Акула своего дела

      Она нагнала меня сзади и напала, когда я вертикально зависла в воде… Боль!       Я успела рефлекторно задержать дыхание…       Воздуха не хватает…       Боль в боку ворочается… проникает глубже…       Она сжимает меня острыми зубами… тварь с телом женщины и головой акулы. От нее несет алкоголем.       Боль.       — Отпусти…       Просить бесполезно… Я дотягиваюсь до бедра. Нож погружается в жирное тело, затянутое в халат… Буро-желтые пятна… Она не ходит на работу. Работа на заводе… не женская. Поэтому она такая сильная, тяжелая, мускулистая… Теперь она всегда сидит у самого дна, прячется в облаке придонного ила… Живет на пособие, которое ей дают за меня. Я даже мелкая это понимаю…       Она не отпустит… никогда. Я нужна ей, ведь она меня любит… или просто очень голодна.       Я сжимаю рукоять ножа. Акула терзает мой бок под водой. Я ударяю ее, чтобы вырваться. Меня опрокидывает повторно. Мир качается… качается…       Мы снова едем в трейлере?       Где я? Что происходит? Почему так больно во сне, не должно быть так больно…       Вода стала красной.       Нож выворачивается из слабеющих пальцев и падает… Медленно опускается к поверхности… оставшейся снизу поверхности пустого мира. Следом летят пузырьки воздуха.       Я вижу акулу. Она отстраняется… отделяется… отваливается от меня. Она уносит во рту огромный кусок мяса, буквально часть моего бока… На этот раз она сумела… сомкнуть челюсти.       И следом за пастью акулы тянутся, тянутся тяжи белесых кишок, вырванные из меня внутренности…       Я вижу акулу в разводах падающего снизу, с поверхности, света. Длинное серое тело раскрыто по центральной линии брюха, от анального отверстия до уровня угла нижней челюсти. На краях отверстой раны болтаются крючки и зажимы. Её обескровленные бледные внутренности раскрыты, словно цветок… Наши кишки сплетаются воедино, подобно спаривающимся дождевым червям.

***

      Абигейл почти пришла в себя. Вокруг темнота. Ей было очень плохо. Суставы выворачивало словно при изощренной пытке. А в левом боку родилось новое сердце, оно стучало о ребра изнутри, спазмами скручивая живот. Невыносимая духота чередовалась с холодом. О Господи, она умирает…

***

      Темнота, плотная густая темнота вокруг меня… Глубина океана, оказывается, может быть настолько душной — тело в воде тяжелое, почти не способное двигаться, словно гидрокостюм — цельный гроб, отлитый из свинца…

