Вина выжившего

      Желтый солнечный свет, синее небо. Фургончик на воздушной подушке с оглушительным воем сирены пронесся по кромке прибоя, взметая прозрачные брызги. Ферст Эйда не ждал еще один экстренный пациент: ему просто жизненно необходимо было почувствовать скорость, и еще важнее — прокричаться. После ада прошлых месяцев — лет, если считать от Дельфи! — одно лишь отсутствие постоянной боли было восхитительнее самых хитровыдуманных удовольствий. А ЭТО… то, что с ним произошло и чему он никак не мог найти имени… Он и себя-то на выходе из операционной не смог никак назвать. Сообразил только, что работоспособность потерял еще где-то с утра и лучше бы ему сбежать, чем наворотить еще бед. Нет, он-то сейчас чувствовал себя почти титаном, этаким полубогом в бело-красном, но что-то ПРАВИЛЬНОЕ внутри подсказывало, что именно ТАКОМУ состоянию и не стоило доверять!       Эйд с разгона влетел на дикий пляж, куда в последнее время приползал после смены, где злился, грустил и хотя бы немного зализывал душевные раны. Выключив на глубоком вдохе сирену, он кубарем покатился по теплому песку и растянулся, точно морская звезда, и то ли небо отражалось в его сияющем визоре, то ли вовсе наоборот. Прибой лизал его пятки, под шлемом сработали дюзы с охладителем: Эйд, открыв маску, кое-как обтер пальцами стекающие капли и приложил руку к наушнику. — Алло, станция коммуникаций? Клиника Бикини-Атолла, доктор Ферст Эйд. Да, свяжите меня с Кибертроном, «Моды и металлургия Ар-Мура»… Эй, я что, виноват, что межзвездная здесь не ловит? Да, Ar-Mour, Ар-эм-о-у-эр!       Подпространственная сеть между колониями тоже накрылась Уникроном (невелика потеря в сравнении с целыми мирами!), и все коммуникации шли через полную задницу, то есть, по-старинке через оставшихся титанов. — Алло, Ар-Мур, это ты? Срочно нужны детали, пришлешь россыпью на распределитель Метроплекса, я заберу! Пиши: пластина от наспинного багажника Джет Ви для ракетного ранца! Фурнитура и короба для рук II M… но плечевых сегментов по два каждого и не автомобильные, а летные. Что значит «кому»! — возмутился медик. — Тебе шаниксы нужны или сплетни? Мне же! Летные просто легче…       «Нет, конечно, Мур, я тут закадрил глайдера и теперь оплачиваю все его хотелки от кутюр! В перерывах между депрессией и депрессией…» Еще день назад эта мысль и краткий образ — Эйд рядом с каким-то карикатурно ярким и вычурным летуном — на весь остаток дня повергли бы их с Амбулоном в бессмысленные, тошнотворные ссоры. Но день назад Эйд и не думал заказывать ничего подобного! Все необходимое он объяснил ковщику брони совершенно без помех и уронил руку обратно на песок, улыбаясь во все дентапластины, как последний дурак. «Невысказанное произошедшее» не нашло пока имени, но нашло форму — еще невидимое, запертое в границах его корпуса, но разве это могло остановить медика? Медиков? — Твар-рь, — рыкнул Амбулон, но в этом бессильном ругательстве слышалось все что угодно, кроме злости. — Не годится. Попробуй еще раз, — хихикнул Эйд. — Задница дурная, что ты со мной сотворил! ЭТО у тебя — гештальт?! — А у тебя что, нет? — Черта с два я бы тогда сбежал…       Невероятное счастье захлестывало их обоих, лежащее на песке тело словно плыло на облаках из разноцветной сахарной ваты. (Энергоновой ваты еще никто в истории Кибертрона не делал, но Миксмастер уже загорелся идеей и пообещал, и почему-то мысль о конструктиконе больше не вызывала у Ферст Эйда никакого отвращения.) Отчего им с Амбулоном стало так — за неимением лучших описаний — хорошо, Эйд сказать затруднялся: его первый гештальт Дефенсор когда-то сложился за считанные секунды, из случайных попутчиков, без ссор и страданий, но их соединение никогда не сопровождали и такие головокружительные чувства. К счастью! — подумал Эйд, — иначе я вовсе не пережил бы потери… — Я не хочу, чтобы это прекращалось, — дрожащим голосом пробормотал он, — но так же не бывает!       