i can't stop me

— Меня всегда поражали такие люди, как ты, — тяжко выдохнула Мунбёль, выпуская тёплый воздух изо рта. Они уже часа два пялятся на тускнеющее солнце, которое всё никак не хочет уходить за горизонт. Крыша дома Ёнсон жестяная, прям старомодная, таких сейчас не делают, и поэтому, кажется, что сейчас могут поджариться голуби, сидящие на ней. Ёнсон с непонимающим взглядом поворачивает голову и спрашивает простое «почему?» — Я ничего не утверждаю, но, смотря на тебя, кажется, что твоя голова свободна от плохих мыслей и переживаний, — вернув взгляд на дом, Мунбёль указала на него пальцем, после засунула руку в карман кофты из-за прохладного ветра. — Даже тот факт, что ты живёшь не в городе, а спокойно орудуешь на ферме с Эммой и… — она хмыкает, пытаясь вспомнить хоть одно имя, но сдаётся: — и другими. Ёнсон же будто пропускает это мимо ушей и продолжает смотреть на розовеющий закат. Ветер всё усиливался и, пока они могли спокойно уйти до машины, не подвергая себя опасности, Ёнсон потянула Мунбёль за локоть обратно в лес. — Прости, — сказала Мунбёль и ещё глубже засунула руки в карманы. — За что? — Да за всё, — она начала дёргать носом, чтобы согреть. — Это прозвучало, будто у тебя нет забот. Я всё-таки частично виновата в одной твоей заботе, так что это прозвучало грубо. — Заботе? — с неподдельным интересом Ёнсон остановилась посреди пути. — Я про страховые выплаты твоего родственника, — к горлу Мунбёль опять подступает тошнота. — Какого родственника? — нахмуренность с её лица ушла и Ёнсон наклонила голову вбок. Мунбёль глубоко вдыхает запах леса и чувствует наебалово. Она расставляет ноги на ширине плеч, вытаскивает руки из карманов и хмурит брови настолько сильно, что её лоб становится похожим на жалюзи. — В смысле? — честно спрашивает Мунбёль. В ответ она получает лишь непонимающий взгляд, а в мыслях Мунбёль появилось желание вернуться на тот обрыв и поорать ещё часик другой. — Тогда… — шестерёнки крутятся в голове с ржавым скрипом и тогда в мозг приходит разумный вопрос. — У тебя кто-нибудь умирал на самолёте P-117 примерно полгода назад? — Да, но Эрик не родственник, — Ёнсон мягко улыбнулась, — это сын Оливии. Шестерёнки опять остановились и Мунбёль не в праве их осуждать. Весь путь до фермы она не рискнула и рта раскрыть, а только смотрела в окно и думала о том, как исправить то, что она не делала.