***

      Нет! Абигейл не хочет засыпать снова! Только не сейчас. Сейчас акула вернется…

***

      Пошли пятые сутки после поимки их «сенсации». И второй день с тех пор, как Доктор Абигейл Финн не приходила в себя. Она легла спать после диссекции злополучной Negaprion brevirostris manus2007, и уже не вставала. Подумать только — еще позавчера Паркер радовался!       Когда она не поднялась утром — Паркер решил, что в хозяйке трейлера наконец-таки проснулось здравомыслие, и она позволила себе поспать подольше. Когда Доктор Финн не проснулась после обеда — он списал это на переутомление и громадные нагрузки, выдержанные ими обоими. Потратил остаток дня на разбор вещей и уборку. Они вовсю использовали рефрижератор, поставив в него продукты (завернутые в непроницаемые пакеты, конечно, чтобы еда не пахла акулой). Он поменял лампочки в «жилых комнатах» и с помощью совка и щетки вывез то количество грязи, которое невозможно было убрать не транжиря воду.       Когда Доктор Финн не пришла в себя и к вечеру, Паркер забеспокоился, а потрогав лоб, ужаснулся. Принес градусник: ртутный столбик поднялся до отметки 39.7. Из них двоих Паркер знал медицину на уровне обычного смертного. У них было более чем достаточно возможностей подхватить какую-нибудь неприятную болезнь — одна прогулка со свежими швами по канализации чего стоила. Благо у обоих охотников на монстров были прививки от столбняка, гепатита В, энцефалита и боррелиоза, кстати, тоже. После всех ночных пробежек за вещами к трейлеру и обратно ассистент Доктора Финн снял с себя пару клещей (наверняка, радиоктивных). Он сделал ей компресс, попробовал мягко разбудить, а когда не получилось — сел рядом нервничать. Ночью, если верить часам, наконец Абигейл Финн открыла глаза, больные и затуманенные. Она попросила пить и выдала какой-то невнятный бред про «дурной сон» и «мне постоянно снится акула, Майкл. Это нормально — меня чуть не съели, это всего лишь ПТСР», про «месячные», про «отложенный стресс» и «психосоматику». Четкой оставалась просьба ни при каких обстоятельствах не вызывать скорую, потому что «я все равно не дам им себя увезти».       Про скорую он и так понимал. Тех, кто за ними гоняется, не остановят закрытые двери больничной палаты. Если будет нужно, они вывезут «разыскиваемую преступницу» прямо с операции, ну или будут дежурить возле ее койки, подобно самым близким нежно любящим родственникам, чтобы взять за горло, как только Абигейл очнется. Но… но так ли это плохо на самом деле? Паркер посмотрел на бледное, очень осунувшееся лицо Доктора Финн, ее профиль начал напоминать восковую маску. Убрав ее руку, неосознанно прижатую к боку, ассистент очень осторожно, чтобы не потревожить, осмотрел ее раны. Он поднимал одежду, не зная, что увидит. Может, швы вздулись? Истекают гноем? Может, там под поверхностью разрастается какая-нибудь ужасающая гематома? А как вообще диагностировать внутренее кровотечение? В смысле, мог ли Диего во время операции его не заметить? Может, Абигейл все эти четыре дня тихонько истекала кровью внутрь себя?       Рана была чистой, кожа — бледной, но стоило коснуться живой плоти не через слои ткани… Жар. Доктор Финн сгорала в лихорадке, ничего общего с «простудой» не имеющей. Горящая и горячая — она бредила. Но…       Само собой он не стал никуда звонить. Не смог так предать ее.       Естественно, ассистент просидел почти всю ночь рядом с кроватью, надеясь непонятно на что. На чудо, наверное. Очнувшись под утро, Абигейл Финн сходила в уборную, выпила еще около литра воды и приняла какие-то таблетки «от всего», которые, наверное, помогут. В их многочисленных странствиях они не раз оказывались за сотню километров от ближайшей больницы, иногда со внезапной раной/сыпью/простудой/умирающим прямо сейчас ослом (крайне важным для местного жителя) или рожающей женщиной, и Абигейл по большей части справлялась с ролью Доктора биологии, в ее случае приобретшей статус «Доктора от всего». Наверное, она знает, что делает?       Потом она спала. Горела. Шумно дышала, постоянно потела. Просила пить, кажется, даже не просыпаясь. И снова потела. Пот заслуживал отдельного описания: Паркер не мог отделаться от чувства, что все, что он ей спаивал, выделялось через поры, минуя почки.       Кажется, он все же уснул, сидя на стуле. В кровати рядом хрипела мать. Высокая тощая железная католичка, она вырастила его одна, о чем не гнушалась напоминать при каждом удобном случае.       Теперь, правда, она не говорила ничего. Рак гортани. Штука в принципе неоперабельная, как он понял. Им выдали рецептурные обезболивающие препараты, по сути наркотики, и отправили долеживать дома. Умирать, то есть. Его мать была очень крепкой женщиной. Она прожила еще восемь месяцев вместо прогнозируемых двух. За которые опухоль, поселившаяся у нее в горле, сожрала ее целиком.       Эта женщина очень любила единственного сына, она лучше знала, что ему делать, она лучше знала, что ему есть/надевать/с кем общаться и на кого учиться. Она вырастила его «приличным человеком», а теперь, наконец, она замолчала. Только смотрела на него почти не мигая тупым бессмысленным взглядом. Следила глазами, пока он ходил, убирая ее комнату, поливал ее цветы, проветривал, вытирал пыль со всех ее статуэток, убирал из-под нее, мыл ее, кормил и поил маленькими порциями. Уходил на работу. Возвращался с работы. Повторял весь цикл обязанностей в основном молча. Потому что в последние месяцы говорить с ней было примерно так же, как с говорить с любым из ее мерзких фикусов. Да, он начал считать вещи. Например, ровно семь раз помешать сахар было правильным решением. Перед тем, как зайти в подъезд своего дома, он считал все красные элементы на одежде пешеходов. Их окна выходили на довольно оживленную улицу, так что и этот маленький ритуал не занимал много времени. Зато совершенно точно приносил удачу.       В последние месяцы каждый раз открывая дверь, он упирался в ее безмолвный немигающий «встречающий» взгляд и еще несколько секунд не решался подойти и проверить: может, она уже умерла?       Кстати, когда мать все-таки умерла, она лежала так же с открытыми глазами, повернув голову к двери.       Паркер проснулся неожиданно. Сколько времени? Девять вечера? Как бы кощунственно это ни прозвучало, но ему очень сильно хотелось есть. Конечно, он ведь был совершенно здоров, а у желудка существует собственный график и на страдание души ему побоку. Поднявшись, чтобы обнаружить, насколько затекло тело, Паркер ушел в «кухню» и на давешней клеенке на скорую руку напластал себе бутербродов. Покормил барсука. Надо понять, как этот зверь к ним попадает… Скользнул взглядом по горе неразобраных вещей. Сейчас вечер пятого дня.       «Абигейл не хотела здесь «обживаться»…»       Но внизу не существовало разницы между днем и ночью. Хотя наверху, наверняка, светило солнце, а сейчас, возможно, красивый рассвет, по ощущениям Паркера ночь продолжалась. Очень темная ночь. Выключив свет, он вернулся к постели охотницы на монстров.       Майкл проснулся, когда Доктор Финн встала с постели, в трусах и майке она искала нечто в своих вещах.       — Абигейл, как Вы себя чувствуете?!       Она прошлась по нему невидящим взглядом. От нее почти нестерпимо пахло тухлыми яйцами и еще чем-то гадостным. Руки и ноги дрожали, волосы, майка прилипли к телу:       — Внутри есть вопящая штука, понимаешь? Вопящая штука у меня внутри! — наконец она извлекла тот самый армейский нож и перехватила, направив острием себе в солнечное сплетение. — Я должна ее вытащить, иначе… — из уголка рта потекла струйка слюны: — Они за мной придут…       Паркер вырубил женщину электрошокером. Отобрал нож. В несколько приемов с передышками перетащил свою нанимательницу на кровать. Привязал. Благо за тросом не пришлось далеко ходить. Охотница на монстров всегда держала его под рукой на всякий случай, как и ружье, стреляющее сетками. Он проверил ее пульс, дыхание. Затем проглотил три таблетки валидола, запив их двумя глотками виски (из новой фляжки). Мистер Паркер слишком ценил свой трезвый разум, чтобы напиваться по-настоящему. Он не напился даже когда умерла мать и до сих пор гордился этим. Зато начал курить. Бросил, став охотником на монстров. Но сейчас это показалось хорошей идеей. С невозмутимым лицом мистер Паркер поднялся по лестнице внутри колодца, выбрался на поверхность. Его встретил яркий солнечный день. Ассистент охотницы на монстров вяло удивился тому факту, что, похоже, вновь наступило утро. Утро шестого дня после поимки акулы. Он осознал, что отсчитывает дни от событий в заливе. Меж тем весна пришла в полной мере и где-то безнравственно и совершенно без уважения к его состоянию щебетали птички. Паркер затянулся и поискал глазами что-нибудь красное. Он вспомнил, что Диего был в красном, тогда это показалось хорошей приметой. Бесполезно, конечно. Можно было начать считать ветки…       Итак, он курил в кустах рядом с заброшенным бункером в радиоктивном лесу, его по нескольким ложным обвинениям разыскивала полиция и не только полиция, а в грязной полутемной комнате глубоко под землей чуть не зарезался смысл его жизни.       Мистер Паркер выкурил ровно две раковых палочки и решил, что успокоился достаточно, чтобы перестать паниковать (а до этого он именно паниковал) и начать думать.       Это бред. В самом клиническом смысле. У нее начался бред. Возможно, ей прямо сейчас отказывает печень. Паркер где-то читал, что при поражении печени могут начаться галлюцинации… Им нужна медицинская помощь, но отвезти в больницу Абигейл нельзя…       И все-таки что им сделают на самом деле? В смысле, да, их заставят признаться в фальсификации, вероятно, повесят несколько серьезных обвинений и вполне возможно посадят… Но не убьют ведь? Господи, она же здесь умрет.       Паркер спустился в бункер. Проверил трос, которым связал больную, убедился, что верёвки нигде не пережимают ей конечности, потом на всякий случай всё равно убрал все острые и опасные предметы из её комнаты. Поставил рядом с кроватью бутылку воды, снабженную коктейльной трубочкой. Затем он вынес остаток вещей из трейлера, благо их оставалось немного. Тщательно спрятал вход в бункер. Наконец, убрав маскировку, он сел за руль машины.       Для начала он съездил в Колд Спринг — в крошечной городок, прилепившийся на берегу Гудзона между парком Гудзон Хайлендс и заповедником Конститьюшен Марш Одубон. Постоянных жителей в Колд Спринг вряд ли насчитывалось больше двух тысяч, их основным источником заработка являлся туризм. Приехав туда, Паркер сьехал с дороги, оставил машину за городом, прошелся пешком, затем поймав попутку. Под вымышленным именем снял комнату у миссис Панисток, при этом очень смущаясь и признавшись, что въедет в жилье вместе с дамой через несколько дней, может быть, неделю. Миссис Панисток, взяв оплату вперёд, спокойно восприняла то, что её новый постоялец не стал предъявлять документы. Судя по хитрой и понимающей улыбке не молодой, но ухоженной женщины, вероятно, она решила, что дама, с коей мистер Браун желает провести некоторое время, не является его законной супругой. Паркер всячески поддержал её заблуждение, мимоходом упомянув, как важно ему «не засветить» имя его спутницы и посетовав на «ее ревнивого мужа». Хозяйка ночлежки отнеслась к его любовным томлениям сочувственно, хотя слабо представляла мужчину с типажом Паркера в роли ловеласа. Взяв ключи, он «на время оставил» в комнате оборудование для радиорелейной связи, покончив с этим этапом.       Помощник охотницы на монстров проделал путь длиной в сорок шесть миль от Колд Спринг до города Данбери штата Вермонт, где наконец оставил трейлер на бесплатной стоянке в трейлерпарке, где так же не требовалось предъявлять документы. Конечно, надолго бросать машину в подобном месте было довольно рискованно, но спрятанный в овраге трейлер являлся единственный прямой уликой, способной указать на местонахождение беглецов. Доктор Абигайл Финн с самого начала планировала проделать все эти операции ещё на четвёртый день после их прибытия в бункер. Паркер выбился из графика в виду плачевного состояния своей спутницы. Остановившись на заправке по дороге в Данбери и воспользовавшись допотопным телефонным автоматом, казалось, пришедшим прямиком из чёрно-белых фильмов XX века, ассистент охотницы на монстров позвонил единственному доступному и безопасному врачу. Точнее, ветеринару.       После непродолжительной паузы ему ответил автоответчик. Бодрый мужественный голос коновала жизнерадостно произнёс: «Поздравляю, Вы дозвонились Диего Альберто Хулио Алехандро Родригесу, Вы можете попробовать оставить мне своё сообщение, но, скорее всего, я на него не отвечу, потому что наконец-то взял отпуск и уехал к близкому другу! Желаю Вам хорошего весеннего настроения!», после прозвучал гудок, предложивший звонившему надиктовать послание.       Глубоко вздохнув, Паркер, не называя имён, описал проблему и состояние своей нанимательницы. Он был максимально подробным и, вспоминая разговоры Доктора Финн, постарался перечислить все признаки, которые, по его мнению, могли бы помочь коновалу поставить диагноз. Позвонил повторно. Естественно, он не мог оставить Диего никакого обратного адреса для связи, но обещал позвонить сам.       Паркер возвращался в парк Кларенс Фанесток на попутках, купив ещё каких-то жаропонижающих и две шестилитровых бутыли с питьевой водой, гадал, благополучно ли добрался Диего до Мексики, действительно ли он он поехал к своему бойфренду или это его прикрытие, или на самом деле его уже загребли, сообщение на автоответчик он надиктовал из кутузки, а работники служб уже ищут приметный фургон с изображением пони.       Не было ли его промедление с выполнением плана Абигейл фатальным? Возможно, на самом деле он действительно должен был отогнать трейлер в другой штат при первой возможности, на третий день сразу после того, как они разгрузили его?       В любом случае ему оставалось лишь ждать последствий…       И конечно, над всеми размышлениями довлели переживания о состоянии Доктора Финн. Ведь он оставил её в бреду, связанную, совсем одну.       Когда Паркер наконец спустился в бункер, Доктор Финн лежала, повернув лицо в его сторону.

