aquarium

Вопреки всем ожиданиям, Сонхва уснул, едва голова коснулась подушки. Наверное, события предыдущих дней вымотали его достаточно, чтобы отключиться, даже несмотря на десятки мыслей, которые сменяли одна другую, раздражая и лишь усиливая головную боль. Но сон пришёл сразу же, стоило просто прикрыть глаза — тело при первой возможности восстановить свои силы не стало слушаться беспокойное сознание и дало своему хозяину проспать всю ночь без сновидений. Проснулся омега ближе к полудню, удивлённый тому, что хорошо вышколенная прислуга не разбудила его в положенное время. — Господин велел вас не беспокоить, — сообщила молодая горничная, которую Сонхва раньше в замке не видел. На вопрос же о том, где сам Минги, получил вовсе неожиданный ответ: — Уехал ещё на рассвете. — Уехал? — Сонхва многого стоило сохранить сдержанный тон. — А куда направился? — Господин не сказал, но просил передать, что вернётся через несколько дней. «Несколько дней… Это сколько же?» Сонхва отпустил девушку, которая не могла больше ничего ему рассказать, и откинулся на спинку стула: прикасаться к принесённому завтраку — или скорее обеду — не было никакого желания. В обеденном зале, кроме него, не было ни одной живой души. Разумеется, за дверью дежурили несколько слуг, чутко дожидающихся, когда их позовут, но Сонхва был даже рад, что сейчас его никто не видит. Последние несколько дней слишком измотали его, чтобы теперь было хоть немного сил держать лицо. Он устало опустил локти на полированную поверхность стола и спрятал лицо в ладонях. — Ты ведь обещал, что сегодня мы всё обсудим, — одними губами проговорил омега, чувствуя, что ещё немного — и вчерашнее состояние вновь накроет его с новой силой. Чтобы хоть немного отвлечься, он рывком поднялся и вышел на открытую террасу соседнего зала. Эта сторона замка находилась практически на краю обрыва, кромка которого была обложена большими камнями, образующими своей ровной цепью что-то навроде ограды, и лишь в одном месте эта цепь была разорвана и давала возможность наблюдающему стоять практически над самой пропастью, в которой раскинулась непроходимая лесная чаща, своими густыми иссиня-зелёными просторами напоминающая море перед штормом — угрюмое и величественное. Одна из стен замка была полностью увита диким виноградом, напоминая пышную тёмно-изумрудную портьеру, под которой серовато-белый камень самой постройки практически невозможно было разглядеть. Этот виноград никто здесь не разводил специально, но растение настолько хорошо вписывалось в окружающую обстановку, что никто из владельцев даже не задумывался о том, чтобы вывести его. Несмотря на то, что сейчас была уже глубокая осень, и густая живая стена лишь в некоторых местах багровела первыми красными пятнами — пройдёт несколько недель, прежде чем все зелёные краски этого нерукодельного гобелена окончательно исчезнут, утверждая права осени. Сам замок располагался на одной из скал в самом начале каменной горной цепи, но даже это не слишком большое возвышение возносило его высоко над небольшим городком, раскинувшимся у её подножия. С террасы, на которую сейчас вышел Сонхва, города видно не было, лишь доносится его едва различимый шум — тихий и будто бы сонный. Всё, что сейчас видел перед собой омега — острые остовы скал, весело залитые ярким осенним солнцем. Сегодняшний день был совершенно не похож на вчерашний — мрачный и дождливый. Пускай на замковых стенах всё ещё висели мрачные знамёна, напоминающие о недавнем горе, но Сонхва казалось, что боль от потери близких людей сейчас была будто бы приглушённая, напоминающая уже затянувшуюся рану. Возможно, всё дело в том, что с годами они с родителями отдалились друг от друга, Сонхва не мог сказать наверняка. Просто сейчас все мысли были обращены совсем в другую сторону. А ещё он отлично понимал, что ему придётся смириться с мыслью о том, что жизнью его теперь будет управлять совершенно другой человек. Да, она вновь не принадлежит ему самому — никогда и не принадлежала, если задуматься. Наступит ли момент, когда будет принадлежать? Разве это возможно? Внезапный отъезд Минги только лишний раз доказывал, что ничего не поменялось. Ни единого объяснения, ни слова, которое могло бы подсказать о цели отъезда и уменьшить переживания. Ничего. Только одиночество теперь ощущается ярче, чем раньше. И от этого больнее. Стоя на открытой площадке, Сонхва бесцельно смотрел на то, как далеко-далеко над острыми вершинами кружат быстрые силуэты птиц, то и дело обрывается плавный полёт стремительной падью; как меж тёмных и мрачных разломов скал виднеется серебристая цепочка водопада — здесь его шума не слышно, но отчётливо видны драгоценные блики неудержимого потока; как в молчаливой долине, точно так же как и в виноградной стене трассы, уже желтеют, краснеют, горят осенним золотом деревья, словно отражают замковую стену, делая долину ещё больше похожей на океаническую гладь. Сонхва бесконечно любил это место, взрастившее его, как любящий родитель. Он много раз вместе со всей семьёй проводил вечера у этого самого обрыва, когда улыбчивая мать перебирала своими красивыми пальцами тонкие