aquarium

Сжимая в пальцах тонкий хрусталь бокала, Сонхва всей душой сожалел, что нельзя забрать у одного из лакеев целую бутылку вина и разобраться с ней самостоятельно. Не самое достойное желание для младшего господина почтенного рода, но видят боги, он это заслужил. Для него более привычной была тишина библиотеки или рабочего кабинета, логичные и понятные вопросы управления и расчёты, где всегда есть правильные решения и выводы, объяснить которые так просто… увы, наука выживания в светском обществе — не самая простая из тех, которые доводилось изучать Сонхва, а может и вовсе сложнейшая среди прочих. Выучить титулы, звания, ранги, семейные и деловые связи было не слишком сложно для омеги, но вот взаимодействовать со всеми этими «сливками общества» и их бесконечными родственниками\знакомыми\друзьями — всё равно, что быть запертым в клетку с только пойманным тигром. Следует быть осторожным в каждом слове, каждом движении и жесте. Одна неправильно сформулированная мысль, неосторожный жест, и всё — тебя уже либо готовы признать врагом целой династии, либо заочно просватать за ту, имени которой даже не запомнил, но по неосторожности сделал неверно истолкованный комплимент. К счастью Сонхва, пока что он благополучно миновал все опасные рифы светских бесед, но при этом за прошедшие два часа этого приёма уже чувствовал себя ничуть не лучше, чем после целого дня работы. Хотелось наконец-то покинуть эти душные залы и подняться в свои комнаты. Мысль о том, что всё же стоит послать кого-то из слуг в винный погреб, цвела пышным цветом. Но статус одного из хозяев вечера не давал и единого шанса на исполнение его чаянья. Поэтому приходилось и дальше вежливо улыбаться, отвечая на бессмысленные вопросы. Ни брата, ни дяди рядом не было — их тоже безжалостно утащила на растерзание оголодавшая к сплетням публика, а ещё те, кто бдительно присматривался к новому главе рода, стараясь разобраться, какую игру тот планирует вести и как с ним следует обращаться. Идена, само-собой уволокли расспрашивать о том, как он решился взять опекунство над двоюродным племянником, а также горестно вздыхать на тему, как трудно воспитывать молодое поколение. Увы, всех этих стервятников ждёт большое разочарование. Сонхва за последние полтора месяца неплохо познакомился с характером дяди, поэтому они могут надрываться сколько угодно, ни лишней информации, ни новых слухов ни у кого из них получить не выйдет — Иден будет повторять одно и то же, всячески игнорируя любые попытки научить его премудростям жизни или навязаться в помощники. Сонхва до сих пор не верил в то, что всё сложилось таким образом и Минги действительно сдержал своё слово оставить его в замке, не оглашая при этом Связь и не подтверждая задуманный отцом брак. Оказывается, последнее действительно могло произойти, и предполагаемые родители жениха и вправду связывались с братом для того, чтобы узнать, в силе ли договор, вот только их ждало разочарование — Минги не был опекуном, а Иден, само собой, не собирался отдавать замуж своего племянника без его на то согласия. И конечно же Сонхва уверил его в том, что не имеет ни малейшего желания вступать в этот брак, поэтому несостоявшимся родственничкам пришлось поумерить свой пыл и отступить. С того вечера, когда Сонхва вернулся из охотничьего дома, прошло уже почти два месяца, но омега до сих пор помнит те переживания, которые испытал, когда зашёл в кабинет брата. Страх, волнение — нельзя сказать точно, чего в тот момент было больше — просто хотелось, чтобы всё наконец-то разъяснилось. Когда же Минги сообщил, что приехавший с ним человек вовсе не жених Сонхва, а их двоюродный дядя по линии матери и он согласен стать опекуном, разрешая при этом омеге выбирать место, где он хочет остаться, Хва почувствовал, как собственные колени становятся ватными — если бы Минги не стоял рядом, он бы точно рухнул на пол: слишком изматывающим оказалось ожидание, и столь внезапное разрешение словно разом лишило последних сил. Хва не помнил, как прошёл остаток разговора, не помнил, в какой момент оказался