***

      Я лежу на широкой старинной кровати. В комнате с отсыревшими стенами.       Комната затоплена примерно по колено. Как раз настолько, чтобы вода на несколько сантиметров покрывала простынь.       Я наблюдаю, как море плещется, разбиваясь мелкими волнами о стены, сползает, оставляя на обоях четкую темную полосу. Обои отсырели. Выше линии прибоя они уже отслаиваются и пузырятся.       Вода холодная. Вода залива очень холодная, но это приятно… мое тело раскалено, как печка. Расплескивая воду ногами, словно праздный купающийся, к моему ложу приближается Паркер. Он очень бледен и чем-то встревожен. Может, он заболел? При этом он, кажется, совсем не обращает внимания на воду, в которой стоит по колено. Он вообще не замечает океан… Колоссальный массив воды, прошитый столпами солнечных лучей прямо за дверным проемом! Воду сдерживает невидимая граница. Может, это стекло? Почему за дверью бункера воды залива?       Паркер что-то говорит. Очень настойчиво. Я не могу понять его слов, потому что в уши уже попала вода. Со мной только биение собственного сердца. Господи, до чего же суетливый человек…

***

      — Доктор Финн, как Вы себя чувствуете? Вы меня слышите? — она смотрит на него и сквозь него. И почему-то улыбается. — Доктор Финн, Вам вызвать врача?       — Этаж. Какой этаж?       Значит, она его все-таки слышит?       — Мы под землей, Доктор Финн.       — Под землей? Почему нас не затопило?

***

      — Абигейл! — голос в темноте.       Мое тело почти невесомо. Вода в комнате поднялась еще сантиметров на десять. Узкие струи бьют из щелей по периметру дверной рамы почти горизонтально. Простынь плавает, полощется, придавленная моим весом, подобно белой актинии. Спинной плавник проходит рядом с Майклом, не вызывает беспокойства. Он умудряется не заметить и этого. Холодный шершавый нос касается пальцев… Легко.       — Майкл. Акула, она меня простила…       Изломанные светлые блики на потолке. Голос Паркера из-под воды…       «Неважно. Ведь ты не можешь утонуть, пока в легких остался воздух», — дед учит меня плавать.       Я открываю рот и вдыхаю, впускаю океан вовнутрь. Он холодный!       Я погружаюсь в темную глубину. Боль ушла… более ничего не держит. Куда бы не плыла, я опускаюсь на дно.       Океан холодный. И это хорошо. Холод приятен.