***

Проснувшись в половину первого часа, Мунбёль чувствует боль везде и даже в тех местах, о которых она не догадывалась, что могут болеть. Несмотря на вчерашнее палящее солнце, сегодня с утра она его уже не видит, лишь пасмурное небо. Вместе с солнцем исчезла и Ёнсон, оставив записку на бьющим током холодильнике, что уехала в город по делам. Так как на записке нет ничего про ферму и её обитателей, Мунбёль просто комкает её и берёт в руки нож, чтобы приготовить завтрак, продукты для которого лежат в свирепом холодильнике. Поворачиваясь обратно к столу, нож как никогда оказался кстати. Шорох и присутствие чертовщины в доме она чувствовала ещё с момента пробуждения. — Ради бо… Дьявола! — резкость Мунбёль ещё никогда её так сильно не подводила. Она убрала кончик ножа с фиолетового спортивного костюма, но из рук не выпустила, продолжая резать морковь. — Чёрт, Дастин! Я в аду была меньше твоего, но даже я запомнила, — провопила Мунбёль. — Чего припёрся? Дьявол выпрямился, нервно выдыхая, и улыбнулся, спрашивая: — Как дела с поиском причины? — Знаешь, после долгого времени работы с деньгами и нахождения в них смысла жизни, очень сложно найти наслаждение в чём-то другом, — она подняла свой жалобный взгляд. — Я не знаю, что делать для этого, так что просто плыву по течению. — Ну ты смотри, а то сроки горят, — Дастин указал пальцем на левое запястье, где обычно находятся наручные часы. — Сроки? Ты мне ничего не говорил про сроки. — Их упоминание было в договоре, — проговорил Дастин и выхватил из рук Мунбёль нож, пока та мысленно билась в агонии. — Ладно, без разницы, — громко выдыхает Мунбёль, медленно выпрямляясь. — У вас же нет какого-нибудь соглашение о неразглашении? — А зачем спрашиваешь? — Дастин завёл обе руки за спину. — Как много людей выбирают пустоту после смерти? — не думая, спрашивает Мунбёль и наклоняет голову вбок, часто моргая. — Часто даже те люди, которые хотели умереть, решают остаться в Раю или Аду, так что очень мало кто-то делает это добровольно, — спокойно отвечат дьявол. — Ещё вопросы? — Конечно! — с явным энтузиазмом пропела Мунбёль, а Дастин всё больше заглатывает кислорода в лёгкие, понимая, что он понадобится. — Расскажи что-нибудь про прошлые жизни. — Ну, учитывая, что ты не помнишь про свои жизни, то ничего не могу сказать, — сказав, он сжал губы в линию и, заметив, как взгляд Мунбёль потускнел, продолжил: — на самом деле много вещей мы несем из прошлых жизней, например, твоя привычка грызть ногти — ты в позапрошлой жизни работала на заводе и тебе обрубило два пальца. — Что? — Мунбёль тут же отвела пальцы от лица, вытянув правую руку вперёд. — Правда? — Нет, — быстро ответил Дастин и, дабы не получить по лицу от Мунбёль испаряется в воздухе и оставляет её смотреть за тем, как нож подскакивает от пола. Остыть от злости смешанной с грустью получается только тогда, когда она усаживается на скрипучий стул, обитый серой тканью, и слышит как возле неё скрипит подобный. — Всё-таки не ушёл? — лениво поворачивается Мунбёль к Дастину и видит точно такой же тусклый взгляд, как и у неё. — У меня ещё вопрос. Дастин медленно кивает и закидывает ноги на третий стул за столом. — А ты кем был в прошлой жизни? — любопытство Мунбёль было чистым, без каких-либо злых намерений. Дастин это понимал и поэтому таить не стал. — Эм, — слегка запинается тот, но, хорошенько обдумав свой ответ, говорит: — Я был пастором. — Еба-а-ать, — протянула Мунбёль, от удивления вставая на ноги и закрывая рот двумя руками, пока её глаза абсолютно не моргали. — Это даже смешно. — Ты не представляешь, — усмехнулся дьявол и встал со стула, отряхиваясь. — Я пошёл, твоя хозяйка идёт. — А это как узнал? — глаза Мунбёль ещё сильнее увеличились, а губы вытянулись в трубочку. — Ты это из-за своих дьявольских способностей знаешь? — Нет, я просто услышал звук мотора, — напоследок улыбнулся тот и помахал рукой, исчезая из виду. Мунбёль откидывается на спинку стула, полностью разочарованная. Она прикрывает глаза всего на секунду и почти сразу их открывает из-за стука входной двери об стену. — У меня рак! — сравнимо с громкостью паровоза, крикнула Ёнсон, как только перешла порог дома. «И тебе доброе утро!» — захотелось ответить Мунбёль. На её лице была улыбка, будто Ёнсон выиграла что-то очень дорогое, и Мунбёль опять ничего не понимала. Она понимала, можно сказать, ещё с первой секунды встречи, что хозяйка фермы позитивна во всех направлениях, но чтобы настолько. Может она не в себе? Она сделала достаточно вещей с улыбкой на лице, чтобы Мунбёль так подумала. Но, тем не менее, лицо Мунбёль сначала поддельно радуется за компанию, а потом мрачнеет, когда Ёнсон достаёт из-за спины, видимо, нового жителя этого дома. Рак в её руке. Рак. Она прикладывает руку к лицу, вытирая усталые глаза, и из-за всех сил сжимает челюсть от очередных бранных слов, ведь старшая если захочет, может этим раком её и отпиздить.

***

Привыкнуть к этому раку Мунбёль не может, точно также, как и этот рак не может привыкнуть Мунбёль. И поэтому они уже пару минут обмениваются взглядами. — По поводу вчерашнего, — говорит Ёнсон, наконец закончив с готовкой, чем отвлекает Мунбёль от рассматривания гостя в круглом аквариуме. — А? — Мунбёль отлипает от стекла и смотрит на фермершу. — Вчерашнее? — Ты права, у меня нет забот, — проговоривает Ёнсон и садится на ближайший к ней стул, где минутами ранее располагались ноги Дастина. — Ну, они есть, но я на них настолько сильно не обращаю внимания, что для меня их нет. Потеряв окончательно интерес к аквариумному жителю, Мунбёль подсиживается ближе и щурит взгляд. — Я не думаю, что это хорошо, — слегка в вопросительном тоне говорит Мунбёль и укладывает руки на обеденный стол. — Почему же? — уголок губ Ёнсон дёргается. — Мне кажется, если игнорировать хотя бы долю своих чувств, будь они плохие или хорошие, то можно и совсем перестать чувствовать, — Мунбёль почесала нос, рассматривая узоры на скатерти. — Думаю, что я настолько часто заглушала свои чувства, не желая себе в них признаваться, что и разучилась чувствовать, поэтому довольно сложно это исправить, — она сделала пару глубоких вдохов и продолжила: — Это как не хотеть приключения, желая спокойной жизни, только потому, что ты боишься. — Это что за откровения? — усмехнулась Ёнсон и тут же глубоко вдохнула, становясь серьёзной. — Поэтично сказано, конечно, но если я за свою жизнь столько приключений застала, что мне уже тошно и хочется именно что спокойствия? Мунбёль поднимает взгляд и молчит. От таких слов, Мунбёль уверена, она бы заплакала, если бы сама сказала такое. Это будто её больное. Но, видимо, не больное Ёнсон, ведь она с интересом смотрит на Мунбёль и без доли грусти во взгляде. — Хорошо, — в итоге говорит Мунбёль. — Я поняла. Глаза Ёнсон изгибаются в полумесяцы, а на щеках появляются ямочки. Вокруг неё будто образовывается тёплая оболочка, солнечная, возможно. И, ладно, Мунбёль нашла ещё одну причину, почему она бы заплакала.