aquarium

Снег хрустел под медленными, неразборчивыми шагами. Сонхва бездумно бродил по заметённым тропинкам, в памяти восстанавливая каким это место было всего месяц назад. Будто бы в природе произошла какая-то ошибка, и после сочной летней зелени наступило царство жухлой полумёртвой листвы и белых снежинок. «Простите господин. Но мы до сих пор не смогли выяснить, кто мог так поступить. Слуги ничего толком не говорят, а тот, кто это сделал, не оставил никаких существенных улик». С того дня, как была практически полностью уничтожена оранжерея, прошло уже немало времени. Часть растений действительно удалось спасти, но большинство из них не перенесли холодной ночной вьюги, и их печальные силуэты безнадёжно замёрзли в своих кадках и горшках. Прогуливаясь теперь по так и оставшемся заснеженным помещению оранжереи, Сонхва всё ещё пытался понять, кто и зачем это сделал. Никогда прежде в их замке никто не позволял себе подобное, и все слуги были беспредельно верны своим хозяевам; несмотря на это, Сонхва отлично помнит, что мать всегда была строга к тому, как все выполняют свои обязанности. Но, что странно, сам Сонхва, вместо того, чтобы самостоятельно собрать всех подчинённых в одном месте и строго отчитать их, пригрозив выгнать всех и набрать новый штат, если преступник так и не отыщется, не находил в себе силы даже просто злиться на произошедшее. Омега чувствовал себя безнадёжно разбитым, напоминая самому себе ту самую стеклянную постройку оранжереи, в которой внезапно кто-то пробил брешь, и теперь жизненные силы вытекали из него, точно вода сквозь пальцы. Медленно и неумолимо. Это состояние напоминало Сонхва те дни, когда Минги уехал из замка и он остался один на один с неизвестностью, полной страхов и безрадостных предположений о собственном будущем. Снова вернулись старые кошмары, наполненные неясными образами и звуками, которые пугали, заставляя ночь за ночью просыпаться от собственного задушенного вопля. Сонхва не хотел беспокоить Минги своими проблемами, а потому старался вести себя как прежде, помогая брату всем, что только может. Но при этом омега чувствовал, что не справляется: всё, что он делал, было ничтожно мало и скорее мешало альфе выполнять свои обязанности, чем помогало на самом деле. От понимания собственной беспомощности становилось только хуже, но омега всё равно продолжал упрямо пытаться бороться с этим состоянием. Он и так из-за бессоницы и вновь вернувшегося плохого аппетита стал выглядеть хуже, как ни старался скрыть это от окружающих. В последнее время Сонхва взял привычку завтракать у себя — Миен помогала ему по утрам привести себя в порядок и приносила завтрак — ведь есть по утрам не хотелось совершенно, но он надеялся скрывать это от брата до последнего. Служанка уже несколько раз спрашивала о самочувствии молодого господина, но Сонхва лишь отмахивался, прося девушку ни с кем не говорить на эту тему, особенно с его младшим братом. Омега не знал, насколько девушка послушалась его, ведь, как ни крути, Минги был главой рода и, если он спросит, посмеет ли та соврать. Но Минги и без помощи Миен мог догадываться о том, что происходит. В последнее время они сблизились куда сильнее, чем за всю свою прежнюю жизнь. Тот поцелуй словно стал точкой отсчёта, которая сняла ограничение с того, что ранее было под знаком вопроса. Сонхва чувствовал, что альфа стал менее сдержан рядом с ним. Минги позволял себе долгие внимательные взгляды, которые раньше омега мог поймать лишь украдкой и на короткий миг. Он мог просто подойти и взять за руку или обнять — пусть пока он делал это нечасто и всё ещё с плохо скрываемой опаской, но Сонхва раз за разом безнадёжно таял рядом с ним, не понимая, как раньше мог отказывать себе в этой близости. Всё чувствовалось настолько правильным и естественным, что вся прошлая жизнь казалась лишь выцветшим полотном, краски которого совсем меркнут перед яркостью всего происходящего в настоящем. Но чем ближе они становились, тем труднее было скрывать состояние, которое порой накатывало на него. Необъяснимая тоска, прогнать из души которую было порой так сложно. Омега не хотел, чтобы Минги знал об этом, не хотел омрачать их только обретённое счастье. Но странная хандра приходила всё чаще и внезапнее, заставляя словно вновь чувствовать себя запертым в стеклянной колбе, как это часто приходилось видеть во снах. Задыхаться в густой, бессмысленной грусти, которая порой так плотно завладевала сознанием, что омега не мог прийти в себя, пока кто-то не звал его настойчиво, заставляя вынырнуть из этой бездны. Сонхва казалось, что он медленно сходит с ума. И так это было похоже на то, что происходило с ним тогда, полгода назад, когда Минги оставил его, что