***

      «Почему нас не затопило?» Она не требует ее развязать или вернуть нож, а значит, все нормально, не так ли?       Ассистент провел рядом с ней еще одну бессонную ночь. Но, кажется, охотнице на монстров становилось лучше. Насколько это можно судить с отсутствием медицинского образования. Она уже не металась в бреду, спала спокойно. Жар снизился почти до 38, но вместо этого происходило нечто иное… очень странное. Положив на лоб Доктора Финн компресс из смоченной в спирте тряпки, Паркер задержал взгляд на своих пальцах. Не просто пот.       Вообще не пот…       Его пальцы покрыты прозрачной вязкой дурно пахнущей слизью, почти тянущейся.       — О Господи… О Господи Боже…       Следующие сорок минут мистер Майкл Паркер сосредоточенно мыл руки. Он мыл руки в тазике, почти смылив кусок бактериального мыла и считал тиканье настенных часов. Две тысячи семьсот пять секунд спустя нашел в себе силы вернуться. Сев на горячо ненавидимый стул, казалось, уже начавший преобретать форму его тела, Паркер включил настольную лампу у изголовья кровати. Почему-то верхний свет в подобной ситуации ему показался кощунственно ярким. Уже не касаясь, охотник на монстров вглядывался в умиротворенное лицо своей спутницы до рези в глазах. Пытаясь найти неизвестно что.       Он так и не вызвал скорую.

***

      Цвет солнца мягкими размытыми потоками ложится на песчаное дно. Наверху колышется полог из листьев, и поэтому мягкие жёлтые пятна перетекают в холодные серо-сиреневые оттенки. Я спокойна и сыта. Мы с сестрой недавно догнали и съели крупную рыбу.       Почти невесомая, я лежу у самого дна. Вокруг частой решёткой поднимаются деревянныя столбы, поддерживающие небо. Гора неба колышется, отделяя плотный, пустой мир. Но беспокоиться не о чем — частое переплетение деревянных ростков — это не клетка, не ловушка железной раковины — это безопасность. Я созерцаю деревянные столбы прямо перед собой и внезапно приходит осознание: эти столбы — неотъемлемая часть моего мира, на самом деле это пневматофоры. Мангры. То, что я вижу — это мангровые заросли! Это открытие настолько потрясает меня, что я делаю несколько движений хвостом и подплываю ближе, изучаю шноркели, поднимающиеся вертикально из подземного корня. С помощью них растение забирает кислород из окружающей среды. О, кажется это Rhizophoramanglе там, в верхнем мире, они достигают сорока метров в высоту. Хм. Надо же, я как-то летала в Панаму.       Хотя, возможно, Карибское побережье. Значит, я родилась совсем недалеко от…       Клетка залива, грязная вода, яд внутри, постоянная боль…       Нет, я не хочу больше думать об этом!       Поэтому я вновь возвращаюсь в живую рощу. Спокойное время. Место, чтобы расти.       Я смутно помню, как мы рождались.       Вываливались из матери, огромной и серой, до этого занимавшей весь мир. Мы мелкие, чуть больше сорока сантиметров. Именно сорока, при том, что взрослая я достигну двести тридцать или всё-таки сто восемьдесят девять сантиметров?       Тогда нас родилось девять или десять… Одиннадцать, включая меня, мы сразу прыснули в разные стороны.       Мы рождались на мелководье. Спинной плавник нашей матери почти касался поверхности мира.       Мы шустро рассыпались, чтобы потом собраться в стаю. Но вначале нужно было бежать, то есть — плыть, потому что, закончив с родами, слишком медлительных детёнышей мама съест. Внутри поднимался ужас. Другой. С чего бы? Ведь мать, поедающая слабых и недостаточно шустрых детей — это как бы нормально?       Я вновь вижу маленькую двухвостую акулу — совсем маленькую. На ней безразмерная вторая кожа, в которой двухвостые акулы прячут от мира своё уродство. Она несравнимо меньше приспособлена для взрослой жизни, хотя в четыре раз меня старше и вдвое крупнее… Еще одна крупная двухвостая акула, взрослая особь, нависает над ней. Это же её мать? Ой нет, глупая, плыви отсюда!       Но маленькая акула не пытается спастись, вместо этого она истекает водой из отверстий на рыле. Взрослая акула выбулькивает пузыри воздуха, поднимающиеся, колышущие границу верхнего мира. Я не улавливаю их способа общения, но откуда-то знаю содержание. Мама требует, чтобы маленькая акула называла «папой» самца. Самец меньше самки, находится рядом. Он наблюдает за сценой — на столе стеклянные предметы, по большей части пустые. Некоторые из них заполнены особо дурно пахнущей водой. Это яд.       Маленькая акула не желает называть этого самца «папой». Он уже третий самец на неделе… Я, в принципе, не понимаю сути конфликта. Но понимаю, когда взрослая особь бьёт маленькую плавником наотмашь. Маленькая акула падает. Вот теперь она пытается подняться, хочет уплыть. Самец булькает слова. Он имеет в виду, что самка «перегибает палку».       Самка отвечает, что она лучше знает, «как воспитывать своего ребёнка». Дурной водой пахнет от взрослой акулы, она насквозь отравлена, дурная вода уже растворила её мысли. Она клацает челюстями. Она хватает маленькую акулу за водоросли, растущие на её голове, поднимает на раздвоенный хвост и уволакивает в смежную пещеру этого странного места.       Правильно. Это совершенно нормальное поведение. Странно, что самка так долго сдерживалась, она должна была съесть глупого детёныша сразу. Детёныши, не готовые к самостоятельной жизни, все равно не выживут, а матери нужно восстановить силы…       Дальше будет боль… Поэтому эта новая часть моей памяти мне тоже не особо нравится. Стоит признать новые знания очень полезными… Плавая в них, я начинаю лучше понимать мир. Но пока еще я слишком маленькая, я расту внутри и возвращаюсь в мангровые заросли… В безопасности я лежу у самого дна, почти невесомая, почти неподвижная, и течение проходит сквозь жабры, поэтому здесь даже постоянно двигаться не обязательно…       Световые блики гуляют по миру, моя кожа сливается с песком.       Я — акула, и мне снится, что я была кем-то еще.