За все хорошее приходилось платить. Что призрак исчезнет, рассчитывать не стоило; скорее закончится этот удивительный душевный подъем, и падение будет в сотни раз хуже! — Бедный мой, — хрипло прошептал Амбулон, и в этих словах было куда больше сконцентрированного чувства, чем во всей его брани. — Не хочу обратно! Не могу больше так!       Эйд мотнул головой, стукнувшись наушником о твердый островок земли под тонким слоем песка. Не важно! Всего несколько часов назад он не ожидал от осточертевшего соседа по телу ничего, кроме язвительной критики. Не нужно жалости! Счастья не бывает! Облегчение — вранье! — Неужели это я причинял тебе такую боль, — в голосе Амбулона все еще звучали беспокойные нотки, раньше только нервировавшие Эйда, но теперь они звучали ПО-ДРУГОМУ. — Только о себе и думал! Да пока во мне есть хоть милливольт сил, — твердо начал он и тут же осекся, — как ты понимаешь, последний месяц их ни черта не было! Но когда ЕСТЬ, я не могу молча смотреть, как ты…       И снова это пьянящее чувство — та жалость и всеобъемлющая любовь, которую Эйд невольно испытывал даже к ужасно вздорным пациентам, точно такая же, но — не его? Жалость объединяла их: один к другому, и вместе — к несчастному, чуть не ставшему сегодня жертвой их внутреннего раздора. Рука Эйда самопроизвольно потянулась к лицу в утешающем жесте… — Нет, — пробормотал Эйд, сопротивляясь, — руки не надо… Мое! Я сам!       Все попытки чужого контроля мгновенно прекратились, и это тоже было прекрасно настолько, что аж все пластины ребром вставали. Эти восхитительные мурашки вдруг напомнили Эйду, где он уже видел такое, и он судорожно выдохнул — настолько вдруг захотелось видеть это снова, со стороны! В туманных воспоминаниях с Лост Лайта Амбулон восторженно выгибался навстречу любым его прикосновениям, каждая частичка брони пыталась раскрыться, и только теперь Эйд понимал, что все это про трансформацию — нет, комбинацию! Его собственные грудные пластины распахнулись, обнажая камеру искры и инфопанели: Эйд машинально прикрылся ладонью, как будто кто-то мог увидеть его на этом заброшенном пляже.  — Не надо, — дышащая жаром под пальцами панель так не считала. Впрочем, никто из них двоих и не отдавал броне приказа открыться, это была чисто телесная реакция, невероятно уместная и совершенно непреодолимая. — Не здесь, — из последних сил выдохнул Эйд, сопроводив слова ярким визуальным образом.       «В мыслепространство, вовнутрь гештальта.» До сих пор им этого толком не удавалось, но они и не пытались, только постоянно боролись за измотанное внутренней войной тело. Теперь же… Эйд лягнул ногами воздух и прямо с пола ушел в трансформацию: пришлось буквально ладонями прижать пару пластин доспеха, чтобы сложиться обратно в НОРМАЛЬНЫЙ свой альтмод, а не в обсценную, отдельную от гештальта руку, но даже это напряжение отзывалось острым удовольствием, и —       На теплом песке было два кибертронца, единые и при этом четко разделенные. Амбулон стоял на коленях над Эйдом, чуть отклонившись назад и прикрыв глаза, словно не в силах был даже смотреть на него. — Ну что, провели наконец раздел территорий? Что ты со мной сделал, — беспомощно повторил он, и его губы дрогнули, в косой улыбке обнажая чисто десептиконские клыки. — Болван, ты как это сделал! — Не знаю, — прошептал Эйд, — я просто очень люблю чудеса?       