aquarium

Просыпаясь рано утром, Сонхва ещё долго балансировал на грани сна и реальности, то неосознанно прислушиваясь к едва уловимым звукам окружающего его мира, то вновь уплывая на тёплые глубины сновидений, где ещё смутно различались неясные образы и отрывки так и недосмотренных до конца снов. Давно не спалось ему столь спокойно. Давно собственное сознание не позволяло столь полного расслабления и покоя, словно вновь в глубоком детстве игнорировало все тяготы и невзгоды этого мира, ещё не познав его горечей и трудностей. Кажется, прошло уже много лет с того времени, как с ним случалось подобное — не было кошмаров, не было бесконечных размышлений о будущем или несбывшемся прошлом, с которыми засыпаешь и просыпаешься, получая головную боль или полный сумбур в мыслях, не было ощущения словно он — разбитый сосуд, из которого день за днём вытекает жизнь, всё сильнее приближая его к финалу всего этого абсурда. Было просто тепло, уютно и спокойно. Не хотелось даже думать о том, что существует мир вне этой комнаты. Вне этих объятий… «Объятий?» Осознание просыпалось нехотя, то и дело обрываясь и вновь возвращая своего хозяина в сонное небытие, но ощущение того, что это утро отличается от прочих, было столь навязчивым, что Сонхва всё же пришлось заставить себя открыть точно склеенные после долгого сна веки. Первое, что он увидел, был потолок его собственной спальни — привычно белый и, кажется, уже заученный до последнего миллиметра, но сам воздух словно теперь был другим — наполненным эфемерным звуком треска уже давно догоревших в костре поленьев, мягкого шума летнего ветра, кружащего над долиной, где седой синью раскинулись густые озёра кустов полыни, отчётливый запах которой столь явно ощущался в спальне, что Сонхва казалось, опусти он руку — и под пальцами зелёным бархатом заколышутся живые волны и горький аромат станет ещё отчётливее. Хотя, возможно ли ещё сильнее? И так спокойно было тонуть в этом океане горечи. Не кисло-отчаянной и безысходной, но такой сильной, что становилось почти сладко в осадке — так знакомо. Так важно и близко. Сознание, кажется, всё поняло куда раньше, чем Сонхва увидел того, кто находился рядом с ним. В одной постели. «Не уходи… вдруг кошмары вернутся». Собственные слова теперь казались лишь отрывком всё того же сна, что так и остался недосмотренным, всё таким же нереальным, несбыточным. Но это действительно было правдой, частью его реальности; реальности, которая вдруг обернулась истинным, с которым они всего несколько месяцев назад не решались сказать и пары лишних снов, но этим утром оказались спящими в одной постели. К своему удивлению, Сонхва не чувствовал ни испуга, ни смущения — слишком умиротворённая тишина царила в душе, слишком важный человек сейчас находился рядом с ним. Всё так правильно и просто. Вчера он правда ожидал Минги, понимая, что зря так и не решился предупредить брата перед его отъездом о своём желании поужинать вместе. Он понятия не имел о том, как говорить о подобном, чувствуя, как в лицо бросается краска, стоит даже просто подумать о том, как он скажет Минги, что хочет провести с ним вместе вечер. Совершенно иррациональное и дурацкое ребячество, которое заставляло робеть и безотчётно улыбаться собственным мыслям. Сонхва никогда не замечал за собой подобного, всегда считая себя зрелым и рассудительным молодым человеком, но вдруг разом понял, что все его знания и навыки сильны лишь относительно ведения дел и прочих кажущихся ранее столь нужными вещей, и вдруг — откровение. Он никогда не думал о том, что подобное с ним может случиться, что он может… влюбиться? Неожиданно и странно. Ново и так глупо. Влюбиться в собственную пару после стольких лет жизни в одном доме. Под одной крышей. После стольких лет странных хождений по кругу, когда каждый из них напоминал испуганную кошку, ощетинившую шерсть и опасливо скалящую