***

      В итоге Паркер проспал момент, когда Доктор Финн пришла в себя. Она разбудила его и казалась совершенно спокойной. И очень внятно попросила развязать ее, чтобы отлучиться в уборную. Во время ее отсутствия ассистент успел сменить простыни. Механически отметил, что судя по часам, там наверху снова глубокая ночь.       Мистер Паркер выключил настольную лампу и натянул хозяйственные перчатки. Он выполнял необходимые действия так же, как когда-то поливал мерзкие фикусы — стараясь не думать. Насквозь мокрые простыни отправились в черный мусорный пакет, который он потом сожжет. Дурнопахнущее вещество пропитало ткань насквозь и расплылось пятном на матрасе. Он принес матрас из «своей» комнаты, а потом застелил его клеенкой, потому что не хотел надеяться на то, что на складе мистера Пэрри найдется отдельная кладовка со штабелем запасных матрасов. Сам он мог выспаться в кресле: небольшие преимущества скромных габаритов.       Доктор Финн вернулась, сменив одежду, она все-таки помылась, сделав исключение в экономии воды. Поинтересовавшись, куда к черту делось их мыло. Наверное, на седьмые сутки после операции мочить швы не очень правильно, но Паркер уже ничего не спрашивал. Женщина сказала, что самое сложное — «пик болезни» — остался позади. Признала, что «Похоже, ты был прав», и она поймала какой-то «неприятный вирус». Но теперь все будет нормально, ей нужно «отлежаться». Она не спрашивала про акулу, она не спрашивала про трейлер, она не спрашивала ни о чем, о чем в первую очередь должна была поинтересоваться очнувшись Доктор Финн. Вместо этого она очень хотела есть.       Плюнув и перекрестившись, Паркер сделал подопечной один из несъедобных, но, бесспорно, крайне полезных «протеиновых коктейлей».

***

      Я, мои братья и сёстры и другие акулы крупнее плавали стаей. Взрослые особи могли держаться раздельно. Взрослея, другие акулы уплывали в глубину мира. Но маленькие мы плавали стаей. Я смотрела, как более крупные собратья подкарауливают и ловят добычу. Я училась лучше понимать мир. «Мангровые деревья это очень важно. Они укрепляют прибрежные почвы, сдерживают удары бурь. Мангры — это первая линия берега, деревья, способные жить в солёной воде, возвышаясь на своих опорных корнях, как на сваях, почти утопая во время прилива». Это знания Другой. «А еще они красивые», — добавила я. Другая согласилась.       А ведь я помнила, как их вырубали… Мои мангровые заросли. Место, где мы выросли. Почти выросли, но не успели. Пришли огромные железные крабы из пустого мира, они выкорчевали ветвистые корни. Потом другие засыпали заводи мелкими камнями. Это было стихийным бедствием. Я помнила панику. Я помнила гибель не только некоторых моих братьев и сестёр — множества и множества живых существ. Знаю, почему это случилось.       «Это часть побережья была выкуплена и расчищена для туристических баз, конкретно здесь устроили корты для гольфа», — понимание ничего не объясняет. Я не знаю, что такое «корты для гольфа». Меня снова омыли мысли Другой. Впустив их, я увидела образ. Двухвостые акулы в бейсболках гоняют маленькие белые мячики по пустой ровной поверхности железными палками.       Вот теперь я понимаю! Да, изначально, когда появилась я, моё сознание было каким-то ненужным довеском, вклинившимся между восприятием и действием. Когда мир опрокинулся сам на себя, я сходила с ума, потому что не подкрепленное знаниями самосознание — как мангровая ветвь в океане. Она сама по себе целый мир — зачаток целого мира, но если она так никуда и не прибьется, не станет частью чего-то — то бесполезно погибнет.       А теперь появилась Другая, и я не просто спотыкающаяся, неловко пророщенная доустановка между чувством и действием. Я осознаю себя, я знаю название вещей, я расту в ней, лёжа у дна. Я знаю, почему погиб мой мангровый мир — чтобы двухвостые акулы могли выполнять такой важный аспект своего жизненного цикла под названием «гольф» на этом месте.       Подумав об этом, я поняла, что не испытываю злости или чего-то типа того. Двухвостые акулы просто самые сильные, свирепые и безжалостные хищники двух миров, всех возможных миров. Я думаю, сильные диктуют условия. Так всегда было. Если они могут уничтожить мангровый мир, а вместе с ним не только таких, как я, но и сотни тысяч других жителей этого мира, — значит, это их естественное право? Я пока ещё понимаю так мало. Вероятно, процесс, в котором белый мячик пинают железной палкой, имеет непостижимую «сакральную» ценность.