кружева, предназначенные для очередной бесполезной салфетки или новых перчаток. Когда всегда молчаливый отец даже за ужином не мог оторваться от бесконечной череды бумаг, а за его спиной всегда стоял слуга с равнодушным лицом и неизменной стопкой новых «неотложных» дел. Только они с Минги, тогда ещё совсем беспечные и ни о чём не задумывающиеся дети, носились по мощёной площадке, увлечённые новой игрой, которую сами же и придумали. Счастливое, беззаботное время, что теперь стало лишь воспоминанием. Воспоминанием, которое своей яркостью и счастьем делает только больнее — неужели это всё действительно было с ним? Сейчас поверить в это так сложно, сложно осознать, что радужные замки, которые строило когда-то наивное детское сознание, на деле оказались столь хрупки и уязвимы. Реальность так легко сломала их, обратив острыми, обильно смазанными горьким ядом осколками. Родители, которых он так любил, оказались равнодушными чужаками, заинтересованными лишь в своих собственных амбициях и увязшими в закостенелых правилах и общественном мнении — но теперь даже их не стало, пропала последняя иллюзия того, что в мире для него ещё была какая-то устойчивая опора. С братом они вдруг оказались связаны крепчайшей из связей, которую только можно представить, но при этом далеки друг от друга настолько, что не слышат слов, что могли бы всё исправить, даже если они будут выкрикнуты изо всех сил. Он не знает, что за страшная сила тяготит над судьбами людей и какими правилами она руководствуется в своих решениях, вот только почему-то кажется, что для его, Сонхва, нити выпало слишком много узлов и переплетений. Сможет ли он в этом разобраться? Под силу ли ему подобное? И что его ожидает потом? К чему ведёт этот путь? К счастью или очередной потере? И не проще ли всё закончить прямо сейчас? Сонхва быстро моргает, чувствуя, как на ресницах дрожат горячие капли, неохотно срываясь и рисуя дорожки на замёрзшей коже — он и не заметил, что прошло уже так много времени с того момента, как он вышел сюда, оперевшись рукой о дверную раму и слепо смотря на выученный на память пейзаж. Что за мысли он себе позволяет? Он ведь не настолько слаб, чтобы размышлять о столь малодушном поступке. Кажется, сознание сыграло со своим владельцем злую шутку — слишком много всего навалилось в последнее время, от чего усталость и апатия начали брать верх. Нужно было попытаться занять себя чем-то или развеяться, но Сонхва, будто на зло, не приходила в голову ни одна хоть мало-мальски подходящая идея. Мысли то и дело возвращались к внезапному отъезду Минги. Куда он уехал? Почему ничего не объяснил, ведь ещё вчера он обещал, что они обо всём поговорят. Этот разговор должен был произойти уже давно. Но они оба, привыкшие к тому, что почти всё в их жизнях живёт по мановению чужой воли, трусливо избегали решать что-то самостоятельно, теперь же всё разом переменилось. У Сонхва закрадывались мысли о том, что Минги просто оказался не готов поговорить о Связи серьёзно, ведь они последние несколько лет столь активно делали вид, что её не существует, что эта игра уже стала частью их жизни. Но омега быстро отбросил эту мысль. «Единственный, кто всё это время притворялся — это ты сам». Он медленно прошёлся по площадке террасы, присаживаясь на одну из каменных резных скамеек и откидываясь на спинку; холод всё ещё пробирался под не по-осеннему лёгкую одежду, но одновременно и будто бы отрезвлял сознание, помогая мыслить как-то неправдоподобно спокойно, почти безжалостно по отношению к самому себе — словно в назидание за недавнюю слабость. «Ты не дал ему даже шанса объясниться. Не был хорошим братом. Оградился словно от чужака. Так чего же ты хочешь теперь? О каких семейных узах размышляешь? Ты сам создал всё то, что имеешь теперь, и ни родители, ни Минги не имеют к этому никакого отношения. Ты отлично знаешь, что Связь не выбирает просто так. Знаешь, насколько сильна она между вами. Но всё равно с упрямством обиженного ребёнка отрицаешь её, отлично понимая, что делаешь больно. Ему. Себе. Кому от этого лучше? Всё, что дали твои старания — боль, и не больше. Сколько раз он пытался поговорить, объясниться, стать хоть немного ближе. А что получил взамен? Лишь холод и очередной приказ, да, именно приказ держаться подальше. И он слушался. Столько лет он потакал твоим упрямым капризам, и теперь, когда право всё решать перешло в его руки, как ты думаешь, каково будет его решение?» По телу словно пробежался озноб, а аквамариновые глаза невольно распахнулись от осознания. Внезапного и совершенно ясного. «Никто, никогда и ни при каких обстоятельствах не может запрещать Связь между истинными». Простая и древняя как мир истина. Пускай подобные пары были редкими, и едва ли на тысячу союзов в стране можно было найти десяток истинных, но, если альфа и омега оказывались специально соединены Связью, противиться их желанию быть вместе не мог никто. Проще говоря, если Минги изъявит желание взять в брак Сонхва, сказав при этом, что они — истинная пара, и лишь вопрос времени, когда будет проведена церемония, даже несмотря на то, что они родные братья. — Он… он не