зубы, но не понимающую, кто враг на самом деле и кого стоит атаковать. И как странно теперь осознавать, что единственными оппонентами для них были они сами. Да, обстоятельства сложились так, что им пришлось запутаться в себе и в этом не постижимом «мы» так сильно, но кого стоит благодарить за то, что всё не зашло слишком далеко? У них вправду есть шанс быть счастливыми? Пускай неправильный, пускай странный и с привкусом горечи… Пускай так. Но ведь не это главное. Наблюдая за спящей парой рядом, Сонхва теперь знает наверняка. Все прожитые страхи и боль. Все дурацкие ошибки и неоправданные переживания. Вся его жизнь до этого момента — пустое. Молниеносный момент, который нужно было пережить только ради того, чтобы осознать в чём смысл всего этого. Лицо спящего Минги — расслабленное и умиротворённое. Кажется, впервые за последние месяцы альфа выглядит на свой возраст: тёмное серебро волос беспорядочно рассыпалось на подушке, пухлые губы чуть приоткрыты, а между густых бровей сейчас нет уже ставшей привычной задумчивой складки. Черты лица отчётливо выдают, как юн их хозяин, и не любоваться ими будто нет никакой возможности. Ему ведь только девятнадцать. Время, когда его сверстники ещё только начинают осознавать подлинный вкус жизни, пускай, ещё не получившие полной свободы от старших, но уже не считающиеся детьми. Сейчас Минги должен был бездумно радоваться беззаботной юности, посещая приём за приёмом, пропадать днями на охотах или заниматься ещё какими-то совершенно бессмысленными глупостями. На него не должны были свалиться тяжбы ведения семейных дел наряду с братом, за которого следовало отвечать перед обществом. Он не должен был тратить столько времени, чтобы спасти Сонхва от уготованной ему участи, не должен был проходить через всё то, что устроил ему истинный. Жизнь Минги должна была сложиться совершенно иначе, но едва ли хоть у одного из них был шанс исправить хоть что-то. Наблюдая, как дрожат во сне чернильные ресницы, Сонхва не может заставить себя не думать об этом. О том, как могло всё сложиться , проявись Связь чуть позже, или если бы они оба с самого начала поняли, как глупо сопротивляться чему-то столь сильному. Что было бы с ними? Возможно, подобные совместные пробуждения давно уже стали бы чем-то обыденным, а сердце не заходилось бы безудержным стаккато, стоит оказаться чуть ближе. Но какой смысл сейчас думать о том, что могло бы быть. Разве не важнее наконец-то начать менять настоящее? Позволить себе больше не бояться того, что давно уже стало частью души, но столько времени так упрямо отвергалось и пряталось даже от самого себя. Минги лежит на второй половине кровати поверх одеяла, всё ещё одетый в свой обычный наряд, совсем по-детски положив сжатую в кулак ладонь под щёку, на которой чуть виднеется розоватый след от шва на наволочке — зрелище до боли в груди милое и совершенно домашнее. Сонхва почему-то думает о том, что не хотел бы, чтобы кто-то ещё видел брата таким… беззащитным? Осторожно, чтобы не создавать шума, омега слегка приподнимается на локте, сам не понимая до конца, зачем это делает. Чтобы лучше рассмотреть и запомнить как можно больше? Или же чтобы оказаться ещё ближе? Ещё сильнее наполнить лёгкие чужим ароматом, который теперь кажется таким отчаянно необходимым? И лишь оказавшись в опасной близости у лица спящего, Сонхва понимает, что обманул сам себя. Рука почему-то дрожит, когда он медленно, почти невесомо поправляет растрёпанные пряди, упавшие на лицо альфы. Он так близко, что Сонхва чувствует едва заметный холодок чужого дыхания, но одновременно с этим — успокаивающее тепло, исходящее от бархатной на вид кожи. «Что я делаю?» — мысль раздаётся в голове каким-то глупым, почти насмешливым голосом. Сонхва понимает, что врёт сам себе, пытаясь оправдать потребность быть как можно ближе. Он сам хочет этого. Хочет просыпаться утро за