Фантомные Надежды

      …Особняк был смутно знаком. Кажется, Соль приходила сюда прежде, но когда и по какому вопросу — не вспомнить.       И сейчас её хозяин говорит с хозяином этого особняка, а Соль выставили в коридор. Тот длинен и похож на внутренность змеи. А ещё в нём ни души, кроме неё самой.       Соль осторожно вытирает вспотевшие ладони о ткань собственных одежд. Одна.       Счастье-то какое.       Бродить по коридору страшно, поэтому Соль бочком подбирается к ближайшему окну, что выходит куда-то на внутренний двор. Щурится, рассматривая оранжевый диск солнца в окружении розоватых облаков, что почти коснулся горизонта.       …Крылатые сели на хвост, поэтому пришлось бежать. Прыгать из мира в мир, и вполне логично, что после сорокового (или это было тридцать седьмое?) перемещения что-то пошло не так.       Что-то пошло не так, но отхватила Соль, которая тащилась за хозяином. То ли синхронизация миров была поганой (хотя чему удивляться, если это не были официальные пути?), то ли какой-то из механизмов порталов дал сбой, но в итоге хозяин вышел не там. Точнее, вышел там, но не тогда.       И Соль с ним.       …Всё же это было больше похоже на плохую синхронизацию миров. Ведь если она выполнена хорошо, то и время в связанных мирах идёт плюс-минус одинаково. А тут скачок на целую кучу лет.       Наверняка больше сотни. Хозяин ей не отчитывался, а Соль не спрашивала.       …Солнечные лучи не грели, но эти редкие минуты почти-спокойствия уже казались тёплыми.       Вот только это призрачное, придуманное её разумом тепло исчезло слишком быстро, стоило ей перестать быть в коридоре одной.       …Определённо, она бывала раньше в этом особняке. И чёрный фрак человека точно видела, как и след от ожога на внешней стороне ладони.       Поклониться глубоко. Улыбнуться как можно жалобнее, залопотать то ли извинения, то ли приветствие…       Жалких бьют меньше.       Краем глаза Соль всё же увидела потянувшуюся к её лицу ладонь и, не выдержав, зажмурилась. Крошечная, совсем ничтожная капля своеволия, но смотреть на того, кто её сейчас начнёт мучать, уже не было сил.       …Удара не было. Ни удара, ни прикосновения, ничего.       Секунду, две, три. И Соль, досчитав до десяти, приоткрыла глаза.       Рука всё ещё была к ней протянута, а толстые пальцы сжаты в кулак. Вот только другая, белая, белая, очень-очень белая ладонь перехватила эту за запястье, и держала.       — Слишком много смелости для птичьего выкормыша. — Голос мужской, и Соль вздрагивает. Она точно его слышала раньше, но где? Когда?       — Да неужели? — Второй голос определённо женский, но холодный, и ненависть сочится в нём с презрением.       Кулак разжимается, и чужие, наливающиеся багрянцем пальцы напоминают Соль о червях. Ногти на другой, белой (белой-белой, почти полупрозрачной) ладони, перламутровые, очень короткие, проминают кожу на запястье.       Кость хрустит, как тонкая веточка.       …А ещё в том (той?), кто обладала белой (такого цвета кожи не существует!) ладонью, было слишком много силы. Соль сглотнула, борясь с тошнотой.       — Ты нарываешься! Только посмей… Я старше тебя, ты, грязная су…       Соль слышит хруст дробящейся кости, и следом — тяжёлый, влажный удар. Кажется, в голову. Если бы её так ударили, то Соль точно бы испустила дух на месте.       Но человек только припадает на одно колено, словно вдруг решил поклониться самой Соль. А потом дёргано поднимается и быстро уходит. Соль слушала, как чужие шаги эхом разлетаются по длинному коридору, чтобы где-то там хлопнуть дверью, обрезая нервный звук.       Наверное, нужно обрадоваться, что её не тронули. Но Соль вдруг с отчётливой ясностью понимает, что лучше бы тот мужчина её побил.       …Он не так силён.       — Подними голову. — Голос точно принадлежит женщине, и от этого ещё страшнее. Но Соль подчиняется, часто моргая.       Белые-белые руки, белоснежная, словно новая бумага, кожа, лицо, лишённое румянца. Одежда, слишком непривычная для самой Соль. Разве это возможно, чтобы женщина — да в брюках?       …Сильное крупное тело, прячущее огромную мощь внутри. Волосы, заплетённые в ребристую, жёсткую косу, что начинается от самого лба. Они тоже белые, словно на картину забыли добавить краски, оставив чистый холст.       Она выше Соль, и приходится запрокидывать голову, чтобы смотреть в глаза.       А глаза… Два кусочка янтаря, и Соль смаргивает слёзы, рассматривая чужое (белое-белое) лицо.       — Ты помнишь меня? — Девушка (а она, кажется, молода) смотрит с каким-то тягучим ожиданием.       Соль не выдерживает, и рукавами собственного наряда начинает вытирать слезящиеся глаза. На эту женщину (девушку) с такой белоснежной кожей почему-то больно смотреть. Но она правда не помнит, и отрицательно качает головой.       — Совсем? — Кажется, девушка разочарована. Но своё разочарование выплёскивать не спешит, и за эти секунды, когда не больно, Соль ей почти благодарна.       Как мало, оказывается, нужно для благодарности.       — Ты ведь Соль?       Вопрос ставит в тупик. Да, это её имя. Имя, столь неподходящее столь ничтожной падали.       Белокожая девушка тяжело вздыхает. А потом хватает её за длинный широкий рукав и тянет за собой, дальше по коридору.       Упирайся или нет, результата никакого не будет. И Соль подчиняется, продолжая смаргивать слёзы, которые совершенно беспричинно продолжали идти.       …Ванная. И Соль туда почти впихивают, закрывая дверь. Говорят хмуро, чтобы она умылась и успокоилась.       Щёлкает замок.       Льётся вода. Соль набирает её в ладони, пропускает сквозь пальцы, плещет на лицо, смывая слёзы. И слушает.       Там, за дверью, кричат. Ради разнообразия, не на неё.       Охотники вообще вспыльчивые.       Злобные твари.       — Тебе кто дал разрешение качать права в моём доме?! — Голос нервный, громкий. Кажется, обладатель его привык кричать так, что стены почти содрогаются.       Соль вздрагивает.       — Мне давно следовало прибить тебя, такую суку, чтобы не позорила семью!       — Попробуй, папенька. — Этот голос принадлежит девушке с белой кожей, и она не злится. Почти смеётся, сдерживая этот смех. — Если допрыгнешь.       …И ненависть такую, что Соль едва не выворачивает. Хотя нечем.       Потом, спустя, кажется, целую вечность (Соль бы просидела и дольше) замок вновь щёлкает, и девушка с янтарными глазами и белой кожей открывает дверь.       — Выходи.       Комната утопает в тенях, не позволяя рассмотреть почти ничего. Хотя какая разница? Её будут бить, не ориентируясь на цветовую гамму мебели.       Девушка подходит, её ноги в чёрных ботинках ступают по ковру почти бесшумно. В такой обуви точно не будет больно, если наступят на ногу.       Соль почти завидно.       А потом ей в руки пихают миску с кашей. Молочной. Рисовой. С изюмом.       …Будут же бить?       — Ешь.       Соль и ест, едва не захлёбываясь. Набивает кашу за обе щеки, дышит ртом — та горячая и обжигает, но остановиться у неё нет сил.       Стоя неудобно, и Соль всё же садится прямо там же, на пол. И ест, пусть бы уже обожгла язык.       Горячо. Вкусно. Сладко.       Девушка отходит к окну, смотрит серьёзно, словно ждёт чего-то. Солнце почти зашло, и белая кожа окрашивается в багровые оттенки.       …На сытый желудок не хочется умирать. Соль выскребает стенки миски, будь одна — она бы её облизала.       …На сытый желудок не так страшно задавать вопросы.       — Ты меня совсем не помнишь? — Девушка заводит руки себе за спину. Смотрит оценивающе, словно чего-то ждёт.       