омега боялся возвращения тех страшных мыслей, которые порой появлялись в те дни. Минги с каждым днём замечал всё больше. Не зря ведь в начале прошлой недели к ним в замок, будто бы совершенно случайно, приехал один из старых знакомых матери — доктор, которого Сонхва отлично помнит ещё со времён своей юности. Старик пусть и не выглядел на свой почтенный возраст, но колкие глаза выдавали в нём человека, прожившего уже много лет и видевшего немало. Сонхва не сразу догадался, что этот человек не просто так «проезжал по этим местам и решил заглянуть к старым знакомым». Если вспомнить поведение Минги в тот вечер, когда они втроём ужинали в малом зале, то всё становилось очевидным — альфа всё уже давно заметил и, беспокоясь, решил вызвать специалиста. Ранее он уже осторожно интересовался, как Сонхва себя чувствует, но получив в ответ лишь отговорки и заверения, что всё в порядке, очевидно, решил выяснить всё самостоятельно. Чуть позже Сонхва пошёл к врачу и сам настоял на осмотре. Он не был дураком, чтобы не понимать, что происходящее с ним — не просто перепады настроения. Но даже это не принесло никаких ответов: врач осмотрел его с головы до ног, но так и не сказал ничего внятного, кроме переутомления и начинающегося истощения организма. Хва пытался подбодрить его, но особо не преуспел в этом. И несмотря на все его просьбы, скорее всего этот старик сразу же после его ухода пошёл совещаться с Минги. Сонхва не винил его за это. Возможно, просто не находил в себе для этого сил. Возможно, Минги был прав — то, что с ним происходит — неправильно, и с этим нужно что-то делать. Омега не знал, как долго ещё продлится эта ни то болезнь, ни то просто какая-то неподдающаяся объяснениям хандра, но отчётливо понимал, что дальше так продолжаться не может. Ему не нравились собственные перепады настроения и слабость, которой порой наливались все кости. Просыпаясь каждое утро, Сонхва не чувствовал себя выспавшимся, а будто бы подрывался после короткого, не дающего никакого отдыха сна, вне зависимости от того, как долго ему удавалось отдохнуть, несмотря на повторяющиеся из раза в раз кошмары, продолжавшие преследовать его. А ещё Сонхва начал испытывать странное, почти болезненное опасение того, что Минги может отказаться от него. Какому альфе нужен больной омега, от которого в ближайшие сроки могут остаться кожа да кости? Из-за плохого самочувствия и сна под глазами давно уже поселились серые тени, а всегда светлая кожа будто потускнела, приобретая нездоровый сероватый оттенок. Собственное отражение становилось неприятным даже самому Сонхва; кто знает, о чём думал Минги, видя его таким. Быть может, он испытывал отвращение? Но альфа будто бы не изменил своего отношения. Был всё так же внимателен и нежен, но с каждым днём Сонхва замечал всё больше нового. Казалось, что Минги стал вновь анализировать каждый свой шаг или слово, опасаясь, что сделай он что-то не так — и Сонхва замкнётся в себе, что стало не редкостью в последние дни. Омега и сам замечал, что в какие-то моменты мог показаться излишне резким, или же наоборот — впадал во внезапную меланхолию, теряя интерес ко всему окружающему. Минги старался как-то бороться с этим, проводить рядом по возможности как можно больше времени, откладывая на потом все свои дела. Но всё чаще в чужом поведении омега замечал насторожённость и непонимание. Из-за этого Сонхва чувствовал необъяснимую обиду. Старался убедить себя в том, что это связанно лишь с чужой заботой о нём, но в результате лишь раз за разом приходили мысли о том, что альфа просто отдаляется от него. Как бы Сонхва хотел вновь вернуться в то утро, когда ничего этого не было. Чтобы Минги вновь лежал на соседней подушке и первые лучи серебрили длинные ресницы. Чтобы снова почувствовать тот живой ток, бегущий по всему телу, когда мягкие губы подались навстречу, целуя так пьяняще и одновременно трепетно, вырывая из груди приглушённый вздох. С того времени, как с Сонхва начали происходить все эти перемены, Минги больше не целовал его, пускай и хотел этого — трудно было не заметить, как порой он забывался, оказываясь близко-близко, заглядывая в самую душу, но раз за разом останавливал себя, едва только омега подавался навстречу. Одной частью души Сонхва понимал, что брат просто переживает за него и не хочет нарушать его и без того неспокойное состояние новыми переживаниями. Но даже несмотря на то, что Сонхва отдавал себе отчёт в чужих действиях и их причинах, червоточина сомнения всё ещё не давала принять чужую заботу так легко — вдруг Минги отдалился потому, что и вправду начал испытывать отвращение к паре и тому, как тот изменился внешне? Вдруг он опасается, что Сонхва по непонятным причинам