может так поступить… Сам не замечая, что говорит вслух, едва слышно прошептал Сонхва, до побелевших пальцев сжимая в руках резной край скамьи. Холодный и грубо выточенный камень больно впился в кожу, едва не разрывая её, но омега едва ли обратил на это внимание, полностью поглощённый своими мыслями. Минги и вправду был вправе так поступить, и даже если Сонхва попробует возразить — слово альфы весит в десятки раз больше. Горькая мысль о том, что он сам виноват в этом, делала только больнее. Сколько раз он отказывал брату даже в простом разговоре или совместной прогулке, сколько раз в карих глазах мелькала глухая обида на очередную колкость, брошенную исключительно с целью сделать больно, хоть как-то отыграться за то, в чём по сути Минги был совершенно не виноват. Разве он выбирал то, что родится альфой? Или из-за него сам Сонхва оказался омегой? Или же в том, что родители сосредоточили почти всё внимание на воспитании «наследника», а не одинаково уделяли время обоим сыновьям? Нет, разумеется, Минги ни в чём из этого не виноват, но Сонхва легкомысленно и просто отдал ему роль злодея. Возможно из-за того, что в силу возраста ещё не умел принимать зрелые решения, а может быть лишь потому, что так было действительно проще. Скинуть вину за все свои проблемы на кого-то, не особо задумываясь о том, к чему это всё может привести. Теперь же приходится иметь дело с последствиями. Вот только Сонхва, как и много лет назад, совершенно не знает, как поступать и кому верить. Если Минги действительно уехал в столицу решать вопрос о том, чтобы получить подтверждение, совершенно необязательное, на их брак — он ничего не может изменить. Оставалась последняя надежда на то, что это не так. Минги ведь обещал, что они поговорят. Быть может, произошло что-то непредвиденное, и ему пришлось срочно покинуть замок. Но почему тогда он не оставил никаких распоряжений или объяснений? Что такого срочного могло произойти, чтобы нельзя было хоть коротко передать прислугой цель своего отъезда? «А ты сам много объяснялся с ним? Когда пытался уехать учиться или же когда уговорил тётку забрать себя на время? Спросил ли ты его, что он тогда чувствовал? Помнишь, как трудно было вдали от пары, как сильно ощущалась чужая боль? Каково же было ему? И теперь ты думаешь, что он обязан тебе обо всём докладывать?» — всё так же безжалостно отрезал внутренний голос. Сонхва осознавал это. Прекрасно понимал, сколько боли причинил родному человеку, но непонимание и неизвестность пугали, не давали спокойно дышать. Вот только сделать хоть что-то он не мог. Всё, что ему оставалось — ждать возвращения альфы. Служанка сказала, что он должен вернуться через несколько дней, и Сонхва пообещал себе, что они обязательно поговорят. Давно уже следовало это сделать, но ведь как часто мы боимся решиться на то, что для нас нужнее всего. Вот только обещанные «несколько дней» затянулись почти на две недели. Две недели. Сонхва мог поклясться, что для него лично прошёл по меньшей мере месяц, а то и больше. Неизвестность и плохие предчувствия точили, будто волны прибоя о скалистый берег, вымывая почву из-под ног, не давая жить как раньше. Он не знал, когда в последний раз спал нормально, не просыпаясь по несколько раз за ночь, когда сквозь беспокойную дрёму ему казалось, что у замковой стены слышится топот копыт или же лошадиное ржание. Каждый раз покидая собственные комнаты, он быстро спускался по высокой лестнице, рискуя оступиться на каменных, пускай и покрытых тёмным ковром с дорогим узором, ступенях. Но каждый раз ожидания заканчивались ничем. Либо слуги удивлённо смотрели на него, неуверенно объясняя, что никакого экипажа у ворот замка нет, либо просто сообщали, что это привезли вещи для нужд замка или что-то в этом роде. Сон и аппетит точно покинули Сонхва. Он бесцельно бродил по длинным пустым коридорам, не находя себе места, и всё сильнее путался в собственных догадках и страхах. Ни книги, ни любимое хобби, ни вопросы, с которыми к нему обращался управляющий, не занимали его. Последнее, впрочем, сначала показалось странным, ведь раньше подобные дела решались исключительно отцом, а в его отсутствие — доверенным им человеком, а мать, которая по праву считалась владетельницей замка, ни разу, на памяти омеги, не вмешивалась. Сейчас же Сонхва ни разу не видел этого человека, а когда он спросил у управляющего, кого Минги выбрал своим помощником, то получил ответ, что брат никого не нашёл на это место, а старого помощника отца отпустил с приличным расчётом, отказавшись от его помощи. — Господин велел, чтобы по всем важным вопросам в его отсутствие я сразу же шёл к вам. Подобное сообщение лишь сильнее запутало. По сути, Минги доверил ему все дела семьи, но при этом не потрудился сообщить, куда и с какой целью отправляется. В голову тут же закрались сомнения о том, а собирается ли он вообще возвращаться. От этого и без того хрупкое внутреннее равновесие окончательно потеряло свою опору. Сонхва пытался полностью занять себя работой, читал и отвечал на письма, выслушивал просьбы и доклады управляющего, но стоило хоть на секунду отвлечься от всего этого, как