в собственной спальне и как рухнул на кровать, не переодеваясь и забыв об ужине — он просто уснул, впервые за долгие две недели не терзаясь в неведенье и не пытаясь угадать, что же за участь ему уготована. Даже уже ставшие привычными кошмары не беспокоили его в ту ночь. Минги и вправду решил всё наилучшим образом. Он сдержал слово, данное в день похорон, и Сонхва благодарен ему за это. У него было достаточно времени, чтобы всё обдумать и многое понять, но сколько ещё понадобится, чтобы наконец-то решиться на хоть какие-то действия? Да и на что решиться? Кажется, после всего, что он понял о брате, поменялось так многое, кроме него самого. Да, теперь омега осознавал, как глупо, а возможно и жестоко, себя вёл многие годы, но даже так он всё ещё не знал, что должен сделать. Минги всё так же ощущался как истинная пара — человек, рядом с которым Сонхва почти физически испытывал необходимость не отходить ни на шаг, а в его отсутствие — необъяснимую тоску, практически страх того, что альфа вновь просто исчезнет без объяснения, оставляя его один на один с затаившимися кошмарами. Сонхва всегда очень чутко улавливал Связь между ними, но лишь теперь, кажется, начал воспринимать её без обычного отторжения и настороженности. Он не мог сказать, почему всё так изменилось. Возможно, дело в тех словах Минги. «Они не заберут тебя. Я сделаю всё, чтобы этого не случилось. Ты только помоги мне, вот и всё. Доверься…» Впервые за столько лет Сонхва услышал подобное. Или же впервые в жизни? Со дня, когда произошло определение, Хва, пускай не сразу, но смирился с тем, что ему отведена второстепенная роль и от его личного желания практически ничего не зависит. Родители, пускай сами того не осознавая, лишь подтверждали эти выводы, полностью сосредоточив всё своё внимание на том, чтобы сделать из Минги достойного наследника. Что оставалось Сонхва? Смиренно ждать чужого решения относительно себя и продолжать упрямо противостоять всё возрастающей силе Связи. Это не было просто, особенно если учесть то, что истинная пара находилась с ним настолько близко. Хва помнит, как хмурый и даже какой-то осунувшийся Минги вернулся из охотничьего дома, после длительного отсутствия в замке, и даже так он сделал это лишь потому, что отцу срочно требовалось его присутствие. Омега помнит каким потрясением обернулось осознание того, что запах полыни, так сильно сводивший его с ума несколько дней, принадлежал его младшему брату. Он долго пытался отрицать эту мысль, испуганно вспоминая рассказы об истинных, которые отец насмешливо считал глупыми выдумками. В тот день Хва впервые понял, что даже такому человеку, как глава рода, свойственно допускать ошибки. Изначально Связь не проявляла себя слишком активно, обозначаясь лишь притягательностью чужого запаха и какой-то болезненной необходимостью всё время находиться рядом с парой, смотреть, касаться. Хва не понимал, как противостоять этому, злился на себя и на глупую сущность, которая словно постепенно сходила с ума, стараясь перехватить контроль, урвать себе то, в чём так отчаянно нуждалась. Но он изо всех сил пытался противиться этому. Вот только лишь он один как-то пытался противостоять Связи. Минги, тогда ещё только начавший осознавать себя как альфу, легко поддавался потребности в истинном. А если учесть, что их отношения к тому времени уже были порядком подпорчены теми стенами, которые столь старательно возводил вокруг себя Сонхва — это всё больше походило на дурацкие прятки. Как в детстве, когда они стремглав носились по замку, ища друг друга и громко выкрикивая незатейливые слова игры. Вот только теперь в глупых считалочках не было смысла, а роли больше не менялись в зависимости от исхода очередного тура: Сонхва лихорадочно пытался найти место, где сможет один на один с собственным наваждением и хоть немного попытаться разобраться в себе; Минги же неизменно оставался тем, кто находит — на его стороне было тонкое обоняние и Связь, которая безошибочно помогала найти пару. Вспоминая всё это теперь, Сонхва с грустью думает о том, кем они оба были