aquarium

Воспоминания рассыпались точно разорванное ожерелье, стоило карете наконец-то остановиться. Сонхва не сразу понял, что они приехали — он всё ещё вспоминал поведение брата в те дни. То, как он часто начал уезжать из замка, оправдываясь перед родителями, что нашёл для себя новое увлечение в виде охоты. Отец, само собой, был только рад столь благородному занятию и всячески поощрял это, раз за разом подыскивая для младшего сына какие-нибудь редкие ножи или же другие предметы охотничьего обихода, которым могла позавидовать любая коллекция. Минги, само-собой, с благодарностью принимал их, но вместе с отцом они практически не выезжали вместе в домик, ведь старший был полностью погружён в свои заботы, а Минги никогда не настаивал — может потому, что понимал занятость родителя, может потому, что она ему была только на руку. Сонхва не знал точной причины, он, как и мать, никакого интереса к этому не питали, к тому же у омеги и так хватало проблем помимо этого. Он мог поклясться, что в тот день запах брата был совершенно отчётливым, словно он сам находился рядом — и мысль об этом прогоняла по коже невольную волну мурашек. Сонхва помнил, как сладко горчили на языке нотки полыни, каким сильным было желание и как мучительно прошли все остальные дни течки, когда даже тень этого запаха исчезла, словно и не было его. Лишь после того, как этот ад закончился и омега вновь начал чувствовать себя относительно хорошо, для собственного спокойствия он всё же расспросил нескольких слуг, которые должны были находиться неподалёку на случай, если что-нибудь понадобится. И каково же было его удивление, когда те сказали, что Минги действительно приходил. «Молодой господин хотел с вами поговорить. Я передал, что вы велели никого не пускать, но… — труся отвечал мальчишка-лакей, бледнея под строгим взглядом Сонхва, — что я мог возразить ему? Он выглядел так, словно если я попытаюсь его остановить, он меня из окна выкинет, к тому же… Он ведь ваш брат…» «Вот именно! Он мой брат!!!» — хотелось закричать Сонхва со всей мочи, но он тогда лишь молча развернулся и ушёл, оставляя в покое уже совершенно растерявшегося парня. Тот и вправду не имел никакого права препятствовать Минги, ведь не более чем за неделю до этого состоялся торжественный приём, на котором со всеми возможными почестями был объявлен его статус не только альфы, но и наследника. И пускай Сонхва хоть триста раз приказал слугам никого не пускать, слово Минги весило куда больше. Но в тот день альфа так и не зашёл к нему. Быть может он и вправду хотел просто поговорить, но подходя к комнате почувствовал запах течного омеги и решил уйти? Сонхва чувствовал благодарность к нему за это, ведь если бы он тогда не сдержался… кто знает, что могло произойти. С того времени прошло много лет, но сейчас Сонхва впервые оказался в месте, которое стало для брата своеобразным убежищем, почти спасением для них обоих. Аккуратный трёхэтажный особняк был мало чем похож на строгий родовой замок. Ровные стены из чёрного камня были до половины закрыты вьющимися розами и хмелем, от чего тяжёлые светло-зелёные шишки и нежные бутоны застилали дурманящим ароматом почти всю округу. Несколько балконов, выходящих на эту сторону, были также увиты этими растениями, и прибывшый задавался вопросом о том, как местные обитатели ещё не сошли с ума от такого навязчивого и тяжёлого запаха. Выходя из кареты и осматривая округу, Сонхва невольно ловил себя на мысли, что ему здесь нравится, даже несмотря на духоту. Осень словно ещё не добралась до этого места, и окружающий особняк лес пестрел всеми оттенками зелёного, от бледно-салатового до тёмно-изумрудного, почти уходящего в чёрный, лишь если присмотреться, можно было заметить первые мазки жёлтого на этом ещё по-летнему живом полотне. Кроны деревьев срослись, а точнее сплелись, настолько