помутился рассудком, или же альфа просто не хочет иметь дело с тем, кто почти всё время ходит точно привидение, не реагируя ни на что вокруг? Омега хотел бы верить, что это не так, но избавиться окончательно от подобных мыслей он просто не мог, от чего становилось только хуже. Он всё чаще стал искать возможность побыть в одиночестве, когда не нужно притворяться, что всё в порядке и улыбаться, когда сил на это не осталось. Вот и сейчас, сам не понимая, как и когда, он оказался в оранжерее, которую почти два месяца назад подарил ему Минги. «Всего пара месяцев… так мало? Это место было так красиво, но сейчас и оно разрушено. Почему всё, что мне дорого, я так просто теряю?» Мечты стать достойным наследником? Он оказался омегой. Возможность самостоятельно выбирать себе будущее? У него это отняли. Родители, которые пускай и не уделяли ему с братом равного внимания, но всё равно любили по-своему? Погибли. Истинная пара, связь с которой оказалась столь сильна? Кажется… скоро и это не будет принадлежать ему? А сколько всего ещё он успел потерять? От глупой детской затеи наловить рыбок в пруду, до разбитых вдребезги надежд уехать учиться за границу когда-то. Да, сейчас у него есть куда большее, но всё, что случилось когда-то — не слишком ли много для одного человека? Кем-то разбитые окна оранжереи и пришедшая вслед за этим непонятная болезнь, отравляющая душу, причину которой, кажется, не смог выяснить опытный врач — это просто очередной виток, который продолжит начатую когда-то чреду испытаний, выписанных на его судьбу? Вот только теперь Сонхва чувствует, что сил у него почти нет — он высох, точно забытый всеми колодец, исчерпал сам себя. Возможно эти мысли — лишь результат его заболевшей души? «Или это и вправду знамение о скором конце? Может стоит оставить всё это??» — Хва? От неожиданности омега вздрагивает, чуть не поскользнувшись на чём-то скользком, спрятанном под снегом — возможно, одном из осколков, которые не нашли или забыли убрать; но оказавшийся рядом человек не даёт ему упасть, вовремя оказываясь ловя и прижимая к себе, обхватив за талию. В звенящем морозном воздухе будто бы сразу же теплеет от аромата едва уловимых ноток дыма и горькой полыни — Сонхва не спешит поворачиваться в обнимающих его руках, мгновенно словно притихая и греясь рядом с этим человеком. — Почему ты бродишь здесь в одиночестве? Служанка сказала, что ты пошёл к себе, — после короткого молчания мягко спрашивает Минги, так и не изменив их положения. Они стоят неподалёку от одной из ощеренных пастей, которые теперь напоминают когда-то огромные окна; но сейчас от них остались лишь немногочисленные осколки в рамах, похожие на острые клыки чудовища. Альфа морщится от этой ассоциации, а ещё немного — от ярких солнечных лучей, ослепительно отражающихся от белоснежных сугробов вокруг. «Скорей бы весна». Омега в его объятиях всё ещё молчит, но Минги не торопит его с ответом, чувствуя, как доверчиво прижимается к нему заметно похудевшее за последние дни тело. Сонхва казался настолько хрупким, что невольно хотелось унести его отсюда, опасаясь, что очередной порыв ветра, порой врывавшегося сквозь разбитые стёкла, может просто забрать его, как те же снежинки, которые он бездумно крутит меж равнодушных горных пиков. Минги с сожалением опустил взгляд на заострившиеся скулы и бледные сухие губы — казалось, что у омеги лихорадка, но пойманные пальцы оказались холодными точно лёд, и Минги лишь сильнее перехватил их, надеясь согреть. Он знал, что бесполезно спрашивать брата о самочувствии, поэтому просто старался находиться рядом. Ни старик замковый доктор, ни тот, которого он специально вызвал из столицы, не смогли ничего сказать. Сонхва просто таял на глазах. «Это очень похоже на то, что было с молодым господином, когда вы отлучались из замка на пару недель после похорон», — говорил замковый доктор, когда Минги в очередной раз спрашивал того, видел ли он, куда на этот раз делся Сонхва (у омеги недавно появилась странная привычка бродить в самых дальних и заброшенных частях замка, что немало беспокоило младшего). На просьбу Минги пояснить его слова пожилой мужчина, немного подумав, поспешил ответить, — «Когда господин Минги покинул замок, младший господин вёл себя подобным образом. Так же потерял аппетит и выглядел бледным. Служанка, которая была приставлена к нему, говорила мне, что он очень часто просыпался от кошмаров, а ещё порой полностью замыкался в собственных мыслях». «И… что же изменилось? — нахмурившись, спросил альфа, — Когда я приехал, ничего этого не было. И ранее с ним никогда такого не случалось». «Не знаю, господин, — грустно покивал седой головой старик. — В юности господин Сонхва и вправду ничем