в те дни, когда решалось что-то настолько важное в их судьбах — беспечные избалованные дети. Он сам — упрямо отрицал то, чего не мог понять, загоняя их обоих в ловушки, из которых выбраться теперь будет очень и очень сложно. Минги — капризным маленьким мальчиком, не принимающим отказов и требующим к себе всё внимание, которое мог дать человек. Возможно, главной ошибкой Связи было не то, кого она соединяла в пары, а то, что она обозначилась в их судьбах слишком рано. Сколько обидного и злого из сказанного было продиктовано лишь незрелым юношеским упрямством? Сколько ранящих души поступков пришлось совершить лишь из неоправданной попытки доказать что-то если не миру, то хотя бы самому себе? Не сосчитать. Но теперь, когда есть возможность отдышаться и оглянуться назад — как горько смотреть на шрамы, которые оставил на сердце другого человека. Человека, душу которого должен был оберегать, как нечто чрезвычайно ценное, и в которую с таким жестоким удовольствием втыкал одну ядовитую иглу за другой, на замечая, что и твоя собственная кровоточит от этого ничуть не меньше. Связь ошиблась, когда доверила что-то столь хрупкое двум неразумным детям. Есть ли шанс теперь всё исправить? Сонхва хотелось бы верить, что да. Он всё ещё чувствует тот страх, который так старательно взращивал в себе многие годы, но теперь благодаря Минги у них снова есть шанс попытаться всё исправить. И, быть может, начать всё сначала. Будет непросто, и Хва уже осознал, что для преодоления этой пропасти должен пройти не одни и не два дня. Слишком прочными оказались тюрьмы, в которые они сами заточили себя. Даже прошедшие два месяца почти ничего не поменяли в их жизнях, точнее в той дистанции, которой они придерживались многие годы. Не так-то просто сделать шаг навстречу, когда знаешь, насколько легко совершить ошибку и чем придётся за неё расплачиваться. Им обоим нужно время, чтобы всё осознать и разобраться. Чтобы понять человека рядом с собой и наконец-то позволить себе осознать, насколько нуждаешься в нём. То, что происходит между ними сейчас можно было бы назвать затишьем после затяжной непогоды. Сколько всего нужно восстановить и исправить, сколько нового ещё предстоит построить. Жизнь в замке текла спокойно и размеренно. После того вечера управляющий неспешно начинал готовиться к предстоящему празднеству — казалось, что времени вполне достаточно, но столь масштабное мероприятие нельзя было пускать на самотёк и откладывать на последний момент. Многое нужно было обсудить, составить список гостей и заняться приглашениями, выписать из города дополнительных рабочих, необходимых для устройства праздника и многое другое. К тому же, помимо этого, предстояло разобрать не одну кипу бумаг, связанных со вводом во владения, а также опекунством, так что и Сонхва с Минги, и Иден оказались затянуты в этот водоворот дел с головой, так что времени даже на то, чтобы просто поговорить практически не находилось, ведь даже за совместными завтраками, обедами или ужинами обсуждались насущные вопросы, не терпящие отлагательств. Хва всё ещё чувствовал тревожность после стольких дней переживаний и размышлений о связи, а также из-за того, что увидел в охотничьем доме. Но теперь эти мысли уже не были такими разрушающими и мрачными — омега чувствовал, что как только со всеми срочными делами будет покончено, они с Минги обязательно всё обсудят, ведь обоим это нужно. И если альфа не пойдёт на этот шаг первым, то Сонхва сам начнёт разговор — им давно уже следовало так сделать. Последние несколько недель перед балом Сонхва едва ли успевал улавливать суть происходящего. Время точно спятило, несясь вперёд галопом, неудержимо сменяя день ночью и наоборот. Множество бумаг на подпись (даже по своему возвращению Минги не отменил приказа о том, что Сонхва так же имеет своё право голоса в решениях семейных вопросов), бесконечные списки, изменения и письма — омега засыпал, едва возвращался в свою спальню, но всё равно чувствовал странную бодрость по утрам, точно ведение дел не выматывало, а наоборот возвращало его к жизни