мысли вновь переключались на свой прежний курс. К нему однажды даже подходил замковый доктор, справляясь о здоровье молодого хозяина, наверное, его подослал управляющий, который уже несколько раз спрашивал, хорошо ли Сонхва себя чувствует и не заболел ли. Но омега лишь вежливо отмахнулся от беспокойного старика, которого помнит ещё с детства, и сославшись на плохой сон, попросил дать ему какие-нибудь капли от нервов, так как слабость в последние дни и вправду стала для него обычным состоянием. Врач само собой так просто не отстал и всё же добился осмотра своего подопечного. Вот только Сонхва отлично знал, что старик ничего особого не найдёт, и оказался прав. Каким бы хорошим специалистом не был старый доктор, ни в одной его книге нет трактата о ранах души, которые порой иссушают человека быстрее и страшнее, чем чахотка или тиф. Так что всё, чего добился врач своим осмотром — лишь подтверждение слов Сонхва о его плохом сне, а ещё явном нервном расстройстве. Лекарство старик, само собой, дал, вот только лучше от него омеге ничуть не стало. Есть всё так же не хотелось, и каждый приём пищи становился лишь данью собственному упрямству и пониманию того, что он должен это делать хотя бы ради борьбы со всё более частыми головокружениями, которые всё чаще начали граничить с обмороками. Сон вернулся, но трудно было сказать, чего он приносил больше: пользы или вреда. Горькая на вкус микстура действовала быстро, легко заставляя тело расслабляться и засыпать, но сознание вовсе не подчинялось её действию. Лекарство не давало облегчения, оставляя Сонхва тонуть в собственных мыслях и переживаниях, придумывать всё новые и новые поводы для беспокойства. А когда приходили сновидения, они просто обращались чем-то мрачным и пустым, без единой яркой краски или знакомого образа. В них даже воздух, казалось, был пропитан серым туманом, точно в прозрачную воду вылили пузырёк с чернилами, которые постепенно окрашивали всё вокруг. Сонхва редко запоминал свои сны. Они были слишком размыты, наполненные чем-то непонятным и смазанным, но отчётливо пугающим, заставляющим беспомощно метаться в кровати без возможности вынырнуть на поверхность, не зная, как проснуться. В какой-то момент густой полумрак отчётливо сверкал стеклянными гранями, которые в одночасье давали понять, что бесконечная пустота вокруг мнимая. Её нет. А он сам — заперт внутри стеклянного куба, из которого не выбраться, как ни старайся, сколько не разбивай руки о толстые стенки — на них не появится и трещины, только боль будет ощущаться явственнее. Где-то там среди неясного полумрака виднеется чей-то силуэт, не разобрать кому он принадлежит, но Сонхва чувствует, что должен вырваться к нему, оказаться рядом, иначе он просто задохнётся, запертый точно в таком же прозрачном аквариуме, из которого нет выхода. Выхода не существует. И толстые стенки-стёкла лишь обжигают ледяным холодом, стоит приложить к ним ладонь, равнодушно сносят все попытки разбить их, безжалостно глушат очередной порыв докричаться. Только силуэт во мраке с каждым сном кажется всё тревожнее, всё более отчаявшимся в своём одиночестве. Он, в отличие от Сонхва, не пытается выбраться, не колотит что есть силы о практически невидимый барьер — лишь неподвижно стоит, повернув невидное в тумане лицо к Сонхва. Он смирился. Он согласен утонуть. Но от этого ужас только сильнее сковывает сердце, рождая в нём отчаянную тревогу. Нельзя сдаваться. Нельзя бездействовать, ведь ещё немного — и ядовитый туман просто утопит в себе. Аквариум обратится погребальным ложем для того, кого Сонхва не видит, но так страшно представить его исчезновение. И сон, нет, кошмар этот кажется бесконечным, насколько бы сильным не было желание из него вырваться. И лишь после того, как Сонхва решает прекратить пить выписанное доктором лекарство, у него получается наконец-то от этого избавиться. Уж лучше вообще не спать, как раньше, чем снова вернуться к тем ужасным химерам. Он снова не спит, отдыхая лишь тогда, когда измотанный переживаниями и тревогой организм просто заставляет своего хозяина уснуть. Эти короткие сны, больше похожие на обмороки, снова наполнены всё теми же пугающими образами, с той лишь разницей, что теперь Сонхва проще из них выбраться. Да, ему удаётся проснуться, но только в мире грёз он всё ещё заперт в четырёх неправдоподобно толстых стёклах, точно так же, как и человек, лица которого он всё ещё не смог разглядеть. Работа с бумагами или беседы с управляющим помогали ненадолго прийти в себя, но всё так же этот эффект был краткосрочным. Когда вторая неделя подошла к своему экватору, Сонхва отчётливо понимал, что, если Минги не вернётся в ближайшее время, он либо сойдёт с ума, либо однажды утром просто не сможет подняться с постели — собственная слабость уже начинала пугать и его самого. Помимо плохого самочувствия из-за бесконечного переживаний в последние дни, было совершенно очевидно, что добавлялось ещё и влияние Связи. Даже тогда, когда Сонхва сбежал к тётушке, он отчётливо чувствовал, что та его часть, которая была привязана к паре, страдает вдали от альфы. С годами же эта привязанность