таким не болел, а с вашим приездом хворь в тот раз точно затаилась, но после того, как кто-то разбил то злосчастное окно в оранжерее, она словно взбесилась с ещё большей силой! Господин Сонхва вянет, как те цветы от вьюги и холода, — голос врача дрогнул, словно он старался удержать всхлип, но вскоре всё же взял себя в руки, пускай его голос звучал более безнадёжно, чем раньше. — Часть растений-то мы отогрели, но вот что делать с господином Сонхва? Ума не приложу». Тот разговор мало что помог понять, но у Минги появилась идея, которая пускай и казалась ему самому бессмысленной, но всё же была хоть какой-то попыткой исправить то, что творилось с истинным. Раз уж старики-доктора разводят руками, Минги так просто поверить, что всё безнадёжно, просто не мог. — Сонхва? — негромко позвал он. Когда в ответ так же тихо отозвались, казалось, что омега на короткое время будто бы задремал, убаюканный чужим присутствием, альфа спросил, — Ты хотел бы ненадолго уехать из замка? — Уехать? — наконец оторвав голову от чужой груди, спросил омега. — Но куда? — Нас приглашают в гости, — немного улыбнулся Минги, неохотно отстраняя от себя пару и доставая из кармана пальто аккуратный конверт с уже сорванной печатью. Сонхва сразу же узнал её. — Хонджун? Но… я думал, вы… — омега замялся, не зная, что сказать. Ему было известно, что альфы с юных лет терпеть друг друга не могли, а после того, как Хонджун попытался ухаживать за Сонхва, Минги и вовсе считал своим долгом сотворить для него как можно больше неприятностей и отдалить его от своего брата. Почему же теперь альфа соглашается на столь странное предложение? — О, да, — широко усмехнулся Минги, но улыбка эта была вовсе не хищной или опасной. Скорее по-юношески задорной, от чего альфа разом стал выглядеть на свои девятнадцать. — Я терпеть не могу этого выскочку, но у меня есть дело к одному человеку, который с ним очень тесно связан. Сонхва от этих слов запутался только сильнее, не понимая и половины из сказанного. — Что? О ком ты говоришь? — Думаю, я не в праве тебе об этом рассказывать, — чуть ли не заговорчески протянул альфа, пряча конверт обратно в карман. — К тому же… Хонджун сказал, что хотел бы вас лично познакомить. — Он ведь не привёл в дом любовницу или любовника при живом-то муже? — предположил Сонхва, впрочем, тут же отметая эту мысль. Каким нужно быть идиотом, чтобы крутить шашни на стороне, если тебе в супруги попался такой омега, как Кан Ёсан? Либо Хонджун, как и сам Сонхва, помутился слегка рассудком, либо вовсе спятил. — Или… они были за границей почти три года, — продолжал строить предположения Сонхва. — Ёсан успел забеременеть и родить? — Я знал, что тебе понравится затея и велел готовить экипаж, — благополучно проигнорировал чужие предположения Минги, вновь хватая омегу за руку и утаскивая его прочь из-под занесённого снегом стеклянного купола. Сонхва послушно следовал за ним, всё ещё не теряя попыток выпытать у пары, с кем же он собирается его познакомить, и как Хонджун связан с этим человеком. Но Минги ловко притворялся полуглухим, впрочем, без промедления отвечая на все прочие вопросы. Сонхва и заметить не успел, как его вещи были собраны и отнесены вниз, а он сам — переодет и также доставлен к уже запряжённому экипажу, у которого стоял Минги, давая последние указания смотрителю. — … пока нас не будет, — очевидно продолжал Минги, не заметив Сонхва, который спустился с крыльца за его спиной. К вечеру ветер усилился, а потому альфа не почувствовал запах пары, — важные письма и бумаги на срочную подпись пересылайте по тому адресу, что я вам указал. Всё прочее оставляю на ваше усмотрение. — Что насчёт того парня? — немного понизил голос собеседник, так же не заметив появления омеги. — Он ведь уже сознался в содеянном, — задумчиво проговорил Минги, очевидно что-то решая для себя. — Я знал, что не все примут смену хозяина, а потому нам следовало быть готовыми к чему-то подобному, — он ненадолго прервался, а затем сказал более твёрдо. — Пускай мне хотелось бы поступить с ним куда строже, но несмотря на моё положение, права такого у меня нет. Предайте его под суд — пускай там этому преступнику воздадут по заслугам. — Ко мне приходила девушка, — неуверенно начал управляющий, но Минги перебил его. — Ко мне тоже, но ей я сказал то же, что и вам. Он не имел права поступать подобным образом — поэтому пускай получит то, что заслужил. Сонхва мало понял, о чём идёт речь, но дальше было бы странно молча стоять за спинами говоривших, поэтому он позвал: — Минги? Всё готово? Альфа мгновенно изменился в лице, и от былой строгости не осталось и следа. Он внимательно осмотрел тёплый шарф на шее омеги и высокие сапоги с меховой подбивкой, как