Он извернулся, черпая доспехом песок, сбросил с себя более легкого партнера и тут же всем телом вдавил его в мягкую подстилку — только броня скрипнула. Очутившаяся под ним фигура все еще не была похожа на вычурных и хрупких летунов, но… Это не было и прежней остаточной проекцией с кое-как прорисованной тенью лопастей за спиной. Грудь с явной кабиной, сложенный винт с «запястьем» сустава — длинный, почти до пят: Амбулон инстинктивно свел лопатки и расставил колени, чтобы не примять его. «Винт, кабина и, конечно же, полон салон фрагнутой драмы! Ну куда же без нее!» Эйд зарычал двигателем и уткнулся лицом в шею «дурацкого вертолета». Он был ужасно зол, ужасно рад и смущен и совершенно не знал, что с этим делать. Полоска силиклея прозрачным шрамом тянулась по всему горлу Амбулона, извиваясь от одного шланга к другому, и уходила под сварной шов на броне: прошлого ни один из них не смог бы забыть. — Но как, — полузадушенным голосом упорствовал Амбулон. — Я знать хочу! Ты, ошибка Адаптуса! — Сам ошибка Адаптуса! — Эйд еле удержался, чтобы не прикусить его за шею: шрам инстинктивно пугал его, словно мог в любой момент разойтись. — Либо убери руки из моей инфопанели, либо не заставляй меня думать НЕ ЕЮ! — Куда опаздываем, — вальяжно проворчал Амбулон и хитро прищурил золотые глаза, — мы ж и так соединены.       Эйд с трудом оторвался от него и, приподнявшись, внимательно заглянул ему в лицо. За все их время на Земле он успел забыть все хорошее, что когда-либо думал о бывшем коллеге, и до сего дня при мысли о соединении с ним все — эм, все тактически важные места мгновенно становились холодней и унылее промерзших пустошей Ардурии. Отвращение к собственному проступку давно ушло на второй план, а вот постоянная критика и полный ноль отдачи на его заботу бесили, бесили, БЕСИЛИ, и все же… Когда все покатилось под откос окончательно, Амбулон снова спас его! И, по правде говоря, Эйду не стоило бы так удивляться. Вредный и хмурый, Амбулон в первую очередь все-таки был врачом, причем удивительно мягким и сострадательным с пациентами для врожденного 'кона, удивительно опытным для недолгой жизни и службы, хотя учился всему с нуля. «Только вот с нуля ли?»       Амбулон лежал и с мирным интересом слушал его мысленные рассуждения. Эйд поднялся на колени и взял в обе ладони предплечье партнера: оно тоже изменилось, стало тяжелое и широкое, и — он постучал по броне пальцами — полое внутри! — Действительно, как оно тебя, — задумчиво проговорил он, ощупывая стыки знакомых по собственным рукам крышек. — Я ничего не ДЕЛАЛ. — Не знаю, — Амбулон снова зажмурился от непривычных ощущений. — Ты делал! Чуть не угрохал пациента и себя. Надо было, — он изо всех сил искал слова, — спасти. ПОМОЧЬ. — Ты всегда хотел быть медиком, — не спросил, а постановил Эйд. — Не мог не быть! Меня собрали военным, а я ни к чертям не годился. Выжил, ни разу не стреляв, и с первого боя привез им раненого автобота, — фыркнул Амбулон. — Его… — немедленно вскинулся Эйд. — Не пришили, не бойся. Обменяли потом на кого-то, а с меня сорвали пушки и прогнали в медсанбат. Что? — он рассмеялся прямо в исполненное ужаса лицо коллеги. — Не на переплавку же, и то спасибо! Скорая — не работа, это уже диагноз. — А теперь-то как, — задумчиво протянул Эйд. — Отчего прогресс… и форма нашлась. Формы, твоя и гештальта. Вот зачем ты меня заинтриговал?       