утром рядом с этим человеком. Разговаривать с ним на сотни разных тем. Понять его от начала до конца и рассказать наконец-то всё то, о чём сам молчал все эти годы, объяснить, чего боялся на самом деле. Сонхва хочет быть окутанным чужим ароматом, точно вуалью, чтобы показать всем вокруг, кому он принадлежит. Принадлежит… Впервые, кажется, он не испугался мысли о том, что может быть привязан к кому-то. Может стать зависимым от альфы, но… это ведь пара. Истинный, который уже столько раз успел доказать, что именно он — тот самый человек, доверять которому можно безоговорочно. Нет, не так. Не истинный и не пара. Всё дело в том, что это Минги. Человек, которого он знает с самого его рождения, видел все его самые яркие взлёты и порой — самые болезненные падения. Все привычки, увлечения. Но почему-то вышло так, что именно Минги оказался тем, кто знает его куда лучше. Он оказался рядом в тот момент, когда казалось, что вся жизнь вот-вот должна обрушиться, и смог не просто сохранить всё как прежде, но заставить Сонхва впервые поверить в то, что его судьба действительно принадлежит ему самому. Сможет ли сам Сонхва стать для Минги таким человеком? После всего, что между ними было. После всего, что он сказал и сделал? Неужели Минги и вправду сможет забыть всё это и дать им обоим второй шанс? Сама мысль об этом словно грела душу, давая надежду на то, что всё вправду может измениться, перестать быть таким мрачным как раньше и обрести новый смысл. Сколько всего им ещё предстоит сделать, сколько воспоминаний ещё будет создано? И одно из них: это полусонное утро, когда омега проснулся рядом со своей парой. Впервые так близко, что можно рассмотреть, как дрожат в полусне графитовые ресницы, и что некоторые из них, оказывается, вовсе не угольно-чёрные, как казалось изначально — светлые, точно посеребрённые давно уже растаявшей на небосводе луной. Сонхва почему-то даже не вздрагивает, когда карие глаза открываются — неизвестно, как давно альфа не спит. Но взгляд у него слегка мутный, ещё не полностью отпустивший последние отрывки убегающих снов. Минги смотрит на лежащего рядом человека не говоря ни слова, возможно, всё ещё не понимая, что происходящее сейчас — не продолжение его сновидений. В комнате всё та же полусонная тишина, лишь слышно, как за закрытыми ставнями ветер бродит по горным ущельям, плотнее и старательнее заметая всё так и не прекратившимся к утру снегопадом. Там холодно и неуютно, по-зимнему безлико от белоснежной пелены, укрывающей мир вокруг плотной колючей кисеёй ледяных снежинок. И тем теплее и драгоценнее кажется Сонхва то, что сейчас окружает его: смятые во сне простыни и одеяло, которые за ночь впитали в себя чужое тепло; горьковато-родной аромат, окутывающий словно его самого от макушки до пяток; сонно-виноватое извинение в карих глазах, будто Минги хочет извиниться за то, что оказался здесь, но всё никак не может заставить себя сделать это. «Ты и не должен» — мысленно отвечает на так и не произнесённую фразу пары омега, всё ещё не отдавая себе отчёта в том, насколько его лицо близко к Минги. Ни один из них не хочет нарушать то хрупкое волшебство, которым обратилось это утро. В залитой хмурым светом зимнего утра комнате. На едва ли нормально расправленной постели. Так близко друг к другу, что совсем не сложно почувствовать, как нетерпеливо дрожат чужие губы. Сонхва невольно прикрывает глаза, когда подаётся вперёд. Глупое ребячество, которое больше похоже на строчку из какого-то наивного романа для юных девиц, который принято прятать от родителей и гувернанток, но почему-то веки словно сами по себе сомкнулись, точно в предвкушении чего-то приятного. Мягкого жара, с которым губы Минги прикоснулись к его: кажется, альфа немного приподнялся навстречу, и от понимания этого в груди словно сорвался бешеным вихрем целый рой ярких светлячков. Они не произнесли этим