***

      При свете дня, ради которого Паркер поднимался на поверхность покурить, кошмары ночи отступили. Абигейл выглядела мирно спящей, ее температура опустилась до приемлемых 37.5. Никакой кошмарной слизи…       Иногда Доктор Финн бормотала во сне, чего раньше за охотницей на монстров не водилось, но, прислушившись, Паркер различил хитровывернутое латинское название какого-то тропического растения, и ему полегчало.       Чтобы занять чем-то мучительное ожидание, Паркер разобрал их вещи, обнаружил стол для бильярда в одной из комнат и разобрался с плитой. Всё-таки существует предел, до которого нормальный человек способен питаться бутербродами.

***

      Я очень голодна. Мангровых зарослей больше нет, я ушла на глубину слишком рано. Я не слишком хорошо умею охотиться здесь. И я очень голодна. Я чувствую вкусный запах, это блестючие… «Сельди», — подсказывает Другая. Воспримаю образ рыбы, которую я считала «блестючей». Да, сельди. Это должен быть большой косяк сельди, причём многие рыбы в этом косяке ранены, а значит, не смогут быстро плыть.       Я плыву на запах. Спешу, потому что мир полон и других хищников. Наконец я вижу сельди — они все плотно лежат друг на друге, уже мёртвые. Они лежат, застряв в какой-то странной клетчатой чёрной водоросли. И мелкие кусочки тушек проскальзывают в крупные ячейки, распространяя прекрасный запах добычи. Я чувствую, как Другая нервничает, но я не обращаю внимания. Голод слишком силён, а еда близко. Я забываю о клетчатой заросли, и тогда они смыкаются, начинают тянуть меня на поверхность. Я дергаюсь изо всех сил, но водоросли невероятно крепкие. «Нейлон. Высокопрочный нейлон», — думает Другая.       Меня подталкивают всё ближе к поверхности мира. В этот момент я выныриваю в пустой мир и начинаю биться в агонии — мне нечем дышать. Вижу железного кита, большая часть которого находится в пустом мире. На его боку какие-то штуки и несколько двухвосток-акул. Ячеистые водоросли из высокопрочного нейлона подталкивают меня всё ближе. Там впереди край кита плоский, спускается почти на уровень с поверхностью плотного мира. На этом крае уже лежит акула. Труп акулы. Это самец, гораздо крупнее меня. Он ещё жив, и двухвостые акулы какими-то штуками отрезают ему плавники. Ловушку, в которой я застряла, не подталкивают ближе, ведь место на краю железного кита уже занято. Нейлоновые водоросли проседают, и я снова погружаюсь в плотный мир, могу дышать. Я почти замираю, вода проходит сквозь жабры. Я вижу, как, пробивая границу миров, падает самец, лишённый плавников. Он дёргается, но не может плыть. Он истекает кровью. Мы, акулы, не как все рыбы, мы не всплываем, если не двигаемся. А этому самцу больше нечем грести, и он тонет. Он задыхается, потому что не может плыть и тонет. Тьма глубины поглощает его. Я лежу. Меня подталкивают к самому боку железного кита. На краткий миг я снова выныриваю на поверхность пустого мира, но не двигаюсь. Я всё ещё вижу незнакомого тонущего самца. Я вижу двухвостую акулу с большой железной палкой. Такой они будут вытаскивать меня на плоский бок кита.       Акула булькает. «Какая мелкая, она что, сдохла?» — понимает Другая. Меня подталкивают чуть ближе. Нейлоновая водоросль немного провисает, и я частично погружаюсь в воду, но всё ещё лежу неподвижно. Двухвостая акула тыкает меня железной палкой. И только тут я резко срываюсь вперёд, работая хвостом изо всех накопленных сил. И выбрасываюсь за край хищных водорослей большей частью тела.       Двухвостые акулы запоздало пытаются схватить меня железными палками, но их палки рассчитана на акул больше меня. Каким-то образом я вываливаюсь за край нейлоновой водоросли, изо всех сил работая хвостом, плыву в глубину. Я всегда была умной рыбкой, думает Другая, я чувствую её одобрение. Но она не права. Я всё-таки попалась. Не этим, а другим двухвостым акулам. Я помню это. Я всегда помню это. Это так ужасно, на что я поспешно пытаюсь вернуться обратно в мангровые заросли. Но ведь мангровых зарослей больше нет? И водоворот черной памяти засасывает меня против воли. Я помню, как меня поймали. Меня мучили. Ночью без всякой причины. Не убивали и даже не ели. Меня мучили. Это было так больно. Так больно. Там я заболела. Очень сильно заболела. Между чувствами и действием появилась Я. Я научилась бояться. Мир опрокинулся сам на себя, и я научилась бояться. Я стала умной, и теперь сходила с ума. Лучше бы я умерла. Ведь это было так больно. Я хочу исчезнуть, чтобы не видеть память о Боли. Это было так больно. В ужасе я забиваюсь на самое дно, прячусь под кровать, заплываю туда, где дощатый пол и чудовища меня не найдут…