после многих лет застоя. Засиживаясь за работой почти до позднего вечера, Сонхва до последнего откладывал многочисленные поползновения портного, который должен был сшить ему костюм для бала. Самому омеге было откровенно плевать, в чём он появится: он считал, что у него и так в принципе найдётся в гардеробе достойный наряд, чтобы несколько часов побродить среди толпы гостей. Минги, кстати, придерживался той же политики, но Иден на такие слова племянников безапелляционно заявил, что сшить новые костюмы всё же придётся, ведь: «… явившиеся на приём горгоны не преминут рассмотреть каждого из вас в свои стёкла со скрупулёзностью, которая не снилась и самым дотошным эскулапам. Так что, дорогие мои, не кривитесь и завтра же выделите хоть по часу своего времени, чтобы портной наконец-то занялся своим делом!» — непреклонно заключил мужчина, за одним из ужинов, снисходительно игнорируя раздосадованные вздохи обоих родственников. Сонхва вообще казалось, что вся эта история с костюмами была кем-то проклята. Как иначе объяснить всё то, что ему пришлось пережить, чтобы к балу выглядеть более-менее прилично. Сначала портной едва не довёл его до белого каления, пока выспрашивал какие-то глупости о цветах, фасонах и прочей ереси, в которой Хва, вопреки своей омежьей сущности, разбирался из рук вон плохо и зачастую просто заказывал в городе однотипные и строгие комплекты, которые казались удобными и не требовали столько времени на себя. Затем пришлось вытерпеть долгое и скучное снятие всех мерок (омега прикинул, что за это время он вполне мог бы ответить на пять или шесть писем из тех, что целой стопкой лежали у него на столе). Потом, намеренно или нет, но его несколько раз укололи булавками, когда подгоняли особенно привередливые элементы. И даже тогда, когда казалось, что всё уже было готово, несчастья не закончились. Одна из служанок, та самая, с которой Сонхва разговаривал в утро, когда Минги уехал из замка, умудрилась испортить костюм. По задумке портного, а также Идена, который в отличие от племянников куда дотошнее относился к мелочам подготовки, их с Минги костюмы, должны были перекликаться между собой и являть своего рода ансамбль. Вот только пиджак и рубашка Хва мало могли составить партию наряду Минги после того, как на них был опрокинут один из подносов, которые выносили из спальни (в тот день Хва пришлось обедать у себя, так как выйти в зал он просто не успевал). Служанка — если Сонхва правильно помнил, её звали Миен — очень долго извинялась за испорченные вещи, и омега постарался заверить девушку, что ничего страшного не произошло — всё же он не умел, как это часто делала мать, устраивать полуторачасовые лекции для слуг после мало-мальской оплошности. Так, вместо того, чтобы вместе с братом встречать гостей или заниматься последними приготовлениями, Хва потратил оставшиеся перед приёмом часы на то, чтобы вновь служить живым манекеном для портного, глаза которого — омега мог поклясться — на этот раз горели во истину адским огнём. Все попытки племянника настоять на том, что мог сойти любой из старых костюмов, Иден категорически отвергал. Так что, волей-неволей, Хва пришлось смириться. И всё же, стоило отдать должное технике мастера. От старого наряда оставались неиспорченными только брюки, но даже так ему удалось создать тот образ, благодаря которому Сонхва этим вечером довелось выслушать множество лестных слов. Не то чтобы омегу слишком впечатляло подобное внимание — он едва ли верил в то, что хоть кто-то из присутствующих здесь и вправду заинтересован в том, чтобы выразить своё искреннее отношение к нему. Все, кто пришёл сюда, преследуют лишь одну цель: стать ближе к новому главе рода, и Сонхва для них — не более, чем один из путей это сделать. Негромко вздохнув, омега с каким-то смирением посмотрел на собственный пустой бокал и поставил его на поднос проходящего мимо слуги — пожалуй, на сегодня с него хватит, иначе ещё несколько таких порций, и он точно бросится в саможаление, а это состояние омега пытался гнать от себя прочь. Нужно было вытерпеть ещё