Он снова склонился к груди партнера, нащупывая губами мелкие бугорки шрама. Идеально заваренный и заполированный шов — за это Эйд мог ручаться, просто потому что сам тогда, забыв про сон и заправку, приводил в порядок бездыханное тело погибшего, — этот шов был почему-то прохладный, холоднее остального металла, и гораздо уже и ровнее, чем в реальности, но все равно смотрелся абсурдно на будто только что выкованной броне. С Амбулона даже больше не шелушилась краска: медицинские белый с алым наконец-то легли как надо и сияли, и только шеврон и пара новых полос на запястьях так и остались в цвет оптик — золотые. «Я видел ангела», вспомнил Эйд слова Форт Макса и глубоко вдохнул: фраза, только смутившая его тогда, теперь полнилась новым, ошеломляющим смыслом. Чтобы понять, нужно было всего-то — быть не спасателем, а спасенным. — Не было счастья, да несчастье помогло, — грубовато проворчало небесное видение. — Что?       Амбулон смущенно пожевал губами, как будто физически мог еще скрывать что-то такое, чего Эйд не знал. — Транквилизатор, — признался он наконец. — Я же говорил, что в Дельфи все десять лет травился чем попало. Да, мы в одном мозгу физически, но эта дрянь же влияет на работу софта — я ее лучше переношу, потому что привык. Ты все время держал какие-то барьеры… — Потому что ты пытался рулить примерно каждые три секунды, — нахмурился Эйд. — Как ты в гештальте-то раньше… Медики обменялись безмолвными взглядами. Ферст Эйд формально был не головой, а рукой Дефенсора, но они оба знали, что позиция условна: даже покойный Конструктикон Скрэппер физически был ногой своего гештальта, что никак не умаляло авторитета его решений. Ферст Эйд же с самого начала взял на себя ответственность за команду, и — усмиренные к тому же истинной Энигмой Комбинации — Протектоботы безоговорочно доверяли ему, слушались, как собственные конечности. — Ты инстинктивно боялся делиться моторными функциями, я был жутко зол, что ты вообще снова втащил меня в это болото, — Амбулон прищурил золотые оптики, и Эйд зашумел вентиляцией, не в силах выбрать между раздражением и восхищением: — Я и сейчас боюсь! — Знаю, — серьезно кивнул Амбулон. — Только я почему-то думал, что это можно решить силой, как-то продавить. Ну, знаешь, потому что так лучше для нас обоих? — Нет, нет, нет, — схватился за голову Эйд, — из какого слива ты этот шлак вообще вытащил! — Вот! Сейчас понимаю. А когда тебя размазывало, ты все барьеры скинул, — Амбулон смутился, — ты нарочно или это тоже медикаменты? — Нарочно, — тяжело вздохнул Эйд. — У конов богам не молятся, да? Я был готов к любому чуду. Открывать всю защиту при молитве — вроде ритуала, совершенно безопасно, когда ни к чему не подключен. Я звал Праймаса, и он послал мне ангела.       Амбулон даже закашлялся от неожиданности. — Мы же знаем, что Праймас летел с нами на Лост Лайте? — проворчал он, но видно было, что слова ему польстили. — Кстати, куда он делся? — Без понятия… — Ты сделал свое чудо сам, — он обнял Эйда за плечи, притянул к себе. — Ну же, поцелуй меня… Ты испугал меня, дурень, и я перехватил-таки твой центр беспроводной связи. Теперь мой, да? — Твой, — выдохнул Эйд, серьезно глядя в требующие золотые глаза. — Раздел территорий состоялся, теперь все хорошо? Правда? Я — ты слышал, что я заказывал. И дополнительные наборы с инструментами. И второй динамик, как у Бамблби! И еще есть идея… Амбулон! — вокалайзер зазвучал тише, приглушенный еще одним глубоким поцелуем. — Как же хорошо! Скажи мне, что так будет всегда! — Слушай, — с трудом выговорил Амбулон и, отодвинув Эйда от себя, отвернулся в сторону, — только не пугайся, пожалуйста! Как бы ты ни хотел, это конкретное состояние все-таки пройдет. Обязано пройти, иначе системы просто не выдержат постоянных нагрузок. Но пока, — он косо усмехнулся, — нас еще кроет… — Пока эйфория не отступит, — подсказал Эйд. — Спасибо. Пока длится эйфория, давай используем ее. Как тактическое преимущество, — Амбулон сжал кулак и, зацепившись взглядом за непривычные еще предплечья, заулыбался уже всерьез. — Покажем им! — Кому? — Да всем! Что мы не от свечки кованы. — И ты? — иронично усмехнулся привыкший уже к самоуничижениям партнера Эйд. — И я! Восстановимся, сгруппируемся, вот что нам было нужно! Будем… что мы такое? Только не говори «Дефенсор»! Транквилизатор сыграл свою роль, дал нам на секунду продохнуть, и смотри, какой прогресс! Все к делу приспособим! — Твои слова бы да на утреннее совещание, — рассмеялся Эйд, — забавно слушать с такого ракурса!       