***

      Абигейл Финн открыла глаза. Втянула носом воздух, почувствовала запах свежей выпечки. О да, такой аромат определенно повод воскреснуть!       Но перед тем, как отправиться на кухню, стоит одеться. Все же трусы и майка — не тот наряд, в коем должно являться Неудержимой Финн. И, кстати, где ее стреляющее сетками ружье?       Женщина на пробу сделала глубокий вдох, чтобы обнаружить, что у неё по-прежнему болит грудная клетка, левый бок, спина, голова, дрожат руки и, кажется, расстроился желудок… Жаловалось на неисправность буквально всё тело сразу. Такое чувство, словно, её три часа кряду нещадно мудохали в клетке.       Источник запаха нашелся на кухне, где Паркер сосредоточенно выдавливал едва вытащенные из духовки маффины из пластиковой формы.       — Ммм, пахнет потрясающе! — оценила Доктор Финн, перегнувшись через его плечо и стремительным движением воруя кусочек выпечки. Ухватив маффин, она перебросила его в другую руку — кусочек сладкого теста оказался слишком горячим, — и замерла, не донеся еду до рта. Взгляд упал на часы на руке ассистента: — Ох, черт! Мы должны были отогнать куда-нибудь трейлер, — она сосредоточено нахмурилась. — Паркер, сейчас вечер? Но ведь я помню, как ложилась вечером спать часов в девять? Мы потеряли сутки?       Какое-то смутное чувство заставило Абигейл Финн прерваться… почувствовав необьяснимую неловкость, она покосилась вниз. Маленький рыжий мужчина в переднике с уточками смотрел на нее поверх очков каким-то совсем щенячьим взглядом…       — Ой, да не расстраивайся так! — женщина дружески потрепала ассистента по плечу. — Отгоним трейлер днем позже…       — Доктор Финн, Вы… были не в себе почти пять дней, Вы ничего не помните? Как Вы себя чувствуете? И не беспокойтесь, я уже отогнал трейлер в Данбери.       Высокая атлетичная женщина попятилась, словно он сумел отолкнуть ее.       — Я… помню… — она моргнула. — Я помню эту вопящую штуку внутри.       Освещение сново мигнуло, ассистент проклял себя за этот вопрос. В мгновение, когда погасла вторая лампа, ему показалось, что из глаз Абигейл на него холодно уставился кто-то еще. Огромная мускулистая женщина слегка наклонила голову, с любопытством разглядывая помощника, прожившего с ней последние девять лет.       Не сказав ни слова она повернулась и размашистым шагом покинула кухню. Только теперь ассистент заметил, что барсук, сытый и потому спокойно сидевший под столом, с приходом охотницы на монстров куда-то скрылся.       Противень с маффинами лязгнул о стол. Паркер был недостаточно мелодраматичен, чтобы ронять посуду на пол, опрометью он бросился следом, на ходу вспоминая, куда спрятал ее армейский нож.       Доктор биологических наук Абигейл Финн обнаружилась в холодильной комнате склоненная над расстегнутым мешком. Её рука была засунута в тело акулы почти по локоть. Когда ассистент возник, на пороге щелкнув выключателем и включая свет, она как раз выпрямлялась.       В ее руке, раскинув сеть вырваных с корнем проводков, свисало что-то металическое.       — Доктор Финн? Это маячок? — он мог бы распознать прибор слежения даже разбуженный посреди ночи, хотя этот конкретный образец выглядел гораздо сложнее.       — Он не работал. И уже давно… Я не знала… — охотница на монстров ласково погладила плавник акулы. — Она не знала, что он уже давно сломан, думала, что это металлолом на дне Аппер-Нью-Йорк-Бей блокирует сигнал, иначе она бы уже давно уплыла из залива.