немного, и они наконец-то все смогут жить спокойно. Насколько это возможно в той ситуации, что сложилась между ними. Сонхва ещё не определился с тем, как следует поступать, но уверен лишь в одном — бежать и дальше нельзя. Они уже не смогут как раньше притворяться, что ничего не происходит. Главная задача этого вечера уже можно считать, что выполнена — Минги объявлен главой семьи, Иден — опекуном. Его же, Хва, судьба, никого более волновать не должна. Разве что опять кто надумает подобраться к родовым сокровищам через брак, но… омега улыбнулся собственным мыслям. Несколько юношей и девушек пытались завести с ним разговор, нашлись даже те, кто решился пригласить его на танец, вот только каждый из них получал самые вежливые и витиеватые отказы. Кажется, суждено ему прослыть во свету как старый затворник, так и не нашедший себе альфу. Не сказать, чтобы его пугала такая перспектива. На самом деле, ему всё равно. «Нужно только пережить весь этот цирк» — подумал Хва, без особого интереса рассматривая окружающую его обстановку. Пёстрые платья самых немыслимых фасонов и строгие мужские костюмы. Блеск украшений и сложные причёски, в которых можно было найти что угодно: от перьев до живых цветов или драгоценных камней. Чеканящие быстрый ритм музыки веера в изящных пальцах и лукавые улыбки, которые прячутся за ними. Взгляды, в которых читается лишь поиск выгоды для себя, попытка понять чужую слабость или же силу — надменные, заискивающие, насмешливые и жадные… ни в одном из них нет и грамма искренности. Какой безумец дал всему этому определение «цивилизованное общество»? Хва чувствовал себя словно запертым в одной банке со змеиным кублом, и скользкие кольца уже прочно обвили и ноги, и руки… или это корсет всё же слишком тяжело затянули? Не понимая, что происходит, омега быстрым шагом пошёл в сторону двери, ведущей на балкон — ещё секунду назад казалось, что всё в порядке, но внезапное чувство тревоги вдруг словно сжало лёгкие в тисках, не давая сделать вдох. Музыка, разговоры, десятки чужих запахов альф и омег резко смешались единым — удушающим, застилающим мысли. Пугающим и заставляющим себя чувствовать совершенно беспомощным. Одиноким. Холодный ночной воздух больно обжёг лицо, но вместе с этим словно привёл в чувства. Сонхва упёрся ладонями о покрытые инеем каменные перила; прошло несколько секунд, прежде чем муть перед глазами рассеялась, а слух начал воспринимать хоть что-то, кроме внезапного и совершенно оглушающего шума. Первое, что услышал омега, был знакомый голос, прозвучавший совсем близко — обеспокоенный, почти испуганный: — Хва? Что с тобой, Сонхва? Ты меня слышишь? — сильные руки осторожно опустились на плечи, разворачивая и позволяя увидеть обладателя голоса. В глазах Минги — беспокойство. Чистое, почти граничащее с паникой. Он осматривает брата с ног до головы, пытаясь хоть визуально понять, что с тем случилось. Само собой, он не выпускал омегу из виду весь вечер. И пускай от количества желающих побеседовать с ним не было отбоя, Минги всё равно не позволял увести себя слишком далеко, каждый раз выбирая место так, чтобы видеть, с кем разговаривает Сонхва. Всё же он чувствовал некоторое облегчение из-за того, что гости мало интересовались омегой, больше внимания уделяя ему, или же Идену. Но Минги это радовало лишь потому, что рядом с братом было не так много людей. Он прекрасно понимал, что это скорее всего, огорчает омегу, но он не мог ничего поделать с тем, что видел в этом человеке свою пару, беспокойство и страх за которого стояли на порядок выше всего остального. Когда же он увидел на лице Сонхва странное выражение и то, как тот поспешно покинул зал, разве мог он оставаться в стороне. Спешно шепнув дяде, что ему нужно срочно отойти, альфа со всех ног бросился следом за братом, едва ли замечая доносящиеся вслед вопросы. Поняв, что рядом с ним Минги, Сонхва сам не заметил, как глубоко втянул воздух. На фоне зимней ночи полынь и дым чувствовались совершенно отчётливо, почти резко, но совершенно не раздражали обоняние. Наоборот, ему казалось, что лишь