утром друг другу ни единого слова, но этот один-единственный поцелуй сказал каждому из них куда больше, чем все их прежние разговоры, возможно, за всю жизнь. И так правильно было ощущать эту близость. Мягко сминать чужие губы своими, невольно боясь испортить всё в спешке, но одновременно не знать, когда ещё хватит смелости повторить это вновь. Раздавшийся стук прозвучал неожиданно громко, заставляя пару оторваться и отпрянуть друг от друга на противоположные стороны кровати, от чего Минги, забывший, что находится в чужой спальне, не рассчитал и чуть не свалился. Испугано распахнув глаза они на секунду замерли взглядом друг на друге — точно только теперь каждый из них осознал, что всё, что произошло всего мгновение назад — в самом деле не сон, а самая настоящая реальность. Стучали тихо, но настойчиво, из-за чего можно было сделать вывод, что произошло что-то серьёзное: судя по тому, что стоящие в углу напольные часы показывали начало двенадцатого, это не была обычная утренняя рутина, тем более, что прежде чем отправиться за Сонхва, вчера Минги распорядился, чтобы никого из них не трогали с утра по обычным делам, только если случится что-то действительно из ряда вон выходящее. — Господин Сонхва, — наконец послышался неуверенный голос. Это был управляющий, — Прошу меня простить, что разбудил вас, но господина Минги я нигде не нашёл, и потому вынужден обеспокоить вас. Не могли бы вы спуститься на первый этаж? У нас произошло нечто неприятное, и вы должны знать об этом. — Скоро буду, — после короткой паузы ответил Сонхва, не сразу сообразив, что от него требуется, после чего за дверью послышались удаляющиеся шаги. Минги всё ещё сидел на противоположной стороне кровати, только после услышанного растерянность на его лице сменилась беспокойством. — «Нечто неприятное»? — всё так же хмуро повторил он, обернувшись лицом к двери, а затем — к Сонхва, и тон его теперь стал одновременно и теплее и холоднее на несколько градусов. Словно промозглый ветер с улицы наконец нашёл лазейку, и неуловимый сквозняк внезапно разрушил всё прежнее тепло, царившее в комнате, — Ты можешь остаться здесь, а я со всем разберусь, — он поднялся с места и уже почти сделал шаг к выходу, но так и замер на месте, когда омега догнал его, обняв со спины и прижавшись лбом к немного помятому хлопку белой рубашки. — Ты ведь знаешь, что я не жалею о том, что произошло? Собственные слова показались Сонхва какими-то глупыми и совершенно трусливыми. Но смелости хватило только на это — сказать Минги о том, что он сам хотел этого поцелуя? Сонхва понимал, что не сможет это сделать. Но отпустить альфу просто так, разрешить тому думать, что он, Сонхва, сделал это необдуманно, просто повинуясь какому-то странному порыву, поддавшись влиянию Связи или чужому запаху? Неважно сколько раз он будет пытаться обмануть сам себя, но вновь заставить Минги чувствовать себя виноватым и брать ответственность за произошедшее он просто не мог. И вновь пару мгновений полнейшей тишины, в которой слышны отчётливо чьи-то торопливые шаги по коридору и нервные перешёптывания слуг, ветер всё так же нервно стучит порывами снега в заледеневшее стекло, а ещё гулко бьётся о чужие рёбра сердце. Сонхва не может понять чьё именно: кажется, сердцебиение Минги он слышит совершенно отчётливо — неожиданно быстрое и словно беспокойное, но и его собственное будто откликается чужому точно таким же неровным стаккато. Но секунда сменяет другую — и широкие плечи неуловимо расслабляются, будто бы Минги услышал то, от чего ему стало легче. Альфа легко оборачивается в неуверенных объятиях, перехватывая чужие руки и переплетая свои пальцы с дрожащими от чего-то пальцами Сонхва. — Спасибо, — просто и коротко говорит альфа, мягко заглядывая в аквамариновые глаза. За дверью вновь раздаются невнятные голоса, и оба вспоминают о словах управляющего о том, что в замке