плотно, что практически не пропускали солнечный свет, а потому и горной гряды, что возвышалась на севере, и где находился замок, отсюда видно не было. Охотничий домик словно был спрятан от внешнего мира в плотном зелёном коконе, который не пускал сюда никого постороннего и тщательно охранял своих обитателей и их тайны. Небольшой дворик перед домом, вопреки обычному, не был мощёным, а представлял собой простую просторную лужайку, впрочем, явно ухоженную и вычищенную от сора, веток и опавших листьев. Сонхва оглядывал всё вокруг, пока кучер отводил лошадей куда-то за здание, и вскоре с той же стороны показался пожилой мужчина с аккуратной седой бородой и поношенном, но явно свежевыстиранном сюртуке. — Приветствую вас. Я местный смотритель Вебер, вы ведь молодой господин Сонхва, я прав? — учтиво опуская голову, осведомился мужчина, и омега сначала удивился такой прозорливости, но затем сообразил, что это скорее всего кучер рассказал старику, кто и зачем приехал. — Здравствуйте, — Сонхва тоже приветливо улыбнулся, от чего на бледном лице мелькнула тень лёгкого румянца. Старик ему почему-то понравился, и с ним не хотелось казаться строгим, как с остальными — что-то в его внешности или же поведении словно располагало к себе. — Да, всё верно. — Рад знакомству, — смотритель вновь немного поклонился. — Мы очень рады, что вы наконец-то почтили нас своим присутствием, но… прошу простить мне мою бестактность, но молодому господину стоило предупрепредить нас о своём визите. Мы бы подготовили вашу комнату и позаботились про обед — вы наверняка проголодались с дороги? В ответ на это Сонхва лишь отрицательно покачал головой. — Не стоит беспокоиться. Я не голоден и не собираюсь здесь оставаться надолго. Наш замковый управляющий сказал, что у вас есть некоторые вопросы, и я решил немного проехаться и заодно узнать, что произошло. — Но… — Вебер явно растерялся, и на его лице промелькнуло замешательство. — Извините, возможно, произошла какая-то ошибка, у нас здесь всё хорошо, и вам не следовало так утруждать себя — все вопросы обычно решаются при помощи писем, и я бы ни за что не позволил себе просить господина приехать только потому, что не справляюсь со своими обязанностями, а в случае необходимости — явился бы сам. Глядя на то, как переполошился старик, Сонхва тоже слегка растерялся. Но это состояние довольно быстро прошло — очевидно, замковый управляющий и доктор таки умудрились заставить его покинуть замок, пускай и под таким дурацким предлогом. На несколько секунд омега и вправду разозлился на то, что его провели, как неразумного ребёнка, но это состояние быстро прошло. За два часа в дороге, когда за окнами стремглав мельтешил пейзаж, не давая сосредоточиться на чём-то конкретном, он и вправду немного отдохнул, и теперь голова уже не казалась такой же тяжёлой, как с утра, а мысли почему-то были на удивление спокойны, словно затаились. Так что омега быстро успокоил старого смотрителя и заверил его в том, что всё в порядке. — Я вернусь домой чуть позже, а пока, раз уж мне пришлось здесь побывать, я хотел бы осмотреть охотничий домик. — Как пожелаете, — немного пришёл в себя Вебер, отдуваясь и вытирая высокий лоб помятым платочком. — пройдёмте со мной. Он вежливо пропустил Сонхва вверх по широким ступеням тёмно-коричневого камня, а затем один из местных слуг почтительно открыл перед ними дверь. Дом явно уступал пышности и величественности родового замка, ведь тот был создан для того, чтобы подчёркивать статус своих хозяев, их высокое положение и престиж фамилии. Главной же задачей этого места было дарить своему владельцу умиротворённое спокойствие и тишину, прятать от вечных сует жизни. От управляющего Сонхва узнал, что дом этот был построен ещё его прадедом, который страстно увлекался охотничьим делом. Омега смутно вспоминал ворчливые рассказы бабки