теперь дыхание начало приходить в норму, а от сжимающих плечи рук будто расходилось по телу успокаивающее тепло, несмотря на все слои ткани. — Хва? — всё тем же беспокойным голосом пытался достучаться до него Минги. — Ты как? Может врача? — Нет-нет, — омега, не отдавая себе отчёта, положил свою руку на чужую, несильно сжимая, как бы пытаясь без слов показать, что всё в порядке. — Голова немного закружилась, вот и… ничего страшного, правда, — он наконец-то перевёл взгляд с чёрного ворота рубашки брата, смотря ему в лицо. — Уверен? — Минги всё ещё беспокойно смотрел на него. Он слишком сильно беспокоился, чтобы допустить малейшую ошибку. — Может поднимешься к себе? Я скажу гостям, что ты себя неважно чувствуешь. — Не стоит. При воспоминании о всё ещё гудящей в зале толпе Сонхва невольно повёл плечами, но Минги неправильно истолковал этот жест, подумав, что его прикосновения просто неприятны омеге, а потому поспешно отнял руки. Сонхва тоже растерялся, видя чужие действия — на балконе мгновенно повисла неловкая тишина. Лишь за плотным стеклом двери слышалась приглушённая музыка и гулл множества голосов. — Я… — попытался нарушить молчание Сонхва, но слова точно нарочно застревали в горле, а все мысли казались совершенно глупыми и неуместными. Он неловко спрятал руки за спиной, не зная, что следует сказать или сделать. — Я… мне нужно ещё немного времени, и я снова смогу вернуться в зал. Тебя там скорее всего потеряли, — он неуверенно улыбнулся: всё же спокойные разговоры один на один можно сосчитать на пальцах, и то, кажется, все они происходили в далёком детстве. — Возвращайся к гость… — Нет, — слово вырвалось у Минги куда резче, чем он ожидал. Он прекрасно понимал, что Сонхва пытается хоть как-то сгладить эту атмосферу, но беспокойство внутри было всё ещё сильным, и оставить омегу здесь одного он никак не мог. Минги до сих пор не мог уловить ту странную перемену, которая произошла с Сонхва за дни его отсутствия. Он не мог понять, почему теперь брат словно смягчился по отношению к нему. Из жалости, потому что понял, насколько Минги зависим от связи? От усталости, потому что не хотел больше бороться с чужими чувствами? Из-за страха, что Минги может передумать и просто выгнать его из замка или вовсе отдать замуж? Что из этого? Прошедшие два месяца не принесли никакой ясности. Минги всё ещё не знал, чего ждать от Сонхва. Как следует себя вести и что делать. Может тот так ведёт себя лишь потому, что дядя живёт в замке? Поэтому старается создать видимость обычных отношений между братьями, и стоит Идену уехать, как Минги вновь окажется лишён даже возможности сидеть за одним столом или видеться так же часто, как было в эти дни? Минги не понимал, что происходит между ними. Не знал, о чём думает омега и как стоит себя вести. И сейчас, оказавшись с ним один на один, Минги чувствует себя беспомощным, как никогда в жизни. Его столькому научили, столько книг заставили прочесть и тетрадей исписать, но ни родители, ни учителя, никто не объяснил ему, как себя следует вести в таких ситуация. Когда бесконечно дорогой тебе человек кажется таким далёким, точно вот-вот исчезнет. Как не спугнуть даже эту тень? — Я могу остаться здесь? — Минги не знает, почему сказал это. Возможно потому, что количество услышанных им отказов уже так велико, едва ли ему будет больнее обычного от очередного… — Да. Спасибо, — Сонхва говорит негромко, всё ещё пряча затянутые в бархат руки за спиной. — Я правда не знаю, что со мной. Наверное, в зале слишком душно, — точно не выдержав чужого ошарашенного взгляда, он быстро отворачивается, вновь смотря на залитый огнями фонарей подъездной двор и сад неподалёку. — Извини, что тебе пришлось переживать. — Всё в порядке. Минги правда старается, чтобы голос звучал спокойно, но сердце грохочет в груди так, что странно, как до сих пор эти удары не перекрыли своим звуком и музыку, и всё вокруг. Неужели его действительно не прогнали, в очередной раз прося оставить в покое. Неужели Сонхва и вправду позволил остаться с ним рядом наедине. Впервые за… кажется, вот