что-то произошло. Они договариваются спуститься вместе через несколько минут, так как по обоим видно, что они только-только встали с постели. Если бы случилось что-то в самом деле серьёзное, их бы пытались разбудить уже давно, но судя по тону, с каким говорил управляющий, вряд ли произошло что-то вроде убийства или чего-то в этом роде. Переодевшись и выйдя на главную лестницу, Сонхва встретил Миен, которая несла куда-то небольшую стопку полотенец. Лицо девушки было беспокойным, как и у большинства слуг, которых омега уже успел встретить, пока спускался. — Здравствуйте, господин, — бледно улыбнулась служанка, почему-то не смотря ему в глаза, как это бывало обычно. — Вы хорошо выспались? Желаете чего-то? — Управляющий сказал мне, что в замке произошла неприятность, — не отвечая на все эти ненужные вопросы, сразу же перешёл к главному Сонхва. — Ты что-то об этом знаешь? — Нет, — тут же испуганно отпрянула девушка, чуть не выронив вещи, что держала в руках. — Я не знаю, кто это сделал! Вчера я, как вы и велели, приготовила ужин, а потом провела господина Минги к вам, а затем помогла ему, когда он перенёс вас в спальню. Потом я убралась, помогла посудомойкам на кухне и отправилась спать! О том, что окна разбиты я узнала только утром, когда стирала бельё! — быстро тараторила Миен, словно боясь, что её могут перебить и нервно сжимала пальцами очевидно только отглаженную ткань. — Господин, вы думаете, что это сделала я? Помилуйте, я… — чуть ли не всхлипнула девушка, и в зелёных глазах промелькнул самый настоящий ужас. — Постой! — поспешно перебил её Сонхва, который ничего так толком и не понял из сказанного. — Какие окна? Кто разбил? Я тебя просто спросил, что произошло в замке. О чём ты вообще говоришь?! И без того большие глаза девушки от удивления стали ещё шире, а сама она так и замерла с приоткрытыми губами, с которых уже готово было сорваться очередное оправдание. — Я… — бета вновь испугано запнулась. — Я… простите, господин, вы ещё не знаете, что произошло? — когда Сонхва утвердительно кивнул на этот вопрос, Миен несколько секунд неуверенно молчала, словно не решаясь озвучить что-то, а затем всё же решилась. — Думаю, вам лучше самому это увидеть. Сонхва сначала хотел дождаться Минги, чтобы, как они и договаривались изначально, вместе спуститься на первый этаж, но глядя на то, как обеспокоена Миен, омега сделал вывод, что, кажется, они с братом недооценили происшествие в замке. — Хорошо, — постарался он говорить как можно спокойнее, — пойдём посмотрим. Первое, что бросилось в глаза, когда они спустились вниз, было то, что часть большой галереи, которая вела к южному крылу, была частично заставлена многочисленными кадками, которые неуютно громоздились то тут, то там. Высаженные в них растения выглядели жухло и словно едва ли могли держать на своих потемневших местами стеблях такие же едва-живые листья; немногочисленные цветы, от ярких красок которых почти ничего не осталось, и вовсе были похожи на мёртвых бабочек, часть которых уже лежала в маленьких лужах, которые откуда-то взялись возле кадок и вазонов. — Что это? — не понимая, что происходит, спросил Сонхва. — Минги решил заказать новые растения для оранжереи в такую непогоду? Или управляющий что-то перепутал, и их попытались доставить в это время года? — омега с сожалением проследил за тем, как с полумёртвого остова, который определённо когда-то был тропической орхидеей, оторвался некогда красивый лепесток. — Нет, господин, вы не поняли, — бесцветным голосом отозвалась за его спиной Миен. — эти растения не были доставлены в замок сегодня. — Тогда что с ними случилось? Миен ответила не сразу, но когда омега к ней обернулся, желая наконец-то получить объяснения, она сказала лишь: — Господин, мне так жаль… Именно в этот момент дверь, ведущая в галерею, распахнулась, и в неё вошли двое слуг, внося ещё одну большую