возросла в разы, и глупо было это отрицать. И теперь, когда Минги вдруг исчез, Сонхва в полной мере осознал, что имелось в виду под «зависимостью» от пары. Это оказалась отнюдь не цветистая фигура речи — а самый настоящий кошмар, почти болезненное состояние, которое словно иссушало, вытягивая жизненные силы и буквально требовало нахождения рядом с истинным. За столько лет Сонхва впервые ощутил на себе столь сильное влияние связи, но сделать с этим хоть что-то просто не мог. Раньше он противился этому куда успешнее, но теперь был слишком подавлен всем произошедшим, чтобы сопротивляться Связи с прежним усердием. У него не было на это сил. Он слишком устал. Когда Сонхва проснулся однажды утром после очередной наполненной пугающими сновидениями ночи, ему показалось, что в замке подозрительно тихо. Наспех накинув на себя халат, он чуть ли не выбежал из спальни, но лишь оказавшись за её дверью, понял, что это ощущение лишь мнимое. Возможно, сознание, ещё не до конца отошедшее ото сна, просто решило сыграть со своим хозяином злую шутку — замок жил своей обычной жизнью. По коридорам сновали занятые своими вечными делами слуги, во дворе деловито обсуждали свои планы рабочие, садовник со своими помощниками чем-то старательно звенел в дальней части двора. — Господин, вы сегодня рано проснулись, — рядом словно из-под земли вырос один из лакеев, от чего Сонхва испуганно вздрогнул, но всё равно умудрился сохранить спокойное лицо. — Завтрак будет готов через полчаса, не желаете ли пока выпить чаю? Омега рассеянно кивнул. У него не было никакого желания пить чай или тем более завтракать, но он всё так же пытался сохранять хоть какое-то подобие обыденности в своей потерявшей всякий порядок жизни. После завтрака к нему в кабинет как бы случайно заглянул старик доктор — само собой, этот визит был запланированным, ведь беспокойство мужчины о самочувствии молодого господина было совершенно очевидным, и он с завидным упрямством продолжал пытаться хоть как-то его исправить, время от времени то предлагая новые лекарства, то изменения в продуктах питания, то ещё что-то. На этот раз он, после очевидно притянутого за уши разговора о необходимости покупки некоторых новых приборов для него, что обычно решалось без какого-либо вмешательства со стороны хозяев замка, ведь старику давно уже было сказано, что тот может покупать всё необходимое для своей работы, он опять завёл разговор о самочувствии Сонхва. — Вы за последнее время ни разу не покидали стен замка, даже по его территории не гуляли. Нахождение на свежем воздухе пошло бы вам на пользу. С каждым днём вы становитесь только бледнее и слабее, я уж и не знаю, что с вами делать. — Вы преувеличиваете, — уже почти привычным жестом отмахнулся омега. — Просто плохие сны. Думаю, что скоро это всё закончится, — в дверях показалась фигура управляющего, и Сонхва ухватился за возможность наконец-то отвязаться от упорного старика. — Извините, мне нужно работать. — Всё-таки, вы меня совершенно не хотите слушать, — со вздохом поднялся тот, приветственно кивая вошедшему. — Что же, к сожалению, вы больше не тот маленький мальчик, который послушно выполнял все указания старого доктора. Не загружайте его слишком сильно, — обратился он уже к управляющему, а затем вновь повернулся к Сонхва. — И всё же послушайте меня, молодой человек. Погода в последнее время стоит замечательная, и я вам настоятельно рекомендую отложить дела хоть ненамного. Пешая прогулка или конная — уделите этому немного времени. После этих слов он с поклоном покинул кабинет, оставляя Сонхва и управляющего наедине. Сонхва с облегчением выдохнул, склоняясь над принесёнными бумагами, когда рядом послышался неуверенный голос. — Не сердитесь на старика, он просто выполняет свою работу. — Я знаю и ничуть не сержусь, — омега устало откинулся на спинку кресла. — Почему бы вам и вправду не развеяться немного и не съездить, к примеру, в охотничий домик? У местного смотрителя наверняка накопилось много вопросов, а господин Минги уже давно там не бывал. Что скажете? Сонхва неопределённо пожал плечами, при воспоминании о брате по спине тут же словно пробежал холодок, и понадобилось немало сил, чтобы вновь сосредоточиться на бумагах в собственных руках. После того, как управляющий ушёл, Сонхва ещё остался некоторое время сидеть кабинете. В мысли снова возвращалась уже ставшая привычной тревожность. Длинные нервные пальцы бездумно крутили лёгкий нож для вскрытия конвертов — тонкий и изящный, с платиновой вязью семейного герба на рукояти, выполненной из минерала прозрачного, почти аквамаринового оттенка. Сонхва не помнит, чтобы у отца были такие вещи, значит этот нож был выполнен специально на заказ нового хозяина, скорее всего уже давно, и теперь он вместе с остальными письменными принадлежностями занял своё место на этом столе. Отец предпочитал более тёмные и безликие вещи вокруг себя, а потому Сонхва с детства запомнил это. Теперь же среди знакомых когда-то мелочей начали появляться новые, принадлежащие молодому хозяину замка. Минги, так же, как и отец, отдавал предпочтение минимализму, но в каждой детали всё равно