о том, что её отец чуть не прогулял в «своих охотничьих забавах всё семейное богатство, и если бы его жена не взяла все дела в свои руки, то ни тебе, мой милый Хва, ни твоему отцу, моему сыну, не досталось бы и гроша». Эта история, само-собой, не была известна старому смотрителю, и омега благоразумно не стал упоминать её, когда тот рассказывал о том, как долго строилось это поместье и сколько средств в него было вложено. И всё же, во сколько бы не обошлось строительство этого дома, его комнаты казались обычными простушками в сравнении с пышными замковыми залами, где всё сияло позолотой и перламутром, где только люстра в малом обеденном зале была размером с местную прихожую, а ковры, которыми обычно стелили пол в главном бальном зале наверняка могли бы просто покрыть всю площадку перед домом. Но Сонхва всё равно неумолимо подкупала эта строгая простота, которой была пропитана каждая деталь, каждая стена в этом месте. Неширокие коридоры практически без окон, на стенах которых весело горели канделябры — слуги уже успели их зажечь, когда узнали о желании хозяина осмотреть дом; небольших размеров столовая, бильярдная и гостиная, которые и составляли весь первый этаж, здесь же находились и комнаты прислуги, но Сонхва это не особо интересовало. Он со странным умиротворением бродил по пустым комнатам, рассматривая аляповатые гобелены на стенах, резные деревянные шкатулки и, что удивительно, совершенно немногочисленные трофеи, коими, по идее, должны были быть увешаны все стены. Когда же он спросил об этом управляющего, тот почему-то посмотрел на него долгим взглядом и сказал: — Господин Минги не особый любитель охоты, — тон его словно разом утратил прежнюю весёлость, с которой он рассказывал ранее, а взгляд выцветших стариковских глаз будто стал строже. Сонхва не нашёлся, что на это сказать — они как раз вышли в просторный коридор, в котором, в противовес первому, окон оказалось куда больше, и тусклый свет, который всё же пропускала густая листва, свободно лился через чистые стёкла. — На этом этаже находятся спальни для гостей, а за поворотом — ваша личная комната и комната господина Минги, слева-направо, — голос старика вновь зазвучал как прежде, и Сонхва предположил, что тот серьёзный тон ему просто послышался. — Я думаю, что вы бы хотели осмотреть их самостоятельно, — продолжил он, когда они повернули, и перед омегой действительно оказались две совершенно одинаковые двери. — Я вас оставлю ненадолго, — старик вновь учтиво поклонился, но не успел сделать несколько шагов, как замер и вновь позвал. — Прошу меня простить, — он снял с пояса большую связку и отделил от неё небольшой серебряный ключ искусной работы. — Быть может, вы захотите осмотреть и комнату господина на третьем этаже, я лично убираю её, и остальным слугам в неё запрещено входить, поэтому она находится под замком. — Ещё одна комната Минги? — Сонхва неуверенно принял ключ, и на миг показалось, что серебро обожгло кожу, от чего омега невольно сжал ладонь в кулак. — Но он… — Господин Минги много раз приезжал сюда в одиночестве… в дни, когда считал, что обязан оградить от себя того, кого любит всем сердцем, — взгляд старика вновь стал серьёзным. — Он много раз мечтал привезти сюда этого человека, подготовил для него лучшую из комнат в доме, раз за разом всё меняя в ней и не зная, как ещё угодить ему. Вот только он так и не решился, и каждый приезд неизменными его спутниками были лишь воспоминания и сожаления… Я уверен, что, если бы этот человек однажды приехал вместе с ним, господин Минги хотел бы, что он увидел всё… узнал, сколько всего накопил в себе этот дом за многие годы. Прошу меня простить. Старик вновь поклонился и вскоре скрылся за поворотом, тогда как Сонхва всё ещё стоял посреди коридора, не находя в себе силы, чтобы разжать ладонь, хоть острые зазубрины на холодном