50 оттенков вишнёвого

После выступления на очередном фестивале, которые случаются летом чуть ли не каждую неделю, подозрительно весёлый и воодушевлённый Намджун тащит в контраст притихшего Чимина в гримёрку, впрочем тут же про него забывая, потому что Мин Юнги ещё пока не улёгся спать прямо на неудобном пластиковом стуле, а такие моменты ловить надо. Чимин, если честно, даже малодушничает, подумывая тихо свалить, пока Хосок сияет и горланит что-то радостное, а Чонгук многословно интересуется, а не поехать ли всем напиться в каком-нибудь приятном месте. Тем более, что даже Юнги на этот призыв реагирует достаточно бодро, так что всем удивлённым присутствующим не до Чимина, слава богам. Он даже поворачивается к выходу из гримёрки, но Тэхён (всё ещё восхитительно накрашенный, разгорячённый, напружиненный и полуголый) буквально ловит его, как щенка, виснет на нём, положив руку на плечи, и жарко дышит куда-то в щёку по касательной. — И куда ты собрался, Пак-шши? Внутри своей головы Чимин даже рычит грубо «на хер, как тебе того и хочется», но Тэхён тащит его к остальным, и не думая отлипать, смеётся и вступает в бурное обсуждение дальнейшего маршрута, не оставляя бедолаге и шанса на отступление. Чимин позорно сдаётся и млеет, потому что Тэхён пахнет сладким парфюмом и терпким потом, он слишком, небывало близко, и он такой податливый сейчас, словно уже пьян. Чимин даже осторожно кладёт руку на его пояс, цепляется пальцами за тяжелый кожаный ремень на неизменных красных узких брюках, и Тэхён не уворачивается, вообще никак на это не реагирует. Словно так и должно быть. Словно они давно вот так друг к другу прикасаются. — Я так чертовски устал, — капризно тянет Тэхён в машине, и бесцеремонно укладывает свои восхитительные ноги пришибленно счастливому (но очень старающемуся не обольщаться) Чимину на колени. Намджун смотрит на эту картину несколько напряжённо, но вскоре отрешается от мирской суеты, потому что Мин Юнги, буркнув «ну и не шуми тогда, бес», кладёт голову своему извечному рыцарю на плечо и сладко прикрывает глаза. Чимин не знает, куда деть руки, чтобы не спугнуть эдакое чудо… А Тэхён так увлечённо трещит о всякой ерунде с Чонгуком, и не выказывает никакой реакции, когда Чимин всё же прикасается к округлым коленкам. «Ни на что не надейся, Пак Чимин». Эту мантру он повторяет про себя добрую сотню раз, но Тэхён словно чувствует, что рыбёшка готова сорваться с крючка, и делает приманку вкуснее: оборачивается, широко улыбаясь, прикасается тонкими пальцами к плечу, требуя внимания, подмигивает и заливисто смеётся. Вообще-то, в этот момент Чимин ненавидит всех, находящихся в салоне авто, включая самого дьявола Кимтэ, потому что он должен так вот смеяться только рядом с ним. Только ему. Настроение близится к отметке «мне нужно хоть с кем-нибудь подраться». Драться не с кем, а клуб, выбранный Чонгуком (плюс балл к карме этому золотому человеку) отвечает всем запросам в край затрахавшегося от жизни такой Чимина, и тот решает, что нужно просто получить хоть немного удовольствия. — Помнится, — говорит он Тэхёну почти в ухо, приняв на грудь пару стопок обожаемой текилы-текилушки, — ты хотел посмотреть, как я танцую на барной стойке? Ну так смотри. Летс, как говорится, шоу бегин. Чимин, выпив ещё немного, взлетает на стойку с лёгкостью лебединого пёрышка, и тут же благостно отрешается от реальности. Намджун обычно такое поведение не одобряет, но