кадку с мандариновым деревом, которое вот-вот должно было расцвести, но теперь часть его листвы отсутствовала, а на потемневших бутонах можно было разглядеть небольшие комочки снега. Но вовсе не это зрелище заставило Сонхва бессильно замереть на прежнем месте, а то, что он увидел за распахнутой дверью: большой зал с несколькими дверями, одна из которых вела в оранжерею, подаренную ему Минги. Эта дверь тоже была открыта настежь, но райского сада, в котором вчера уснул Сонхва там больше не было. Говорят, что в самом центре ада царит извечная ледяная стужа. «Быть может я уже в преисподней?», — пронеслась в голове неясная мысль и тут же исчезла. Сонхва не слушал, как Миен ему что-то говорит, не слушал, как что-то пытаются спросить у него остальные слуги, он, как зачарованный, шёл к отрытой двери оранжереи, почти ослеплённый той мертвенной белизной, которая царила за ней. Стоило даже просто подойти ближе, как холодное дыхание зимы обожгло лицо — ветер радостно врывался сквозь распахнутые настежь окна и, ничем не сдерживаемый, носился под стеклянным куполом, засыпая всё вокруг снежными порывами. От зелёного буйства, которое безраздельно властвовало здесь ещё вчера, почти ничего не осталось — лишь кое где проглядывали из-под снега ещё яркие, но в большинстве своём совершенно неживые растения. — Мы перенесли в галерею всё, что можно ещё спасти, — говорил кто-то рядом. Голос, кажется, принадлежал старшему садовнику. — Но большинство растений погибло, — с сожалением констатировал мужчина. — Непогода ночью была просто ужасна, у бедных малюток не было никакого шанса. — Почему окна открыты? — как-то совсем слабо спросил Сонхва, но подойдя к ним в глупой надежде закрыть, словно это могло что-то изменить, он понял, что ставни вовсе не открыты, а разбиты. Часть острых осколков ещё щербато щетинилась в своих рамах, но их большинство скорее всего давно уже заметено снежным покрывалом, под которым найти их будет непросто. В каком-то непонятном порыве Сонхва провёл пальцами по холодному толстому стеклу, не чувствуя почему-то ничего, кроме странной, почти детской обиды. Словно он опять оказался в том дне, когда, вернувшись с родителями из путешествия, узнал, что подаренный аквариум лопнул из-за того, что он оставил его на холоде. Опять то, что было для него так дорого, отнято. И снова из-за того, что Сонхва плохо следил за подарком. — Сонхва! — послышался за спиной внезапный беспокойный оклик. «Минги?» — мысли почему-то текли лениво, неправдоподобно медленно и словно не хотели слушать своего хозяина. Омега вздрогнул от чужого голоса, и пальцы резко прошлись по одному из осколков, из-за чего на прозрачном, так похожем на лёд осколке тут же заалели горячие капли. Сонхва поморщился от резкой боли, но на пораненную ладонь даже не посмотрел, поворачиваясь к альфе и глядя на него совсем беспомощно, будто он и вправду вновь лишь маленький мальчишка, который не знает, что делать с разбитым вдребезги аквариумом. — Минги? — произнеся чужое имя вслух, Сонхва неожиданно для себя всхлипнул, только теперь заметив, что из глаз давно уже текут солёные капли. Он постарался смахнуть их, но из-за порезанной ладони не стёр нормально, а лишь неаккуратно мазнул алым росчерком по бледной щеке. От этого зрелища альфа перепугался только сильнее. Он быстро подбежал к омеге, перехватывая его руки и, выхватив у всё ещё стоящей рядом Миен одно из полотенец, которые девушка всё ещё прижимала к себе, приложил тут же испачкавшуюся ткань к кровоточащей ране. — Хва? Ты как? Сильно болит? — вопросы сыпались один за другим, но омега не ответил ни на один из них. Он всё тем же растерянным взглядом смотрел на альфу, точно не понимая, о чём тот спрашивает. Только вздрагивали его плечи под тонкой рубашкой, а пальцы, которые продолжал сжимать Минги, всё ещё дрожали, и, кажется, с каждой секундой становились всё холоднее.