Он легко поднял ноги Амбулона к себе на плечи, на мгновение прижался щекой к щиколотке, тихо вздохнул от наслаждения… и замер, ощупывая каплевидную голень. Круглая прорезь больше ладони в диаметре, кольцо, тонкая половинка хвостового пропеллера. — Я совсем тебя не знаю, — пробормотал Эйд, потом хихикнул и наконец рассмеялся, не в состоянии успокоиться. — Фенестрон! — так называлась найденная им и весьма заметная деталь амбулоновой вновь обретенной «мишуры». — Да? Я угадал? Тебя звали Фенестрон? — Близко, но мимо. Так звали парня старше меня на один номер, — буркнул Амбулон, но видно было, что веселье Эйда заразило и его. — А тебя как? — Скажу — испорчу весь момент! У нас традиция, клички у знаменитых автоботов тырить. — Оптимус? — не унимался разыгравшийся Эйд. — Тандерклэш? РЭТЧЕТ? — Я вертолет, Эйд, — страдающим тоном протянул Амбулон и легонько пнул его в плечо, — и мной были недовольны.       Оптики Ферст Эйда вспыхнули: понял! — Ты прав, — медленно проговорил он и нетерпеливо вильнул бедрами: поза у них действительно получалась самая интересная, и физиология упорно брала верх над философскими вопросами. — Нельзя испортить такой момент. ***       Когда к дикому пляжу, загребая протектором пыль, подъехал зеленый грузовик с узнаваемой даже издалека стрелой крана, он увидел только стоящий мирно на песочке фургончик — почти нормальную, когда не левитирует, скорую. Ни одного звука не нарушило тишину, и даже воздух из вентиляции шел вполне нормальной для отдыхающей машины температуры. По припорошенной пылью крыше скорой, не потревоженный ничем, боком шествовал крабик. Ферст Эйд трансформировался и сел, опираясь на руки; вид у него был такой, будто он дремал и только что проснулся. — Ты что здесь делаешь? — крикнул он подъехавшему грузовику. — Да-а, — протянул Хук и, трансформировавшись, тоже присел рядом — этакая бронированная гора. — Так, ничего… Заябся я. Весь день одни тормоза шли, словно наши всю войну на них проездили, а теперь ринулись толпой менять колодки. Тьфу! Век бы не видел. Ты прохлаждаться уехал, а я что, хуже? — Часто здесь бываешь? — поднял бровь Эйд.       Этот пляж он считал своим, и прежде взбеленился бы, узнав, что там гуляют Конструктиконы (множественное число, Конструктикон никогда не приходит один); но приятная усталость овладела им, и, кажется, ничто уже не могло нарушить его спокойствие. — Я, это, — Хук неловко поерзал и вздохнул, опустив могучие плечи. — Короче, Праул помог с геолокацией. Ты с такой физиономией из клиники вылетел, что я подумал, постоял — и поехал следом. Не надо нам сегодня еще одной политравмы. Нас и так мало, — пояснил он в ответ на недоверчивую гримасу Эйда. — Пять медиков на такую ораву — капля в море, своих надо держаться. Как еще ты думал, что мы с ребятами прошли войну, не потеряв… — углы его рта опустились скорбными складками. — В общем, почти никого. Он тоже с нами, вот здесь, — Конструктикон прижал квадратную ладонь к середине груди. — Я к чему! Док, ты энгекс уважаешь? Сегодня, через час, «У Сверва». Хочешь — езжай со мной сейчас. Как тебе такое?       Ферст Эйд как будто внимательно вслушался во что-то внутри себя — и широко улыбнулся. — Уважаю все, чего наливают не меньше пинты, — уверенно сказал он и от души хлопнул Хука по спине. — Спасибо.