и прочие элементы его зимнего наряда, и, кажется, остался им совершенно доволен. Быстро распрощавшись со всеми провожающими, они наконец удобно расположились в ожидающем их экипаже и покинули территорию своих владений. К особняку, которое принадлежало роду Ким, они должны были добраться лишь к утру, поэтому им двоим предстояло спать пускай в не слишком удобном, но всё же подготовленном для длительных зимних переездов экипаже: внутри было тепло и уютно, и всё, что могло напомнить о том, что за окном зима — заснеженные горы за окном, да монотонный вой ветра, который сиротливо прятался в проезжаемых ущельях. Сонхва, едва они покинули знакомые места, почему-то почти сразу же растерял всю свою заинтересованность тем, что происходило за окном. Пускай он совсем недавно отлично выспался, а перед самой поездкой умудрился заставить себя поесть — что с ним в последнее время случалось не так часто, — омега всё же вновь ощутил уже знакомую ему слабость, будто всё тело — лишь невесомая тень, которая более не может двигаться по собственному желанию — лишь беспомощно оставаться на месте. Сидящий напротив Минги чутко уловил эту перемену, кажется, ещё раньше, чем сам омега, и быстро пересел к нему, беспокойно поворачивая чужое лицо к себе и внимательно вглядываюсь в него. Альфе уже приходилось видеть, как лицо брата внезапно бледнеет, а сам он — словно прячется от реальности внутри собственного рассудка — отчего всегда яркие и живые глаза будто секундой выцветали и теряли свой обычный блеск. — Плохо? Может вернёмся? — спросил он, со вздохом прижимая к себе податливую фигуру, прикасаясь губами к виску, но не находя никаких признаков температуры. — Зря я это всё затеял. — Нет, — слабо возразил омега, нехотя отстраняясь, но лишь затем, чтобы уложить голову на чужие колени, устраиваясь поудобнее, насколько это возможно, и прикрывая глаза, когда пальцы альфы тут же начали осторожно перебирать немного спутавшиеся пряди. — Мне почему-то кажется, это хорошая идея, — он ненадолго замолчал, думая о чём-то. — Ты ведь знаешь уже, что со мной подобное случалось? — не сразу, но Минги пришлось признать, что он вынудил старого доктора и смотрителя рассказать, что было с Сонхва в его отсутствие, но Сонхва словно совершенно не расстроился из-за этого факта. Он всё так же мягко продолжал, — в тот раз я тоже уехал из замка. — И куда же? — В охотничий домик, — от воспоминаний вида полупустой неуютной коморки, которая для Минги стала добровольной тюрьмой, омега нахмурился и, не замечая, что делает, нашёл вторую ладонь альфы, взял её в свою и переплёл пальцы. — И тебе стало лучше, когда ты оказался там? — не зная, что сказать, задал вопрос Минги. Он догадывался, что мог увидеть там омега, но не знал, как сильно это на него повлияло. — Да, мне стало лучше, но… — Сонхва открыл глаза, теперь прямо смотря на человека над собой, — но не из-за того, что я покинул замок. — На немой вопрос, застывший в чужих глазах, он ответил совсем коротко, — а потому что мой истинный наконец-то вновь оказался рядом, — Сонхва слегка приподнялся, опуская ладонь на чужую щёку и всё так же неотрывно вглядываясь в собственное отражение, утонувшее на дне коньячных глаз. Каким Минги видит его сейчас? Беспомощным и слабым? Нуждающимся? Больным? Сами мысли об этом приносили глухую горькую боль, но то, что истинный, несмотря на всё это, оставался рядом, придавало сил, не давая окончательно утонуть в том густом мраке, которым так часто заволакивало душу и мысли. — Не оставляй меня больше. Даже если я сам этого попрошу. Минги чувствовал холод дрожащего прикосновения на собственной коже — руки Сонхва были точно ледышки, даже несмотря на то, что внутри экипажа было тепло. Но теперь в чужом взгляде не читалась недавняя пустота — он горел мириадами звёзд, переливался точно залитый летним солнцем родник с самой чистой водой. И Минги сам тонул в этой аквамариновой купели. Добровольно и безвозвратно, впитывая каждое произнесённое парой слово. «Не оставляй меня». Когда-то он отдал бы всё, что у него было, лишь бы услышать эти слова от своего истинного. Сейчас он понимает, что и целой вселенной будет мало чтобы показать, насколько дороги для него эти слова и этот человек. Минги первый прикасается к желанным губам, теперь не боясь быть отвергнутым, не боясь, что его возненавидят за это, думая лишь о том, что следует быть как можно осторожнее и не причинить случайную боль из-за собственной поспешности — омега и раньше был ниже и меньше его, но из-за пагубного влияния той безымянной болезни, что внезапно поразила его, он теперь и вовсе казался фарфоровой статуэткой, которая легко может сломаться, если не быть с ней достаточно аккуратным. Губы Сонхва