теперь читался странный, неуловимый смысл, который словно должен был не оттенять величие своего хозяина, а напоминать ему о чём-то важном. Аквамариновые грани рукояти тускло ловили яркий солнечный свет, который врывался из окна, не закрытого тяжёлыми шторами. Сонхва наблюдал, как белёсые блики весело скачут по чёрной поверхности стола, не думая ни о чём и полностью уйдя в созерцание. С самого начала он чувствовал, что это место его успокаивает, но сегодня этот эффект словно усилился, и казалось, что ещё немного — и он просто уснёт в широком кресле, пригревшись на удивительно тёплом для октября солнце. Полупрозрачные глаза внимательно следили за витиеватым узором, который, не прерываясь, словно перетекал в отточенную до опасного блеска рукоять. Мысли в голове неожиданно заметались, словно потревоженные чем-то. Каким-то мрачным порывом. От чего красивая вещь тут же выпала из рук, звонко стукаясь о полированное дерево. Сонхва чуть ли не подорвался на месте, теперь смотря на безобидный нож почти с ужасом. О чём он только что подумал?! — Мне и вправду стоит отдохнуть, — проговорил вслух, словно звук собственного голоса мог прогнать то страшное решение, которое неожиданно выплыло из глубины сознания. Спустя пять минут конюх уже готовил карету для выезда — на то, чтобы скакать в охотничий домик верхом Сонхва не решился, чувствуя, что лошадь легко может скинуть его у первого же попавшегося горного ущелья, или же он сам свалится, не удержавшись в седле. Раньше он любил кататься верхом, но сейчас для этого занятия было не лучшее время. Дорога заняла чуть больше двух часов, и чем ближе было к конечному пункту, тем отчётливее Сонхва ощущал какое-то странное волнение. Он не часто был в этом месте. Негласно в их семье считалось, что охотничий домик — это место, принадлежащее Минги и его времяпрепровождению, ведь именно там альфа пропадал так часто. И в большинстве случаев это совпадало с теми днями, когда у Сонхва должна была начинаться течка, но родители не придавали этому особого значения, думая, что молодому организму было просто тяжело справляться со слишком сильным запахом брата. Отчасти они были правы: Минги действительно было тяжело, ведь с ним под одной крышей, пускай и в практически противоположном крыле замка, находился течный омега. Его омега. Истинная пара, тяга к которому и в обычные дни стоила парню практически всей его выдержки и с каждым годом становилась только сильнее. Сонхва отчётливо помнит, как в первые месяцы после определения сущности Минги смотрел на него мутным, почти диким взглядом. К счастью, родители были слишком увлечены разбором новых дел, связанных с тем, что их младший сын оказался альфой. Потому ни мать, ни отец не заметили, как дрожали пальцы Минги, стоило Сонхва оказаться рядом, как зрачок почти затапливал медовую радужку, заставляя омегу невольно чувствовать себя под прицелом, как чуткий нос втягивал манящий запах. Но Сонхва всё это видел. Замечал, как изменилось поведение младшего, как ранее спокойные и размеренные движения теперь стали резкими, плавными, словно у хищника на охоте, уже изготовившегося вцепиться в горло своей жертве. И лишь со временем Сонхва осознал, кто именно был предназначен стать этой самой жертвой. Сначала омега был слишком подавлен тем, что родители так много внимания начали уделять статусу брата, а о нём самом словно забыли. Это понимание настолько глубоко вонзилось в сердце, что даже изменения в собственном организме он заметил не сразу. Лишь когда течка началась раньше положенного строка почти на два месяца, Сонхва понял — что-то не так. Мать, само собой, забеспокоилась подобной новости, но вызванный из города врач (замковый эскулап не считал себя достаточным специалистом в омежьей природе) не нашёл никаких отклонений. Родителей он успокоил, что «молодой человек совершенно здоров и не стоит беспокоиться. Просто в силу юного возраста цикл иногда может сбиваться». Взрослые в ответ понимающе покивали головами и оставили сына, как это обычно бывало в таких ситуациях, на попечение нескольких приближённых слуг, которых Сонхва, впрочем, уже привычным образом вскоре отослал от себя, так как не хотел, чтобы хоть кто-то в мире видел его в таком состоянии, и в случае чего велел время от времени сообщать родителям, что с ним всё в порядке. То ли слуги действительно так убедительно врали, то ли родители всё знали и просто не стали настаивать на своём — но к Сонхва в такие дни обычно никто не лез, зная, как он болезненно воспримет своё, казалось бы, естественное для омеги поведение. Так что пускай течка и началась раньше обычного, но ничего нового с собой не принесла. Сонхва знал, что со временем должно стать хуже, но в начале состояние почти не отличалось от обычного, если не обращать внимание на лёгкую слабость и несколько повышенную чувствительность кожи, так что немного полежав ванной (в такие дни он согласен был провести в воде хоть всё время, лишь бы вымыть из себя те стыдные доказательства того, что предательское тело жаждет чужой близости), он накинул на себя лишь длинную рубашку, не особо заботясь о том, чтобы застегнуть её до конца. Всё