сейчас, вестимо решает (а ему видней), что так нужно, поэтому то и дело сам подсовывает стопку за стопкой, не заботясь о лайме и соли. Публика постепенно начинает обращать внимание на бесплатное околоэротическое шоу и собирается у стойки, чтобы наблюдать за творящейся вакханалией (весьма и весьма эротичной и горячей) с максимально близкого расстояния, и Чимин это внимание жрёт жадно, как оголодавший, потому что до того ушатался быть ненужным. Ким Тэхён смотрит на него тяжёлым, чёрным, убийственно нечитаемым взглядом, но (слава текиле, вечная слава!) сейчас Чимин не задумывается об этом, и просто танцует. Танцует, как перед смертью, как в последний раз. А когда силы немного слабеют, он спрыгивает со стойки (спасибо доброму Хосоку за поданную руку), мило улыбается зрителям, а вот Тэхена среди них не находит, и от этого становится зябко. Вся весёлость улетучивается, вжух. — Он курить пошёл, — уведомляет Чонгук, заметив на чиминовом лице растерянность. — Кажется, он злой. Очень хочется ответить «да поебать», но какое уж тут «поебать», когда ноги сами несут к отведённой для курильщиков террасе? Их высочество Кимтэ обнаруживается в плетёном кресле, закинувшим ногу на ногу, и медленно выдыхающим дым в потолок с таким видом, что Чимину исподволь хочется поклониться и принести свои глубочайшие. Но это глупо, право слово, он же ни в чём не виноват, поэтому он просто садится напротив на низкий столик, достаёт свои сигареты и медленно прикуривает. Пауза затягивается. — А ты действительно классно двигаешься, — словно между делом, как-то опасно ласково мурчит Тэхён, и, глядя на очередной этот спектакль со смертельными кульбитами, Чимин вдруг чувствует решимость наконец поговорить. — Любовника найти не составит труда, думаю… — Тэ. — М? — Ревнуешь? — С чего бы мне ревновать? На дисплее телефона Чимина всё ещё стоит самая первая присланная фотка Тэхёна. — Тогда, какого чёрта ты сейчас такой злой? Злишься же, я вижу. — Кто знает, Пак Чи… — Прекрати, это уже не смешно. — Да? Ох, прости, шут из меня так себе. Сорян, мне так жаль. Царапается, шипит, и не «кисой» вовсе, а разъярённым муравьиным тигром (милый с виду, но может откусить горло без объяснения причин), но Чимин смотрит на него в упор. — Тэ… Знаешь, я действительно не понимаю, за что ты так со мной. То кокетничаешь откровенно, то шлёшь на хер. То рычишь, то улыбаешься… — Считай меня схватившей звезду истеричкой, — выговаривает схватившая звезду истеричка, слегка поджав губы, и Чимину хочется шлёпнуть по ним пальцами, как хамящему малышу. — Давай нормально поговорим? — А я не умею нормально. И не о чем нам с тобой… — Ты на меня очень злишься. За всё — за цветы, за попытки ухаживать, за признания… А потом кладёшь ноги мне на колени и не отпускаешь от себя ни на шаг. Тэ, зай, мне действительно очень трудно. И заткнись, пожалуйста, дай мне сказать. Тэхён действительно не перебивает, только курит влажно. Быть может, от того, что Чимин говорит ласково и мягко, а может это — всего лишь его очередной каприз. Второе намного вероятнее, конечно. — Спасибо, — Чимин делает глубокую затяжку, и жалеет, что не взял с собой чего выпить. — Тэхён, я говорил тебе с самого начала: я к тебе очень серьёзно и очень искренне отношусь. Ты разозлился, когда я сказал, что влюблён, но это чувство уже в прошлом. — Густая чёрная бровь вопросительно ползёт вверх, и Чимин поясняет, храбро расправив плечи: — Я люблю тебя