горячие и сухие, но отвечает он неожиданно порывисто, словно боясь, что этот поцелуй может стать для них обоих последним. Минги догадывается, что за мысли крутятся в чужой голове и не хочет признаваться, что и сам боится того же. Но в одном он может быть уверенным наверняка — то, что просил у него Сонхва, будет исполнено в точности. Теперь, когда так мало осталось до счастья, — оставить его? Нет. Этого не будет. Альфа ещё не знает как, но он найдёт причину того, из-за чего его пара чувствует себя так плохо. О том, что исправить это невозможно, он не допускает и мысли. Лишь пропускает сквозь пальцы драгоценную платину волос, осторожно придерживает так доверчиво подавшееся навстречу тело, где-то на краю сознания замечая, насколько легче оно кажется теперь. Это заставляет сохранять рассудок трезвым и не потеряться окончательно в хмели слегка усилившегося аромата, который, смешавшись с его собственным, словно полностью затопил и без того не слишком большое помещение. Нотки дыма почти полностью растворились друг в друге, как и их хозяева, но на их фоне акация и полынь стали в несколько раз ярче и настойчивей — словно от того, что пытались заслонить друг друга, перемешались лишь сильнее, превращаясь в ни с чем не сравнимый аромат. Лишь спустя несколько бесконечно долгих минут они смогли оторваться друг от друга, но Сонхва не спешил покидать чужие колени, лежать на которых оказалось куда удобнее, чем на специально приспособленном для этого сидении. Впрочем, Минги вовсе не возражал — потому не было ничего удивительного, когда вскоре омега просто уснул в этом положении, убаюканный чужим теплом, монотонным звуком, с которым экипаж скользил по гладкой, уже множество раз утрамбованной дороге, а ещё — от мягкого поглаживания чужих пальцев. Когда сон стал глубоким и размеренным, Сонхва и вовсе стал похож на уставшего после продолжительных игр котёнка, который уютно свернулся клубочком. И пускай сидения в экипаже не были слишком широки, омега всё равно умудрился как-то подтянуть колени к животу, невольно хмурясь, когда в щель между занавесками на короткий миг пробился свет фонаря от здания, которое они проезжали — всё это лишь сильнее усиливало ассоциацию, заставляя сердце альфы тонуть в нежности и любви к этому человеку. Наблюдая за тем, как неуловимо меняются полупрозрачные тени на расслабленном лице, Минги и сам не заметил, как его начало клонить в сон. Несмотря на то, что ни один из них не привык спать в дороге, оба благополучно проснулись лишь тогда, когда возница остановил повозку на одном из перевалов, который был последним перед въездом во владения рода Ким. Сменив лошадей, позавтракав и слегка размяв ноги, они вновь продолжили свой путь, которого оставалось всего несколько часов. Владения Хонджуна были довольно обширны и начинались сразу же при въезде в большую долину, находящуюся далеко на юге от замка, в котором жили Минги и Сонхва. Главным источником прибыли, который так ревностно оберегали и приумножали не одно поколений фамилии Ким, были многочисленные виноградники, которые и занимали большую часть территории долины, на западе которой возвышались острые горные пики, у подножья которых, точно случайно забытое кем-то зеркало, притаилось небольшое озеро почти правильной овальной формы. Именно на одном из его живописных берегов, поросших вековыми елями, и высился величественный особняк выполненный из белых пород камня, который почти слепил своей белизной на фоне снежного полотна, что устилало долину на многие мили вокруг. Сонхва доводилось бывать в этих местах всего лишь несколько раз. Первый из них он почти не помнит, так как ему едва исполнилось семь, когда его взяли с собой родители на шестой день рождения единственного наследника семьи Ким. Сейчас Сонхва с улыбкой вспоминает забавного хрупкого мальчишку с торчащими во все стороны чёрными кудряшками и глазами красивого зелёного, как озёрная вода, цвета. Хонджун тогда тайком ото всех утащил его из замка, обещая показать больших рыб, которые всегда приплывают к мосту у озера, когда кто-то приходит их кормить — ловить их строго запрещалось. Кажется, существовала какая-то легенда, но детская память не сохранила её подробностей. Рыб они тогда так и не дождались, но зато чуть не свалились в озеро, когда решили взять лодку и посмотреть, куда же те запропастились. К счастью взрослые заметили, что оба наследника куда-то исчезли — Сонхва помнит, с каким лицом смотрел на него гувернёр, который должен был следить за ним, найдя своего подопечного с вёслами в руках и практически на средине довольно глубокого водоёма. Второй его визит в эти места случился почти через двенадцать лет. Это был приём, устроенный семейством Ким в честь