Соль хмурится, честно пытаясь вспомнить. Головная боль, кажется, поселилась в висках.       …Она же приходила в этот особняк раньше? Как давно они перестали бежать от погони?       — Простите. — Соль кланяется, пусть бы сидя это выглядит ещё более жалко, нежели обычно.       А когда поднимает голову — едва не отшатывается. Девушка сидела на корточках прямо напротив неё и очень внимательно смотрела на её шею.       Слишком внимательно.       Соль осторожно протянула ладонь, трогая собственный воротник, что прикрывал тёмные следы от пальцев. Видимо, недостаточно хорошо прикрывал.       Тишина давит.       — Я… Должна Вас помнить? — Решается задать вопрос Соль спустя минуту. Или две. Или три.       Белокожая девушка вдруг вздыхает. Длинная толстая коса кажется полупрозрачной змеёй.       На языке вертелось — королевский питон.       — Понятия не имею. — Легко произносит она. — Сложный вопрос… Мы определённо встречались.       Кажется, она сама в этом не уверена.       Соль была благодарна за пищу.       Опустевшую миску забрали, и в руки впихнули сложенное полотенце.       — Сходи вымойся, а потом ложись спать. Сегодня моя очередь. — Девушка криво улыбнулась.       Соль вздрагивает, сглатывает вдруг ставшую вязкой слюну. Память мелькает, отзываясь на знакомую фразу, лишая собственной воли.       …Это уже было. Повторялось из раза в раз, только голоса были другими. Другими же?       Осколки памяти кружатся, показывая какие-то обрывки, отказываясь собираться во что-то целое. Осмысленное. Не страшное.       — Дура. — Чужой голос выводит из беспамятства. А чужие горячие пальцы держат за руки, что потянулись к собственной шее.       К вороту одежд.       Соль про себя считает секунды. На сорок пятой терпение девушки заканчивается.       — Ты сейчас идёшь в душ. Потом отправишься в постель. Спать. Одна. Просто спать.       — Но ведь… — Собственный голос Соль слабый.       Девушка вздыхает, сдерживая раздражение.       — Обойдусь без твоей силы. Мне и своей много.       …Точно бить не будут?       …И правда много.       Темнота девушке не была помехой, и та подоткнула одеяло, стоило Соль забраться в кровать. А потом прижала ладонь к влажным волосам. Склонилась, на миг прикоснувшись своим лбом ко лбу Соль.       …Сила побежала под кожей. Соль словно оказалась погружена в солнечный свет, что согревал.       — Кто Вы? — Когда прикосновение разорвалось, Соль не сдержала вопрос на кончике языка.       — Трудно сказать. — Судя по звуку, девушка села на пол рядом с кроватью. По крайней мере, на вопрос она не злилась. — Главная сука этой чёртовой семейки. Птичий выкормыш. Результат эксперимента. Чтоб я сама знала… Наверное, Охотник. Если, конечно, тварь моего уровня можно всё ещё причислять к Охотникам.       Она помолчала минуту или две.       — Я Вас не помню. — Призналась Соль.       — Бывает. — Равнодушно бросила девушка из темноты. — Может, это и не важно. Я не удивлюсь, если тебе каждую неделю стирают память.       — А если это важно?       Хмыканье было ответом.       — Кто знает… Первую нашу встречу я сама помню смутно, так что не удивительно, если ты вообще не сохранила воспоминаний.       — А что тогда было? — Соль прикрыла глаза. Закат догорел, и комната полностью погрузилась в темноту.       — Сущая мелочь. Ты меня убила. — Равнодушно прозвучал ответ. — Правда, меня звали как-то иначе. Но тебя звали так же… Но ты была другой. Сильной. Опасной… Не трясись так, я не собираюсь мстить. Тебе не собираюсь.       Темнота вдруг вздохнула. Одеяло шевельнулось, и Соль ощутила прикосновение к собственным пальцам.       А ещё — тепло, что побежало под кожей.       — Тебя вычерпали до дна, и делают это постоянно. Та, что убила меня, не потерпела бы чужих рук на своей шее. Она бы эти руки знаешь куда засунула бы?       