так сильно, что иногда мне хочется рыдать просто от осознания того, какой ты невероятный. Хочется в колени тебе лицом уткнуться и говорить бесконечно о своих чувствах — и хоть бей меня, хоть ноги вытирай. Наверное, я достаточно жалок, но, видишь ли, любовь отупляет и лишает гордости. Но штука вся в том, что ты и бьёшь, и вытираешь ноги, и хамишь дворовым гопником, но не даёшь ничего взамен. Даже прикоснуться не позволяешь. И я… я устал от этого твоего вечного пуш-энд-пулл. Я заебался быть мышкой, которую ты даже не собираешься жрать, Тэ. Слов очень много, и голова кружится не только от выпитого: Чимин опускает голову, сутулится и смачно затягивается дотлевающей сигаретой. — Отпусти меня, пожалуйста, раз я тебе не нужен совсем. Я принимаю тот факт, что совсем не похожу на того, кто тебе нужен: не высок, не серьёзен, не достаточно богат… Ну или что там тебе нужно? Я не знаю. Я ничерта о тебе не знаю, Тэ, ты как за каменной стеной. Только на кой чёрт тебе держать меня на коротком поводке? Тэхён молчит, неторопливо прикуривает новую сигарету, смотрит в сторону, и лицо его ничего особенного не выражает, когда Чимин на него смотрит. — Ты, — наконец, выдыхает он вместе с дымом, — пиздобол. Нихрена ты меня не любишь. — Прости, но вот тут мне видней. — Да грош цена такой «любви», если так легко отказываешься. Я, знаешь ли, стою немного дороже пары веников и нескольких комплиментов. — Ты сейчас перегнул, — тихо, но веско говорит Чимин, и встаёт. — Вот сейчас ты действительно перегнул, Кимтэ. Если у тебя в груди нихрена нет сердца, то не стоит обвинять в подобном других. — Сдаёшься? — Кто знает, Ким Тэхён-шши, кто знает. Это глупо и по-детски позерски, но он разворачивается и уходит, сквозь развесёлую толпу, на улицу, к самому чёрту на рога, куда угодно, лишь бы подальше, ни разу не обернувшись. Взрослые сильные мальчики не плачут, но только если у них в груди стандартный ливер, а не разбитое в крошево сердце, исцарапанное и заплёванное. Ужасно хочется к Намджуну, но тот сейчас счастлив рядом со своей маленькостью, и Чимин не набирается храбрости этого его лишить. Фраза «ненавижу счастливых людей» обретает огромный, кристально-ясный смысл и заполняет собой всё нутро. Закончить вот так — пошло и уродливо — самую разгромную влюблённость в жизни кажется, как минимум, недостаточно эпично, поэтому, глотая слёзы, Пак Чимин делает последний заказ. Белые лилии, восемь тяжёлых веток. С чего начал, тем и закончит, вот что. Бесполезный, но красивый жест. Жесть. Ким-мать-его-сука-Тэхён пишет через восемь дней, и Чимин, только-только примирившийся с мыслью о том, что нужно как-то жить дальше, разговаривать с людьми и даже, возможно, есть нормально, срывается с места, как верный щенок. Сам себя ненавидит, но спешит на зов. «Забери меня, пожалуйста, Чим, забери меня». И прикреплённая геолокация. В зачуханном баре на окраине Хондэ, кроме Тэхёна, нет посетителей, и уставший сонный хозяин смотрит на Чимина с благодарностью, когда тот садится напротив замеревшего своего проклятья. Выглядит Тэхён паршивенько: густая, явно концертная подводка размазана, волосы, не отмытые от лака, неопрятно торчат в разные стороны, на непривычно простой толстовке темнеет пятно от чего-то пролитого. Чимин смотрит молча, а потом очень осторожно прокашливается. Тэхён поднимает глаза и кривится, но Чимин держит лицо кирпичом, умница. — Что ты хотел? — Я пьяный, — тихо-тихо и едва