металле больно впивались в кожу. «Он знает?» Глупо было убеждать себя в обратном. Когда Минги рассказал этому старику о том, что они истинные? И знает ли об этом ещё кто-то? Судя по словам о том, что в запертую комнату не заходит никто кроме смотрителя, прочие слуги не посвящены в эту тайну, но… почему Минги рассказал о Связи именно этому человеку, и вообще хоть кому-то? Или же ему просто нужен был тот, с кем можно было поделиться, или хотя бы излить то, что так сильно терзало душу. С Сонхва они практически это не обсуждали, так можно ли было обвинять брата в том, что он просто попытался хоть как-то облегчить свою участь? Думая об этом, омега без разбору повернул ручку двери, которая находилась слева. По словам управляющего, эта комната была изначально подготовлена именно для Сонхва, но омега всё равно оказался не готов к тому, что, переступив её порог, он окажется в помещении практически идентичном тому, в котором он жил в замке многие годы. Расположение рабочего стола, постели, комодов с книгами, диванов и кресел — вся мебель была расставлена в том же порядке, что и в его личных покоях, даже породы дерева, из которых та была выполнена, были идентичны, лишь тяжёлые рамы окон и дверные проёмы отличались от замковых, да ещё некоторые мелочи, которые сразу не бросались в глаза, но всё прочее… омега так и замер у дверей, растерянно сжимая пальцы на резных ручках и беспокойно оглядываясь вокруг. — Что же это? Сонхва простоял в этом оцепенении больше минуты, всё пытаясь понять, как Минги удалось воссоздать всё настолько точно? Книги на полках в большинстве своём были теми же, что любил читать старший. На столе, выполненном из тяжёлых дубовых пород, письменные приборы находились ровно в том же порядке, как любил их раскладывать Сонхва, а у увесистого пресс-папье, выполненного из цельного куска тёмно-зелёного нефрита, точно так же, как и дома стояли неизменные песочные часы — старательно начищенное золото весело ловило блики из окна, а белые песчинки внутри напоминали хрустящий снег. Омега рассеянно перевернул часы и в комнате тут же послышался едва различимый шорох. Хва в каком-то бессилии опустился в кресло у стола, вороша волосы и всё не прекращая попытки найти различия между этой комнатой и его собственной — как в детских головоломках, где нужно различить две практически одинаковые картинки, на которых рознятся лишь крошечные детали. Рисунок на наволочках. Цветы в вазе. Орнамент в канделябрах. Оттенок ковра. Чем дольше, тем отчётливее ощущение, что он сходит с ума. Сколько же времени понадобилось Минги, чтобы воссоздать всё это? Зачем он всё это делал? Для чего? Но незачем было искать ответ, ведь тот был озвучен даже раньше, чем появились эти вопросы. «Он много раз мечтал привезти сюда этого человека, подготовил для него лучшую из комнат в доме…» Это всё было создано только для него самого. Он столько лет отвергал свои и чужие чувства, упрямо строя между ними стену и пресекая любые попытки достучаться через неё. Что же оставалось Минги? Насколько ему было больно все эти годы, когда даже обычные разговоры один на один можно сосчитать на пальцах? Когда любое твоё действие в отношении человека, с которым связан столь сильно, расценивается как угроза. Когда на самое обычное приветствие в ответ получаешь лишь испуг в родных глазах и ожидание подвоха. Они много лет не дарили друг другу подарки, не разговаривали о том, что на самом деле беспокоит, не пытались объясниться. Из-за того, что Сонхва с самого начала столь рьяно защищал свои границы, он даже не задумался о том, что лишь вредит этим им обоим. А Минги? Что он сделал плохого? Причинил боль? Унизил или оклеветал? Нет. Ничего из этого. Единственное, что он себе позволил — отчаянные попытки удержать рядом. Всеми доступными ему средствами… или не всеми? Он ведь мог рассказать всё родителям. Или