равно через несколько часов даже мягкая хлопковая ткань станет слишком сильным раздражителем, ну а пока можно было немного отдохнуть и занять себя чем-то, пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей и ощущений. В комнате было тепло, потому одной рубашки казалось вполне достаточно, чтобы чувствовать себя комфортно, насколько это вообще возможно в его состоянии, так что, захватив со стола недочитанную книгу, Сонхва спокойно устроился в глубоком кресле, ища место, где остановился ранее. Не сказать, что игнорировать собственную природу было слишком уж легко, но парень вполне успешно умудрялся первые пару дней контролировать себя, пока омежья сущность окончательно не перехватывала всё на себя, пользуясь тем, что чем дальше, тем слабее было сопротивление и сильнее тело сходило с ума. Вот спустя час бесполезных попыток сосредоточиться на смысле прочитанного Сонхва понял, что помимо сбоя во времени цикла, происходит что-то ещё. Никогда раньше в первый же день чувствительность не была столь сильной, а мысли не путались с такой поразительной скоростью. Упрямо уставившись в ровные строки, спустя ещё пятнадцать минут Сонхва понял, что эта попытка отвлечься провалилась с треском. Хотелось снова улечься в ванну и не вылезать оттуда до самого последнего дня этих мучений. Мягкая ткань рубашки, точно нарочно, тёрлась о чувствительную кожу, вызывая желание как можно скорее избавиться от неё и наконец-то удобно улечься на мягких простынях кровати — наверняка прохладных, но Сонхва знал, что это лишь ненадолго подарит телу облегчение, вызовет приятную дрожь, которая спустится будоражащей волной вдоль разгорячённого тела, оседая сладким осадком где-то внутри, заставляя желать большего. Больше прикосновений. Больше ласки. Что угодно, лишь бы получить облегчение, хоть ненадолго удовлетворить то пламя, что горит внутри, напоминая лесной пожар — неудержимый, стихийный, плавящий кости и не оставляющий и шанса на спасение. Сонхва ненавидел эту часть себя. Её слабость и порочность. Её силу, куда более коварную и опасную, чем сила разума. Она так легко подчиняла себе, обещая подарить звёзды под закрытыми веками, обещая наслаждение, но в результате лишь безжалостно сжигала, празднуя очередную победу и обращая в пепел чужое сопротивление. Единственное, что его ещё радовало — он всё ещё не сдался окончательно и не пошёл на близость с альфой, каким бы отчаянно сильным не было желание, как бы больно не было порой из-за отсутствия рядом того, кто мог так просто всё исправить. В тот день эта потребность чувствовалась как никогда отчётливо. Словно сущность внутри наконец-то нашла того, кого так сильно ждала, о ком маялась все эти годы. Сонхва не понимал, что с ним происходит. Да, врач сказал, что это обычная течка, пускай и раньше положенного срока, но почему тогда так мучительно? Отчего губы пересыхают так сильно и словно горят без такого необходимого прикосновения? Чтобы чужие, наверняка горячие и влажные, смяли в быстром поцелуе, глубоком и порывистом, без каких-либо разговоров и ненужных фраз. Чтобы широкие ладони прошлись вдоль тела, оглаживая чувствительные места и срывая несдержанные стоны. Почувствовать рядом живое тепло, которое, слившись в единое с его собственным, наконец-то даст шанс переродиться в этом пламени, становясь по окончанию этого безумия не просто горсткой пепла, а почувствовать за спиной раскрывшиеся крылья. Свободу. Полёт. Омега понимал, что, если бы рядом был этот самый КТО-ТО, он бы просто сдался ему, позволяя делать с его телом всё, что заблагорассудится. Лишь бы только наконец-то утолить эту жажду. Почувствовать принадлежность. Довериться чужой силе. Возможно, это бы помогло ему наконец-то приручить эту часть себя, стать с ней единым целым. Вот только Сонхва понимал, что, кажется, ещё совершенно к этому не готов. К тому же сейчас он вновь один на один с самим собой, со своими собственными демонами. Хорошо это? Плохо ли? Сонхва затрудняется сказать. В одном он уверен наверняка: это тяжело. Тяжело противостоять своему же собственному телу, когда желание плавит не только кожу, но и саму мысль, рассудок. И так сладко сдаваться этому безумию. Книга, сначала по рассеянности отложенная на край кресла, теперь и вовсе падает, с глухим звуком ударяясь о застеленный ковром пол. Этот негромкий звук легко тонет в вязкой тишине, в шепчущем шорохе ветра, перебирающего белый длинный тюль у приоткрытого окна, в первом несдержанном выдохе, где смирение и нетерпение пытаются затопить друг друга. Сонхва не думает о том, чтобы добраться до кровати — тело ощущается точно ватное, и едва ли уже получится сделать и пару шагов. Он лишь сильнее заваливается в мягком кресле, откидывая назад шею и прикрывая глаза, одна нога остаётся полусогнутой и под ней чувствуется мягкая обивка, вторая же соскальзывает вниз, и стопа легко тонет в длинном ворсе. Между бёдер уже чувствуется влага, но парень всё ещё старается игнорировать это. Дрожащие руки слегка неуверенно, словно ещё держа последнее сопротивление, ведут отрывистую дорожку от шеи к линии ключиц, и эта незатейливая, считай невинная, ласка легко