уже за много лет, не убегая, словно Минги мог причинить вред или сделать больно. Будто и вправду доверяет ему. Минги всё ещё продолжал стоять за чужой спиной, ошарашенный, почти оглушённый произошедшим. Неужели всё происходящее сейчас — правда, и этот вечер — не очередной сон, придуманный сознанием, чтобы хоть в мире грёз получить то, чего в реальности произойти просто не могло. Новый порыв ветра проносится над балконом, словно подтверждая реальность происходящего, но даже вздрагивая от этого холода, Минги не может поверить в то, что это правда и человек перед ним — настоящий Сонхва. Его Сонхва, который столько лет не позволял подойти на расстояние больше метра. Сонхва, воспринимающий каждое слово, действие или жест как очередную угрозу. Сонхва, который столько лет избегал его всеми возможными способами. Минги не верит. Не верит, но и отвести взгляда сейчас просто не может. У него нет на это сил. Ведь кажется, что сделай он это сейчас — и мираж просто растает, рассыплется, унесённый вместе с первым снегом этой зимы. Вот только секунда сменяет другую, но ничего не происходит. Сонхва всё ещё стоит перед ним, залитый золотом вечерних огней и ещё совсем неясным серебром убывающей луны. И он сам, точно соткан из этой иллюзии тени и света, из кружащих в морозном воздухе снежинок и ночных чернил. Из чистого звука, которым дрожит горная тишина в выси. Из первых светлячков, которыми зажигаются звёзды на северной части небосклона. Он мог быть создан всем этим, но никак не быть настоящим. Минги смотрит на силуэт человека перед собой и ловит себя на мысли, что мог бы остаться так навечно. Просто стоять за чужой спиной, имея лишь возможность смотреть. Пускай не касаться, не быть ближе, чем сейчас, но не видеть испуга или злости в глазах цвета весеннего неба; не видеть, как красивые губы испуганно поджимаются, стоит сделать лишний шаг вперёд; не слышать очередной просьбы уйти. Со временем он научился ценить. Минги вспоминает свой недавний разговор с Иденом. Помнит своё обещание поговорить с братом самостоятельно. Он откладывал его слишком долго, но на предложения дяди поговорить с Хва самостоятельно он не мог согласиться. Ему нужно попытаться исправить хоть что-то, и если Сонхва откажется… они уже не маленькие дети, чтобы и дальше упрямиться. Нужно начинать менять хоть что-то. Видя, как омега ёжится под очередным порывом ветра, Минги снимает белый пиджак и осторожно набрасывает его на чужие плечи — ему следовало и раньше подумать о том, что рубашка на Сонхва куда тоньше его собственной. Оставаясь в чёрной рубашке, Минги ждёт несколько секунд, пока пара обернётся к нему, а затем, наконец, начинает говорить вновь: — Хва, мне следовало давно уже рассказать тебе об этом, но в последнее время столько всего навалилось… — или скорее он сам откладывал этот разговор, в надежде придумать хоть что-то, что могло бы служить хорошим аргументом в его сторону. — Ты ведь знаешь, что через две недели Иден возвращается в Европу, — Сонхва осторожно кивает, всё ещё не понимая, о чём идёт речь. — Он хотел поговорить с тобой об этом лично, но я всё же сделаю это раньше… — Минги старается дышать ровно, но кажется, что воздух в лёгких вот-вот закончится вовсе. — Иден хочет предложить тебе поехать вместе с ним, — всё же быстро проговаривает альфа, и чувствует, что на эти слова у него ушли последние силы. Вот и всё. Он сам даёт брату возможность уйти, о которой тот так долго мечтал. Стук в груди вновь срывается бешеным ритмом, но альфа пытается казаться спокойным. Хочется сделать шаг вперёд, взять чужую руку в свою и навсегда спрятать омегу в одной из комнат замка, чтобы никто и никогда не смог его забрать. Вот только у него нет на это права. Пускай даже они истинные, теперь исход будет зависеть только от чужого решения. Минги позволяет себе лишь смотреть в аквамариновые глаза, прикладывая все силы, чтобы оставаться на месте. — Я знаю, что это было бы отличным шансом для тебя. Ты бы мог продолжить, как хотел, учёбу, увидеть мир или заняться чем-нибудь. Хва, я… — всё же не выдержав, альфа