даже в прошлом году, когда стал совершеннолетним и обрёл право самостоятельно выбирать для себя пару. У него было столько шансов присвоить себе Сонхва. С его согласием или без — он мог это сделать. Но он не пошёл на это. Столько времени он был единственным, кто действительно уважал выбор пары. Пускай порой срывался. Пускай позволял себе колкости, но разве сам Сонхва ограничивал себя в средствах? Он сам хоть раз думал о том, какую боль могли приносить его слова? Сколько раз он бежал? Сколько раз гнал от себя того единственного, кому был нужен на самом деле… кто нуждался в нём сильнее всех. И что теперь? Теперь он уже в который раз осознаёт, что совершенно не знает Минги, человека одной с ним крови, свою истинную пару, которая по странному капризу судьбы выросла с ним под одной крышей, была воспитана теми же людьми, что и он сам, но… кто он на самом деле? Что любит больше всего? Чем увлекается и что ненавидит? Какие мысли прячутся в глазах цвета янтаря? И есть ли смысл теперь пытаться изменить хоть что-то? На нетвёрдых ногах Сонхва поднялся с места, где сидел. Справа была ещё одна дверь, но заглядывать туда не было никакой нужды — он знал, что там увидит, ведь хозяин дома позаботился о том, чтобы всё было выполнено идеально. Выйдя из комнаты, он остановился напротив той, что должна была принадлежать Минги. Сонхва чувствовал, что не находит в себе силы взяться за дверную ручку. Несколько секунд он в нерешительности смотрел на покрытое белой эмалью дерево, не решаясь толкнуть его вперёд, но, когда всё же положил руку на холодный метал, тут же отдёрнул, быстро оборачиваясь и рассматривая замок на двери, что вела к его комнатам — самый обычный, какой всегда ставят при необходимости, и точно такой же, как и на прочих комнатах в этом этаже… и всё отчётливее казалась разница с тем механизмом, который был установлен на дверь в спальню Минги. Если присмотреться, становилось ясно, что замочных скважин было две. Первая практически не отличалась от всех остальных, но вторая явно была установлена позднее, ведь металл на ней был не затёртым и практически новым — несколько лет от силы. «Зачем на его спальне нужны несколько…» Мысль так и не успела оформиться до конца, тут же обрываясь совершенно ясным осознанием. Сонхва отлично знал, в какие именно периоды Минги приходилось поспешно покидать замок под предлогом охоты или праздного досуга, но всё же помимо очередной попытки остыть после перепалки и новой ссоры, чаще всего Минги приезжал в это место, чтобы не сорваться в дни течки своей пары. В такие дни — Хва это прекрасно помнит — сущность внутри больше всего желает рядом с собой своего истинного. Никакая выдержка или доводы разума не могут до конца противостоять этому желанию. Именно для этого Сонхва всегда гнал прочь всех слуг, не желая, чтобы те слышали, кого именно он зовёт к себе, чьё имя шепчет в этом адском дурмане. Вот только… он ни разу не задумывался о том, как Минги проводит эти дни, беспечно полагая, что, если тот так просто принимает все его отказы, для него не составляет труда переждать пару дней вне стен замка, развлекая себя охотой или ещё чем-то. Вновь ошибка. Глупо было не понимать, что для альфы это может оказаться таким же испытанием, как и для Сонхва. Стоило всё же толкнуть дверь, как подтверждение не заставило себя ждать. Комната, нет, даже скорее каморка, на подобии тех, которые обычно выделяли для слуг. Из мебели — только стол, стул, шкаф и кровать. Ни ковров на дощатом полу, ни красивых занавесок или картин в золочёных рамах. Простые шторы на окнах, которые — Сонхва не сразу это заметил — были снаружи забраны толстыми железными прутьями. Несколько полок с книгами, шкаф с одеждой и больше ничего. Это всё напоминало скорее одиночную камеру, нежели комнату молодого избалованного господина. Всё ещё не до конца осознавая суть