заставляет дыхание сбиться ещё больше — слишком остро ощущается каждое прикосновение. Сонхва уже сожалеет, что ранее застегнул несколько пуговиц на рубашке, как и вообще о том, что её надел. Маленькие перламутровые кругляши, точно издеваясь, выскальзывают из непослушных пальцев, рождая внутри нетерпеливое раздражение, почти обиду на, казалось бы, сущий пустяк. Несколько бесконечно долгих секунд уходят на то, чтобы полы рубашки наконец-то разошлись в стороны и, пускай ненадолго, но кажущийся прохладным воздух комнаты немного остудил уже покрытое испариной молодое тело. Вот только ему едва ли удастся снова охладить лихорадочные мысли в голове. Да и можно ли это назвать мыслями? Обрывки. Невнятные клочки, сплошь состоящие из лихорадочного сумбура. Руки наконец-то проходятся по высоко вздымающейся груди, рисуя невидимые эллипсы на нежной коже, всё уменьшая их диаметр, пока пальцы наконец не мажут по чувствительным горошинкам сосков, заставляя поспешно прикусить нижнюю губу в попытке заглушить уже готовый сорваться стон. Этого мало. Отчаянно мало. Сонхва поднимает одну руку к лицу, смыкая губы на среднем и указательном пальце, неглубоко засасывая их и обильно покрывая уже ставшей более вязкой слюной. Он не спешит их вытаскивать, втягивая сильнее и лаская языком, пока другая рука уже смелее играется то с одним, то с другим соском, трепетно оглаживая ареолы или же пощипывая уже затвердевшие бусинки. Вдохи и выдохи всё более сорванные и быстрые. Тонкое, подтянутое тело сладко изгибается, несдержанно отвечая на каждое новое прикосновение и изнывая от того, что этого недостаточно. Нужно больше. Нужно чтобы рядом был кто-то ещё. Чтобы на груди смыкались не собственные непослушные пальцы, а чужие губы, чтобы посасывали, прикусывали, втягивали между влажных губ. Чтобы сильные руки сжимали тонкие бёдра, притягивали ближе по смятым простыням. Чтобы чувствовать твёрдый член между испачканных смазкой половинок. Омега безотчётно подаётся тазом вперёд, повинуясь фантомным прикосновениям. Собственные пальцы наконец-то выскальзывают из припухших губ, от чего следом коротко тянется полупрозрачная ниточка слюны, быстро обрываясь и стекая несколькими прозрачными каплями по острому подбородку. Сонхва уже мало соображает из того, что творит. Пока одна рука всё ещё ласкает грудь, лихорадочно перемещаясь то на чувствительную шею, то снова возвращаясь вниз, вторая опускается на подрагивающие мышцы живота, оставляя смазанный влажный след чуть ниже пупка, а затем и вовсе накрывает уже давно вставший член. Но это не то. Парень лишь разочарованно выдыхает, несколько раз пройдясь по всей длине, размазывая предэякулят по напряжённой плоти — он отлично знает, что всё это не принесёт долгожданной разрядки, поэтому, мягко огладив покрасневшую головку ещё раз, он заводит кисть ещё дальше. Течка только началась, а потому пальцы входят не слишком легко. Приходится начинать с одного, осторожно оглаживая упругие стеночки, пока те не растянутся достаточно, чтобы к ним добавить ещё один. И лишь спустя некоторое время внутри омеги уже свободно могут двигаться три пальца. Тело понимает, что его лишь обманывают, лишая необходимой близости с альфой, но не реагировать на необходимые сейчас действия просто не может. Вдоль позвоночника спускается сладкая дрожь, оседая внизу живота и приближая к долгожданному наслаждению. Сонхва уже несдержанно стонет, и этот звук постыдно смешивается с негромким хлюпаньем — смазки уже выделяется достаточно, чтобы даже три пальцы входили легко, а рубашка уже наверняка давно испачкалась, вот только сейчас омеге, обычно столь сильно следящим за чистотой и порядком, нет до неё абсолютно никакого дела. Всё ещё не прекращая движений пальцами, он опускает вторую руку на истекающий член, срываясь наконец-то на необходимый темп. Запах течного омеги в комнате становится совершенно отчётливым, почти оглушающим. Сонхва знает, что в обычной жизни он пахнет костровым дымом с примесью чего-то сладкого - свежих цветов акации. Насколько же сильным этот запах становился в течку? Лишь на самом краю сознания теперь кажется, что чувствуется в нём какая-то горечь, точно где-то в углу комнаты кто-то бросил охапку свежесрезанной полыни в цвету. Но Сонхва едва ли обращает на это внимание, когда по телу наконец-то разливается желанное наслаждение. Юноша, тяжело дыша, вновь расслаблено чуть ли не укладывается в кресле, чувствуя, как подрагивают кончики пальцев. Как сладко это сумасшествие. Лишь запах полыни всё ещё неуловимо витает по комнате. Такое случилось только в первый день течки, все остальные прошли как обычно, и эфемерный аромат больше не появлялся, а когда Сонхва привёл себя в порядок и в один из вечеров спустился на совместный ужин, он узнал, что Минги уехал в охотничий домик на некоторое время. И лишь по его возвращении Сонхва вновь почувствовал, как обоняние дразняще щекочет знакомый аромат. Так похожий на его собственный, но среди дымных густых ноток отчётливо угадывалась не цветочная сладость — горькая сизая полынь, целыми озёрами которой заросла долина, раскинувшаяся с одной стороны у подножья замковой скалы.