делает полшага вперёд, тогда как человек перед ним всё ещё остаётся неподвижен, ошарашенный услышанным. — Я знаю, что не в праве просить у тебя остаться, но всё же молча отпустить… Прости, это выше моих сил. Просто выслушай, пожалуйста. Да, я вёл себя раньше просто ужасно, и непозволительно было с моей стороны навязывать тебе своё общество и вести себя так, как делал это я. Знаю, что своим поведением я часто переходил черту, и мне правда очень жаль. Прости меня, если сможешь, но… Сонхва, — Минги мягко берёт чужую руку, всё ещё не веря тому, что его до сих пор не прогнали прочь, — не уезжай, прошу. Я клянусь тебе, что не буду более делать что-либо без твоей воли или навязывать своё общество. В замке ты будешь точно таким же полноправным владельцем, как и я, и никто не посмеет сказать или сделать что-либо без твоего на то согласия. Что-угодно, Сонхва, ты можешь требовать у меня, что-угодно, только останься. Я знаю, что прошу слишком многого, но… подумай, не отказывай сразу же. Я ведь не смогу без тебя… Сонхва слушал, не проронив ни слова. Пытался вернуть себе чувство реальности, но то словно бежало от него, путая мысли и не давая прийти в себя. Столько лет он искал способ сбежать от истинной пары, но теперь вдруг, когда появился шанс… насколько больно было осознавать, что он сломал этого человека настолько, что теперь тот столь отчаянно просит даже простой возможности быть рядом. «Что же я наделал?» Сонхва следовало остановить Минги сразу же. С самого начала сказать ему, как много успел понять за последнее время, но губы не слушались, а всё тело будто разом перестало принадлежать ему. Он лишь беспомощно стоял напротив, чувствуя, как горечь и боль пробираются под кожу, выжигая каждое слово, произнесённое чужими губами. Минги всё продолжал говорить, сам не замечая, что сжимает пальцы Сонхва почти до боли. Он искал всё новые и новые предлоги оставить его рядом, обещал то, о чём омега раньше и мечтать не смел. Пока тот всё никак не мог найти в себе силы остановить это, сказать хоть что-то, чтобы наконец-то прекратить чужие и свои страдания. — Молодой господин Сонхва? В сонную тишину ночи ворвались музыка и звуки голосов — двери балкона открылись вновь и на его пороге стояла пожилая дама. Минги припомнил, она пришла одной из последних. — Да? — омега не знает, как, но голос прозвучал удивительно спокойно, словно секунду назад не он из себя звука выдавить не мог. — Я бы хотела попросить вас станцевать тур с моей внучкой. Она слишком робкая, чтобы пригласить вас самостоятельно, а вы к тому же столь категорично отказывали на предыдущие предложения, — леди строго постукивает сложенным веером по своей ладони, наверняка пытаясь этим жестом показать своё неодобрение в случае возможного отказа. — Герцогиня, но я уже обещал этот танец, — Сонхва сам удивился тому, насколько легко и быстро ему удалось дать ответ. Удивлённое «кому?» слетает одновременно с двух сторон, но старая леди едва ли замечает, что и Минги сказал то же самое, слишком удивлённая тем, что ей отказали. — Прошу нас простить, — омега вежливо кивает головой, после чего спокойно двигается в сторону зала. Минги не сразу понимает, почему идёт следом. Лишь опустив взгляд, он видит, что чёрная перчатка крепко сжимает его запястье, а холодная платина мелодично звенит крупными звеньями, точно повторяя ритм шагов своего владельца. Он послушно идёт следом, всё ещё не веря в то, что происходит. Ни десятки заинтересованных и удивлённых глаз, ни разом оборвавшиеся шёпотки не могут вернуть его в реальность. Тонкие пальцы переплетены с его собственными. На плече чувствуется почти прожигающее сквозь слои одежды прикосновения. Собственная рука на чужой талии и заученный с детства рисунок шагов, ритм для которого задаёт вовсе не звучащая всё быстрее музыка, а собственное, уже совершенно сошедшее с ума сердцебиение. В какой раз за этот вечер Минги чувствует, что в рёбрах вот-вот появятся трещины от этих ударов? Он уже сбился со счёта. В какой раз за свою жизнь он чувствует себя настолько счастливым? Кажется, впервые.