разборчиво выдыхает восходящая звезда рок-н-ролла, и Чимин чувствует, как отвратительно остро тянет в сердце. — Я пиздец, какой пьяный. — Заметно. Я тут при чём? — Чим? — Да. — Забери меня домой. — Блять. Серьёзно? — Пожалуйста, Чим… Просто забери меня домой, мне так плохо… И послать бы его на все четыре стороны — желательно, грубо. Но сердце, хоть и разбитое, всё ещё не каменное, а Тэхён такой жалкий сейчас и такой несчастный, что Чимин сдаётся, наплевав на гордость, в какой уже раз. Он встаёт, рассчитывается с хозяином, и осторожно тянет тяжелющего и безвольного Тэхёна за манжет толстовки. — Давай, вставай. Если ты мне не поможешь, я до утра буду тебя выковыривать отсюда. Просто напряги свои чёртовы ноги, Ким Тэхён! — Не… не называй ме…ня по фамилии. Я же просил… — Я тоже много, о чём просил. Вставай давай, пьянь. — Не ругай меня, пожалуйста, — очень плаксиво просит Тэхён, и, предприняв первую попытку встать, чуть не падает, а потом мажет рукавом по щеке, размазывая подводку сильнее. — Фу, я отвратительно уродливый… — Ты очень красивый, даже сейчас. Давай же, Тэ, зай, пожалуйста, поднимайся. С чёрт знает какой попытки Тэхён всё же поднимается и виснет на Чимине, который с упорством муравья, тащит практически безвольное тело на улицу, запрещая себе размышлять о происходящем. — Я такая мразь, да? На улице прохладно, и Чимин искренне надеется, что это хоть немного Тэхёна протрезвит. Он прислоняет его к стене бара, чтобы достать телефон и вызвать такси, которое отправит это тело до заветного адреса, и Тэхён бросает взгляд на яркий дисплей. — Я такая мразь… А ты меня «заей»… — тихо плаксиво стонет он, рассмотрев собственную фотографию. — Так, — Чимин вызывает такси через приложение, и убирает телефон в карман, а потом смотрит в несчастные глаза. — Тэ, послушай меня сюда. Ты вусмерть пьяный. Я вижу, что тебе очень грустно, но, прошу тебя, дай мне право самому решать, как тебя называть, ладно? Тэхён не спорит, только носом шмыгает и что-то неразборчиво бормочет, а потом принимается капризно противиться тому, чтобы забраться в такси. Но Чимин — он парень упорный, поэтому он справляется с непростой этой задачей, и всю дорогу успокаивающе гладит по коленке, потому что Тэхёну совсем нехорошо. Тошнит его только в тот момент, когда он вытекает из такси. — Не было мне, блять, печалей, — вздыхает Чимин, но не оставляет даже теперь, заботливо держит за капюшон, не давая упасть, и осторожно вытирает взмокшее лицо собственным рукавом. Любовь — штука отвратительно привязчивая, чтоб её, почти бессмертная. — Отведи меня домой. — Сам поднимешься? — Я не смогу. В лифте Тэхён, кажется, засыпает, прислонившись к стене, но, оказавшись на площадке перед квартирой, вдруг закладывает крутой вираж и усаживается на ступеньку лестницы, тяжело привалившись к перилам. — Тэ, ну правда, пара метров осталась. Пошли, давай, тебе спать надо. — Все цветы завяли. — Ёб твою мать. Ты серьёзно? — Пожалуйста, я не хочу туда, не хочу опять сидеть один среди этих счастливых долбоёбов. Бесят меня. Прошу тебя, Чим, просто побудь со мной? Мне так плохо, что я, кажется, умираю. Чимин кусает губы, но оставляет попытки отвести домой. Только садится рядом, очень близко, и, чуть подумав, достаёт сигареты (есть надежда, что на лестнице нет пожарной сигнализации). Тэхён комочится и ужасно грустит, а потом вдруг заваливается вправо и утыкается опять (будь оно всё проклято!) вспыхнувшему