определения статуса их наследника. Сонхва помнит, что ехал туда без особого энтузиазма — к тому времени уже стало известно, что он омега, а потому на пышных приёмах подобного рода он зачастую не испытывал ничего, кроме глухой досады. Если бы не злые козни судьбы, у него самого мог быть подобный праздник, но та решила распорядиться иначе. За больше чем десятилетие, что они тогда не виделись, Хонджун одновременно и изменился, и словно бы остался тем же. Глупо сравнивать шестилетнего мальчишку и молодого альфу, только вступавшего в свою силу, но даже так Сонхва всё ещё видел в нём того же смешливого парня, с которым они так восторженно искали вместе озёрных рыбок. Пускай Хонджун и был альфой, но в его чертах читалось что-то необъяснимо хрупкое. Словно природа не могла определиться до конца, кого хотела бы создать: альфу или омегу, а потому в них одновременно можно было увидеть силу и мягкость, упорство и податливость. Даже Минги, который был почти на три года младше, оказался выше и визуально мощнее хрупкого Хонджуна, хотя последнего, это, кажется, совершенно не волновало. Он смотрел на мир так, словно его совершенно не беспокоило то, что его тело едва ли подходит под общепринятые альфьи стандарты. То, как он разговаривал, подавал себя, заставлял каждого безропотно признавать свою силу, и служило главным доказательством того, что статус ему достался не ошибочно. Именно таким и должен быть настоящий альфа. Начиная с того визита и завязались те короткие и совершенно запутанные отношения, объяснить которые Сонхва не решился бы даже спустя столько лет. Возможно он просто поддался чужому обаянию? В любом случае, это не зашло слишком далеко, а сейчас уже нет смысла ворошить прошлое. Третий визит случился чуть позже, и это было уже на свадьбе Хонджуна. Ёсан был младше выбранного ему альфы на три года. Омеге только должно было исполниться семнадцать, и многие из присутствующих не могли взять в толк, почему глава семьи Кан решил так рано выдать замуж своего младшего сына. В тот день Сонхва пришлось стать свидетелем не одного горячего спора на эту тему: кто-то уверял других, что омега уже беременный, а потому свадьба и была устроена так поспешно — как показало время, никакой незапланированной беременности не было; другие плели сплетни о многочисленных несуществующих долгах, за которые омегу «продали» — что было странно и совершенно бредово, ведь все знали, что семья Хонджуна почти вдвое уступает семье его молодого супруга в обеспеченности; третьи напевали сказочки о том, что эти двое оказались истинными, что, впрочем, тоже было совершеннейшим враньём. В сущности, Сонхва было совершенно наплевать на все эти пустые разговоры. У него к тому времени появились собственные проблемы в виде истинной пары в лице собственного младшего брата, который не давал сделать и шагу, преследуя везде, где только можно. Быть может именно поэтому в тот день Сонхва не почувствовал ничего из того, что испытывал, или думал, что испытывает, к Хонджуну. Вопреки всем пересудам и сплетням, брак Хонджуна и Ёсана не развалился спустя год. И пускай они не были истинными, но смогли полюбить друг друга. Сонхва не знает, как складывались отношения этих двоих, как они смогли найти подход друг к другу и построить в результате крепкую семью, но когда спустя пару лет он увидел этих двоих на одном из приёмов, ему казалось, что более влюблённой пары не найти на всём белом свете. Со дня их последней встречи прошло немало времени, и Сонхва, вновь оказавшись в этих местах, чувствовал странное волнение. С кем хочет познакомить его Хонджун? И как так получилось, что Минги, который раньше на дух не переносил этого альфу, вдруг решил организовать их встречу? О каком деле он говорил? Любопытство играло в крови, напоминая пузырьки шампанского, и Сонхва только теперь с удивлением заметил, что чувствует себя куда лучше, чем раньше. «Неужели всё дело и вправду в том, что я выехал из замка? Как странно». Пускай в теле всё ещё чувствовалась прежняя слабость, но даже если её сравнивать со вчерашней, эта казалась куда бледнее, словно отдалённая от своего источника она истончилась, теряя свою прежнюю силу. — Как я рад снова вас видеть! Мы ждали вас только к вечеру — боялись, что из-за недавней непогоды дороги испортились. Рад, что всё обошлось! С момента их последней встречи Хонджун совершенно не изменился. Разве что лицо стало соответствовать возрасту, а ещё в волосах словно бы кто-то кистью нарисовал золотые искры — последние несколько лет альфа со своей парой провели на острове, где выкупили для себя уютную виллу с садом — наверное, морское солнце так постаралось над всегда тёмными каштановыми прядями. — Здравствуй. Так неожиданно было