происходящего, Сонхва на неверных ногах прошёлся вглубь небольшой мрачной комнатушки. После пышности и простора предыдущей комнаты, эта словно давила со всех сторон своими голыми стенами, заставляя чувствовать себя совершенно беззащитным, почти узником. — Это не может быть правдой… Слова, сказанные вслух, должны были хоть немного привести в себя и развеять туман в голове, но они прозвучали столь слабо и беспомощно, что Сонхва невольно поёжился, опускаясь на заправленную кровать и затравленно оглядываясь — казалось, будто силы разом покинули его, и постой он ещё хоть немного — и просто рухнет на пол. Явственный запах полыни пропитал всё в этом месте, и даже примесь дыма в нём словно тонула в этой горечи, оседая в лёгких и больно проникая в самое сердце. Сонхва не мог заставить себя покинуть это место. Всё продолжал сидеть, пришпиленный густым тяжёлым ароматом — так не похожим на тот, к которому привык. Всегда резкий и властный, сейчас он словно раскрылся с другой стороны. Так пахнет отчаянье, боль от невозможности быть рядом, страх потерять навсегда, совершив всего одну ошибку, непонимание от того, что должен сделать и как себя вести. Сонхва кажется, что и сам уже пропитался этой горечью. Не замечая времени, он опустился на тёмные простыни, чувствуя, как солоно на губах от чужих чувств. Непонятых. Непринятых. Так и оставшихся лишь сизым дымом от костров, в которых до сих пор тлеет то, что некогда было столь бережно охраняемым и важным. И дым этот обволакивает своей едкой кисеёй сознание, дурманит рассудок, лишая воли, оставляя беспомощно наблюдать, как каменные стены всё бледнеют, теряя свои очертания, становясь всё прозрачнее, но не теряя своей толщи. Омега медленно поднимается с постели и только теперь замечает, что нет больше чёрного хлопка под пальцами, нет и самой кровати. Ничего нет. А он сам — вновь заперт в стеклянном кубе, наполненном ядовитым дымом, в котором так легко утонуть. «Кошмар? Когда я уснул?» Сонхва едва находит в себе силы, чтобы подняться. Дышать трудно, а в голове, кажется, поселился тот самый туман, который витает вокруг, и сделать шаг так сложно, словно ноги враз оказались залиты тяжёлым свинцом. На то, чтобы дойти до ближайшей прозрачной стены уходит бесконечно много времени, точно сам воздух обратился вязкой, тягучей субстанцией, мешающей сделать даже самое простое движение. Едва только почувствовав знакомый ледяной холод стеклянной грани, Сонхва вспоминает, что должен здесь быть не один. Стоит об этом подумать, как кажущийся непроницаемым мрак расступается подобно живым теням — лениво, словно нехотя тот убирает свои отвратительные щупальца, наконец позволяя увидеть точно такую же стеклянную тюрьму, как та, в которой заперт Сонхва. Вот только фигура в ней теперь не прячет своё лицо в тумане. Смотрит в ответ устало, почти равнодушно. Сонхва встречается взглядом с карими глазами и почти отшатывается от того холода, который беззвучно трещит в чёрных пропастях зрачков. — Минги… Минги! Сонхва стучит ладонью о стеклянную стену, забывая о всех прежних неудачных попытках разбить её. Озябшие пальцы так слабы, но он что есть силы сжимает их в кулак, не замечая, что от ударов нежная кожа лопается, а на прозрачной поверхности уже появляются ярко-алые разводы. Но и они быстро исчезают — откуда-то сверху слышится негромкий звук падающих капель. Сонхва не замечает этого, всё бьёт и бьёт, срывая голос и не замечая, что весь пол его личной тюрьмы давно уже залит водой. Та всё поднимается. Выше и выше, пробираясь своим колким холодом под давно промокшую одежду, отнимая последние силы. Вот она уже добралась до пояса, и стоять на и без того слабых ногах нет никакой возможности. «Сдайся». «Отпусти, как делал это всегда». «Ты уже причинил столько боли, столько раз ты гнал его от себя! Так почему теперь зовёшь?» Кажется, это