Соль поняла, что улыбается. Самую малость, только самыми кончиками губ. Она никогда не слышала подобных слов. Никогда не могла себе представить, чтобы кто-то ей говорил такое.       …Слушать такое было приятно. Пусть и звучало нереалистично, но чужая ладонь была горячей. Очень горячей.       И этот жар наполнял её тело, отогревая.       А девушка, что сидела на полу в темноте, говорила. Говорила о вещах странных и непонятных. О том, что знала ещё одну «Соль», и та была опасной для всех. И для Охотников в том числе, потому что столь великую силу нельзя недооценивать. И сдерживать долго.       …Рассказывала о старом городе Охотников, что теперь разрушен. Но остались фотографии статуй, что олицетворяли двенадцать первых существ, которые назвали себя Охотниками. Одна из статуй носила её имя.       …Говорила о том, что почти всех высокоранговых Охотников уничтожил возрождённый златокрылый. И не где-нибудь, а в их собственном городе.       Жаль только, не всех перебил.       Соль хотела возразить, что хотя бы одного Охотника можно было пожалеть. Ту, у кого белая кожа и янтарные глаза, а ещё она держит за руку и делится силой.       …Соль вдруг нестерпимо захотелось быть хоть в чём-то на неё похожей. Не на ту мифическую силу с её именем, а на девушку, что сидела на полу в тёмной комнате. И не боялась этой самой темноты.       И кажется, ничего не боялась. И никого.       Смелая.       Утром снова была каша. И девушка, что помогла расправить складки на одежде. Завязала пояс. Прошлась гребнем по её волосам, закрепляя причёску шпилькой.       Шпилька принадлежала Соль, но теперь выглядела самую малость иначе.       — Я её заточила. — Наклонившись низко, на самое ухо прошептала белокожая девушка.       Соль сглотнула, рассматривая и себя, и чужое лицо в зеркале. Стараясь запомнить.       Или вспомнить.       …А у неё были раньше такие же ночи? Чтобы тепло, сытно, и не больно. Почти не больно — старые шрамы тянули, и спина всё ещё болела. Но эта боль была привычной, почти старой, и с ней можно было мириться.       На фоне сытости она вообще была несущественной.       — Тебе пора. — Девушка кончиками пальцев убрала пылинку с её плеча.       Соль решилась.       — Зачем? Еда, всё это… Зачем?       …Глупо надеяться на то, что её вид может вызывать сострадание. Охотники этого лишены.       — Я собираюсь убраться из этого гадюшника. Вот и захотелось сделать что-то… — Белокожая девушка равнодушно пожала плечами. — Считай это проявлением нездорового эгоизма.       Сжав губы, Соль уставилась на чужое отражение в зеркале.       — Спасибо.       — Не стоит. — Ответ был грубоватым. — Не уверена, что ты сможешь вспомнить меня через пару недель… Так что не нужно благодарить.       …Особняк пылал. Кажется, Соль в нём была — в нём виднелись какие-то знакомые черты. То ли странной формы окна, то ли оранжевые всполохи, что отражались в разбитых стёклах и плясали на некогда белых стенах.       Соль смотрела, как проваливается крыша, силясь понять, почему ей так горько.       — Ах, какое горе! Знатная семья, влиятельная, сильная — и такой несчастливый конец! — Голос хозяина был наполнен радостью. Злорадством. Едва скрытым удовольствием.       Чёрные гончие поскуливали, натягивая поводки. Если отпустить — они рванутся туда, в пламя, разрывая уже мёртвые тела…       Соль зажмурилась, изо всех сил сжимая пальцы. И едва не ойкнула.       На ладони лежала шпилька. Простой дешёвый металл, который потемнел от времени.       Шпилька была заточена.       «Не нужно благодарить.»       Соль сглотнула, пряча ладони в складки одежд.       Надежда, почти погибшая под осколками памяти, которую недавно перетряхивали, выпустила новый росток.