, боль ворочалась тупым ножом. «Словно душу клещами вырывают, правда?» Это он, Эйд, сказал Хрому о процедуре переливания энергии («Эйдово прикуривание», обозвал ее острый на язык Рэтчет, а медицинское сообщество подхватило, и именно под этим названием Ферст Эйд писал первую свою статью в серьезный журнал). Эйд сказал это тогда с радостью ребенка, нашедшего новую игрушку: что значила боль, если пациенты будут жить? Не понимал или попросту отрицал, что раздавать себя по кусочку искры, по капле топлива — не норма.       Что же! Смог тогда, сможет и теперь, или погаснет, пытаясь. Глядя в гладкий серый потолок, он старательно думал ни о чем, наводил в мыслях такую же серую пустоту, точно как в гештальте. Неприятное, не совпавшее — прочь! Только тихое, пустое единство. Аэроботы, прежде чем стать Суперионом, едва не перебили друг друга: кибертронский организм, со дня ковки настроенный обороняться и завоевывать, отчаянно сопротивлялся невольной перестройке, бесился, не хотел отдавать сокомандникам — что? Позволить отобрать — что? Полноценная Энигма провела Дефенсора через эту фазу за считанные секунды; у них с Амбулоном не было полноценной Энигмы, и Эйд уже готов был отдать ему всего себя, чтобы только наконец закончились эти мучения. Они едины… «Слышишь, Амбулон? Едины!» Теперь они — Дефенсор… нет. Но они гештальт.