шепчет туман, вновь выползая из своего мрака и сгущаясь, вновь пряча в своих чернилах фигуру человека напротив, так и не сделавшего попытки пошевелиться, хоть в его аквариуме вода уже поднялась куда выше. Сонхва не хочет слышать эти слова. Не хочет верить, что опоздал так сильно, но нет возможности закрыть уши, нет возможности отвернуться от зрелища того, как силуэт Минги постепенно исчезает в тёмном потоке. Удары всё слабее. Всё меньше сопротивление. Лишь звук разбитых капель о стекло всё отчётливее, и гром уже гремит над самой крышей? «Гром?» — Молодой господин! Господин, очнитесь! Сонхва рывком поднимается, словно и вправду выныривает из водной толщи. Он всё ещё в комнате Минги. Разбитые костяшки пальцев саднят, а на белой стене отчётливо видны алые разводы. За окном совсем темно и ливень с воем швыряет дождь о зарешёченное стекло. Рядом с кроватью — незнакомый слуга с испуганным лицом, в дрожащих руках которого — скомканная бумага. — Господин, ваша рука… — Пустое, — отмахивается Сонхва, приподнимаясь на кровати и всё ещё чувствуя, как липкие лапы кошмара холодят покрытую испариной кожу. — Что у тебя? — он кивком указывает на письмо в руках пришедшего, и тот тут же старается взять себя в руки. — Это… это из замка, — голос дрожит, но слуга прикладывает силы и всё же берёт себя в руки. — Пишут, что господин Минги вернулся и просит вас как можно быстрее приехать, но… Господин, гроза… быть может вы… — Приготовьте всё. Я сейчас же отправляюсь. Уже когда повозка спешно неслась по размытой дороге, Сонхва почувствовал, как саднит разбитая кожа — пока всё готовили, старик-смотритель, перевязал ему раны, но омега едва ли придавал этому значение. Новость о том, что Минги вернулся в замок и всё, что он видел сегодня — кажется, слишком много событий для одного дня, и переварить их так просто не получится. Когда уже нужно было выходить на крыльцо, Хва всё же не выдержал, и, быстро развернувшись, спросил старика: — Он действительно позволял себя запирать там? Смотритель словно и не удивился этому вопросу, и на покрытом морщинами лице не промелькнуло и тени какой-либо эмоции, он лишь спокойно попросил вернуть ключ от двери на третьем этаже и пожелал хорошей дороги. А Хва просто не находил в себе сил на то, чтобы спросить ещё раз. Ему просто нужно поговорить обо всём с Минги. И как можно быстрее. Гнать лошадей в такую погоду было опасно, ведь горные дороги и в более спокойные дни были не самым безопасным местом для передвижения, но даже несмотря на это Сонхва сказал вознице, чтобы тот привёз его в замок как можно скорее. И лишь когда в серой пелене дождя наконец-то показался знакомый силуэт с высокими шшпилями,он осознал, что совершенно не знает, что должен сказать Минги. Извиниться? Объяснить то, почему вёл себя так столько лет? Сказать, что понимает, что чувствует Минги? Но какой в этом толк? Могут ли слова так просто перечеркнуть столько лет, столько ошибок и боли, столько попыток разорвать то, что связывало их? Куда ездил Минги? И почему сказал срочно вернуться в замок? Что делать, если он и вправду получил разрешение на брак? Что если… — Он вернулся один? — спросил Сонхва в одного из лакеев, которые помогали снять мокрый плащ и сапоги — даже подъёма по замковым ступеням в проливной дождь было достаточно, чтобы верхняя одежда промокла в считанные секунды. — Нет, — после короткой заминки наконец-то ответил ему тот. — С господином приехал ещё один человек. Было велено сразу же вызвать вас из охотничьего дома и также позвать управляющего. Господин хотел с ним обсудить что-то. — Что именно? — Простите, мне неизвестно. Сонхва понимал, что получит такой ответ, но стоило всё же попытаться. К чему эта срочность? И что за человек приехал с Минги? «Этого не может быть». Уже переодевшись и отослав слуг, Сонхва всё никак не мог решиться выйти из комнаты, хоть