получить твоё приглашение после вашего отъезда, — признался Сонхва, пока слуги помогали снять ему верхнюю одежду. Минги также поприветствовал хозяина, но куда более прохладно — всё же в прошлом эти двое совершенно не ладили: не стоило ожидать, что они встретят друг друга как старые друзья. Обмениваясь привычными любезностями, они довольно быстро отбросили привычные для публики ненужные маски, сразу же превращаясь в старых знакомых, которых связывает множество воспоминаний. К удивлению Сонхва, Минги, пусть и показался изначально настроенным не слишком дружелюбно, в беседе принимал довольно активное участие, не пытаясь чем-то задеть Хонджуна, как это обычно бывало, когда альфы встречались. За всеми этими разговорами, Сонхва чуть не выпустил из виду кое-что важное: — А почему ты один? Где Ёсан? Пускай омеги знали друг друга, но нельзя сказать, что Ёсан имел для Сонхва тот же самый статус, что и его супруг. Они были друг для друга хорошими знакомыми, но не более. Но даже так, Сонхва хотел бы увидеться с ним — всё же этот омега всегда был приятным собеседником, и когда им приходилось общаться, Сонхва чувствовал себя комфортно в его обществе, что было редкостью, ведь он обычно на дух не переносил нудные светские беседы. Быть может, если бы у них был шанс узнать друг друга получше, они могли бы стать хорошими друзьями? К тому же было невежливо не спросить о том, куда же пропал младший хозяин дома. На его вопрос Хонджун слегка замялся, будто и вправду не знал, где же его супруг. — По правде сказать, — он неловко улыбнулся, — я и сам только вернулся домой и ещё не видел его, — альфа остановил слугу, который принёс поднос с чаем, когда тот уже собирался уходить. — Ты знаешь, где Ёсан? — Господин у вас в кабинете, — степенно и спокойно докладывал слуга, вытянувшись в струнку, — проснувшись пару часов назад, он отправился разбирать принесённые утром письма, приказав отнести туда же и завтрак. Желаете, я могу попросить его спуститься сюда? — Спасибо, не стоит, мы сами к нему поднимемся. Ступай, — когда слуга ушёл, Хонджун, к полной неожиданности Сонхва, обратился к Минги, — В моём кабинете как раз находятся чертежи, о которых ты писал. Заодно посмотришь, всё ли так, как вы договаривались? — Чертежи? — не понял Сонхва. — Договаривались? С кем? Минги на его реплику лишь хитро улыбнулся, неожиданно заговорчески обменявшись взглядами с Хонджуном, и поднялся со своего места вслед за хозяином дома. Сонхва ничего не оставалось, кроме как последовать за этими неожиданными союзниками. Нужный им кабинет находился в западном крыле замка, в одной из его башен, и окна этого этажа выходили на покрытое сейчас толстым слоем льда озеро, со всех сторон окружённое частоколом заснеженных елей. Несмотря на все попытки Сонхва узнать, что эти двое уже успели втайне от него там начертить и договориться, он натыкался лишь на интригующее молчание, которое только подливало масла в огонь. Оказавшись у нужных дверей, Хонджун коротко постучал, но дожидаться ответа не стал — впрочем, он ведь был супругом Ёсана, а потому для него подобная вольность была простительна. Скорее всего, в следующую секунду альфе всё же пришлось пожалеть, что он не дождался разрешения войти. Омега действительно находился в кабинете. Вот только сидел не за столом, а на нём. Ранее упомянутый слугой завтрак всё ещё стоял неподалёку, но людям, находящимся в помещении, не было до него совершенно никакого дела — куда больше они были увлечены друг другом. Рядом с Ёсаном, удобно устроившись между разведённых в стороны бёдер и прижимая одной рукой к себе отчётливо льнущее навстречу тело омеги, стоял незнакомый Сонхва молодой человек, явно младше его самого. Светлые волосы спутаны, очевидно из-за того, что в них то и дело зарывались беспорядочно чужие пальцы, а на лице — отчётливое наслаждение. На целующихся всё ещё была одежда: на омеге — мягкий домашний халат чёрного цвета, а на юноше рядом с ним — простая белая рубашка с закатанными рукавами и чёрные брюки с высокой посадкой; но даже несмотря на её наличие, невозможно было не заметить, как эти двое увлечены друг другом. Как собственнически рука альфы прижимала к себе безропотно подчиняющееся тело — то, что незнакомец именно альфа, не было никаких сомнений — кроме запаха лаванды, принадлежащего Ёсану, по кабинету распространялся почти полностью поглощающий его аромат сандала с отчётливыми нотками гвоздики — который никак не мог принадлежать омеге. С каким неприкрытым наслаждением и страстью отвечал на каждый поцелуй Ёсан, едва ли замечая, что в кабинете кто-то есть. Лишь когда раздался голос Хонджуна, неожиданно спокойный и ровный, эти двое оторвались друг от друга: — Ёсан, Юнхо, у нас гости.