Чимину носом в плечо. И тихо, очень жалостливо всхлипывает. Так тоненько и так печально, что бедняге не остаётся ничего, кроме как мягко приобнять за плечи. Рукава непривычно простой толстовки задираются, когда Тэхён устраивается хоть сколько-то удобнее, и Чимин замечает узкий длинный синяк на хрупком запястье, совсем свежий. И в голове вдруг рисуется картинка, яркая и живая, кажущаяся совершенно логичной. Всё объясняющей. И вопрос возникает сам собой, тоже логичный и очень простой: — Тэ? — Чимин спрашивает тихо, чуть наклонившись. — Ты… его любишь, да? Наверное, он угадал, и вопрос попадает в цель, потому что Тэхён не спорит, только усмехается грустно, разбито. — Нет. — Врёшь же. — Нет, не вру. Не люблю, правда. Уже не люблю. И мы расстались давно, некрасиво и грязно. Так что мне не жаль… Разве что, себя. — А синяки откуда тогда? Чимин только тянется, чтобы кончиком пальца прикоснуться к изуродованной золотистой коже, но Тэхён прячет руки в карман на животе, и опять всхлипывает. — Попытка примирения была безуспешной. Ничего страшного, в целом. Люди — мудаки, вот и все причины. — Не все, Тэ. — «Любовь» эта ваша сраная! — вдруг неясно и очень пьяно возмущается Тэхён, но не отстраняется, а наоборот — жмётся изо всех сил. — Срань ёбаная эта ваша «любовь»! Сначала бла-бла-бла, всё так красиво: цветочки-подарочки, клятвы на всю жизнь, чтоб провалиться… но никто не проваливается, хоть наёбывает. Всё только на словах, Пак Чимин-шши, только на словах. А как до дела доходит, так всё, слишком много хочешь, принцесса. А я — не принцесса. Я вообще не тёлка, ну сколько можно!.. — Зай, — после долгой-долгой паузы зовёт Чимин, и от осознания того, что все эти издевательства были проверкой на стойкость, не делает жизнь легче, ни капли. — Зай, послушай… — Не верю. Трахаться хочешь? Пошли трахаться, только душу не мотай! Сколько можно врать? Ты третий месяц врёшь… — Но ты меня позвал. Не Гуки, не Джуни, не Хосока… Меня. Почему? — Потому что отъебись от меня, я не хочу отвечать. — Я люблю тебя так сильно, что готов… — На что? Чимин не находится с ответом сразу, потому что вертящееся на языке «целовать тебя, хотя тебя только что тошнило» кажется не вполне романтичным. Но Тэхён делает свои выводы и опять усмехается, опять зло. — Чик-трак, шах и мат. Пиздобол. Ничего ты не… — Ооо, бля. Чимин вздрагивает, услышав чужой голос, но быстро узнаёт младшего соседа пьяной злой лужи, и успокаивается. — Чего, сильно он надрался? — спрашивает Чонгук, одетый в пижаму и явно недавно разбуженный, спустившись на несколько ступеней, чтобы воочию оценить масштаб бедствия. — В слюни, — отвечает Чимин. — Я не вовремя? — В самый раз, а то мы бы подрались. — Иди ты вылизывать своё солнце, малой! Чонгук никакого внимания на оскорбления не обращает, только кивает, прикидывая стратегию действий. — Поможешь мне его затащить в квартиру? — Да, я сегодня его персональный носильщик, надо уже завершить начатое. Ким Тэхён безбожно матерится и пихается, но, как только падает носом в подушку в своей комнате, моментально затихает, и дыхание его постепенно выравнивается. — Он тебе, небось, гадостей наговорил? — Ничего, я постепенно привыкаю. — На самом деле, он не плохой. Просто с людьми ему обычно не везёт, вот и шипит на всех на всякий случай. Чимин, для которого этот вечер оказывается слишком, выходит из комнаты и звонит Намджуну с той же просьбой: — Забери меня. Забери меня домой.