и отлично знал, что его ждали. Он столько дней мучился в неизвестности, но теперь в момент, когда всё наконец-то должно было разрешиться, омега вдруг понял, что совершенно не готов. Он не знает, что сказать брату, как оправдаться и объясниться. К тому же… этот человек. Не решил ли Минги всё же последовать давней задумке отца и выдать Сонхва замуж за того, кому он был обещан? Пускай Хва и выражал своё нежелание идти на этот брак, но глава семьи никогда не говорил своего окончательного решения, всегда оставляя его на потом. Но теперь судьба Сонхва в руках другого человека. Человека, которому он причинил столько боли, чьи чувства отвергал и гнал от себя, не желая ничего слушать. Как должен поступить Минги? Особенно теперь, когда судьба того, кто так рьяно искал способ сбежать, вдруг оказалась в его руках… — Господин? — в дверь постучали. — Вас ждут. Пройдите пожалуйста в кабинет хозяина. Хва невольно повиновался этому голосу, поднимаясь со своего места и быстрыми шагами пересекая комнату. Не было смысла и дальше откладывать приговор. Ведь у него нет и малейшего шанса что-либо изменить. У него вообще, кажется, ничего не осталось и сам себя он давно уже загнал в эту ловушку… в стеклянную клетку. Так же, как сделал это с Минги, запирая их обоих под прозрачными куполами, которые не разбить так просто. Сколько не стучи. Он сам создал то настоящее, в котором живёт теперь, и происходящее — не очередной ночной кошмар, который развеется, стоит лишь проснуться. Реальность. Жестокая и холодная. От неё не спрятаться под одеялом, и она не рассеется под первыми же лучами рассвета. Она — это то, что создаёт сам человек и то, в чём ему предстоит жить. Существовать? Тонуть. Высокие своды коридоров кажутся бесконечными лабиринтами. Древние портреты вдоль каменных стен — словно смотрят в спину равнодушными, пустыми глазами. Огни свечей тоскливо покачиваются в своих восковых колыбелях, выхватывая из густого мрака неясные силуэты и будто бы сгущая тени в тёмных углах, придавая им силы и жизни. Сонхва хочется вернуться обратно в свою комнату, сбежать назад в прежнюю жизнь. В спокойные и беспечные дни. В то время, когда ещё не было сделано столько ошибок. Когда ещё можно было что-то изменить. Но он продолжает идти вперёд. Коридор за коридором. Уже видя, как впереди дрожит полоска света под дверью. Слыша приглушённые голоса за ней. Их там трое. Первый безошибочно принадлежит Минги — спокойный, словно усталый, но с отчётливой уверенностью в каждом слове: — … и как только окончится траур, нужно будет начинать все приготовления. Мы не можем откладывать это надолго. Так или и иначе, но к концу декабря праздник должен состояться. — Да, но господин Сонхва… — этот голос уже принадлежит пожилому человеку, и Сонхва легко узнаёт в нём управляющего. — Разве он… — Сонхва придётся принять это, — третий голос легко перекрывает невнятную речь старика, но Хва слышит его впервые. — Минги прав — декабрь самый крайний срок, и дольше я ждать просто не смогу. Уже в январе мне следует покинуть страну, а потому и решение мы объявим на этом же балу, впрочем, — в низком голосе говорившего отчётливо была слышна улыбка, — уже одних приглашений будет достаточно, чтобы слухи расползлись не только здесь, но и до столицы дошли. Что скажешь, Минги? — Да, ты прав. Сонхва так и замер с протянутой рукой, не успев её опустить на дверную ручку. Что происходит? О чём они говорят? О каком решении будет объявлено на балу после окончания траура? Неужели все его опасения и вправду сбылись? — Сонхва, войди, пожалуйста. Конечно же Минги почувствовал его присутствие, а потому и дальше оставаться безучастным слушателем нет никакой нужды. Глубоко вдохнув, Сонхва всё же тянет ручку вниз, выпуская в коридор приглушённый свет пылающего в кабинете камина. — Я хотел бы познакомить тебя с одним человекам.