не жди его, киса.

«и закипела кровь…»

«then. august»

Баджи хотел бы кричать. Громко, надрывая глотку и срывая связки, но вместо этого — из последних сил держится в полумертвом сознании, чтобы не казаться слабаком, немощной вонючей тряпкой, которой он на самом деле не является, никогда не был и не будет, сдохнет, но не предаст собственную гордость. У него ничего не осталось. Он всё потерял — семью — банду, друзей, эмоции, чувства, принципы, веру и надежду. И осталась только она. Только гордость позволяет ему держаться и не упасть до конца, пробив, в конце концов, второе дно. Баджи не чувствует тело. Он прямо посреди зала к вмурованным в потолок крюкам прикован за руки, а эти цепи, обвившие его талию и сдавившие грудную клетку, сковавшие любое движение и натершие кожу до крови и мяса, вызывают отвращение, пассивную ярость, потому что сил не осталось, спазмы и искреннее желание умереть. Баджи никогда так сильно не хотел сдохнуть. Его босые ноги едва достают до каменной плитки, на которой медленно, почти методично расползается лужа крови, его собственная. Он ни черта не понимает, что происходит вокруг, и у него возникло множество вопросов, на которые ему никто не ответит: за что его избивали часами; за что раны глубокие по всему телу оставили, так и не обработав, так и не перевязав; за что кричали ему в лицо жестокие вещи, сопровождаемые ударами в лицо, рассекающими и бровь, и скулы, и нижнюю губу; за что швыряли его с такой легкостью и пренебрежением подобно мусору, какому-то ненужному, неживому предмету, пинали ногами так, что он не чувствует поврежденный холодным асфальтом подбородок; за что обливали ледяной водой, дабы в чувство привести; за что заставляли кричать, надрывая глотку, в агонии, когда ломали ему ребра и нажимали на болевые точки, чтоб тело выворачивало наизнанку, чтоб парень готов был Богу душу отдать взамен на прекращение этих пыток. И видимо, душу-то всё-таки продал. Только не тому. В конце концов, он теряет сознание. А сквозь болезненную пелену белого дыма чувствует осторожное касание чьих-то рук, они невесомо проводят по скуле костяшками пальцев, размазывая немного засохшую кровь по щеке, спускаются ниже — к обкусанным, опухшим синеватым губам, следом — приподнимают стесанный до багряной крови асфальтом подбородок. Баджи болезненно стонет, пытаясь открыть стеклянные глаза, у него получается это сделать не сразу, медленно и постепенно. Человек, что ждет, когда тот придет в сознание, очень терпеливый, ведь другие бы привели в чувство по-другому, например: освободили бы так, чтобы тот рухнул на каменную плитку, сдирая голые колени ещё сильнее, в кровь, а потом бы начали топить, грубо схватив рукой за угольные волосы, буквально вцепившись в парня, находившегося в бессознательном состоянии, — привести, так сказать, в чувство. Когда свет прекращает слепить глаза, Баджи старается сфокусировать взгляд на лице подошедшего человека. Невероятный. Божественный. Баджи видит его впервые, но он не сможет соврать и сказать, что тот явно обделен красотой и изяществом. Самое настоящее искусство. И как раз в этот момент антрацитовые глаза встречаются с зелеными, и в груди Баджи что-то сорвалось, тяжелым камнем ухнуло вниз, сердце остановилось, ему надоела эта гонка — оно выходит из игры. А Чифую, не забывая дышать, желает себе утонуть в этом в расфокусированном взгляде, заблудиться в мрачных просторах ночного неба, пропадает в черной бездонной глубине, теряя себя, умирая и вновь возрождаясь. Баджи не слышит, что именно говорит его мучитель, подобравший его на берегу, прямо под «мостом смертников». Не смотрит в его сторону, лишь на того красивого человека в красном костюме, на шее которого в полумраке мерцает цепь из белого золота. Его пальцы всё еще держат подбородок Баджи, и тот замечает множество разнообразных колец на каждой руке. Металл холодит кожу, сияя на длинных фалангах.       — Зачем тебе эта псина? — пренебрежительностью от его мучителя не просто пахнет, а несет, как от старого перебитого дерьма, и Баджи хочется хорошо проблеваться, потому что Казутора, стоящий за спиной неизвестного красивого человека, кривит свое кукольное лицо, смотря прямо в глаза пленника. Красив, но гниёт изнутри, и это видно невооруженным глазом. Баджи не хочет его видеть, не хочет слышать. Он хочет, чтобы это всё закончилось, он устал.       — Тебя это не должно волновать, Казутора, я же сказал, что куплю его у тебя и освобожу тебя от ответственности за эту «псину», как ты высказался. — его голос бесцветный, непроницаемый, приказывающий, стальной, словно скалы, разрезающие голубые бушующие волны, — Взамен ты не задаешь глупых вопросов и не суешь свой любопытный носик.       — Ты выжил из ума, Чифую, если собираешься тратить деньги на подобное дерьмо! Ты хоть понимаешь, кто он? Мотылек, что кружится и бьется о стекло. Мотылек, что в конце концов умрёт. И цена его — грош.       — А кто ты такой, чтобы давать цену другим людям, не зная их? Если Кейсуке Баджи ничего не стоит, то про остальных мне нечего сказать. Раз он тебе не нужен, тогда я заберу его бесплатно. Договорились? Чифую поворачивается корпусом, резко разрезая злым, надменным, уничтожающим рваное спокойствие Казуторы одним лишь взглядом, натягивая дежурную улыбку, пугающую до смерти и вызывающую мерзкий липкий холодок по телу. Ханемия далеко не трус, но и он не станет соваться в это болото, у него словно медленно начинается паническая атака, с ней не справиться, не победить, не переиграть. С Чифую Мацуно лучше дружить и вести мирные переговоры, а не идти против его воли. Сметет, собьет, уничтожит, разрушит всё, до чего дотянутся красивые аристократические руки. Баджи слышит утробное рычание голодного зверя, скалящегося и собирающегося порвать, разорвать на куски того, кто решится пойти против его слова. Но Баджи в ракушке, глубоко под водой, все слова и их смысл доходит медленно, еле-еле, бессмысленно и запутанно, но оглушающе и обезоруживающе в конце.       — Забирай и убирайся с моих глаз. Я тебе больше ничего не должен. Считай эту псину моим подарком тебе, Чифую, в честь нашего сотрудничества. Баджи никогда не думал, что он ничего не стоит, бесплатно будет отдан в чьи-то неизвестные руки. Кейсуке Баджи — подаренная вещь, цена его — грош. Чифую ещё до встречи знал, что этот парень стоит многого, Кейсуке Баджи бесценен, другие ему не нужны. Казутора с его предубеждениями и предвзятостью всё проиграл. Проиграл тогда, когда позволил Чифую узнать, что Баджи жив.

«второсортный…»

⌐╦╦═─

Тот август прошёл весьма сумбурно. В ту ночь, когда Баджи впервые встретился с неким Чифую Мацуно, тот сразу же забрал его из места, пропахшего кровью, потом, гнилью, страхом, человеческим отчаянием и запахом потерянной веры. Самостоятельно снимал с крюков и ослаблял цепи медленно, аккуратно и осторожно, что было поистине странным, ведь Баджи знал, что влиятельные люди отнюдь недобрые, они, как Казутора — не ценящие ничьи жизни, кроме своей собственной. И он не ошибся. Чифую хоть и был на вид обворожительным, терпеливым и тактичным человеком, но было в нём что-то, что пугало всех его окружающих людей. Его образ не внушал особого доверия и надежности. Его лицо — красивое и выточенное, словно мраморная скульптура, пугало до сумасшествия; его обворожительная улыбка была спутницей хозяина по жизни, скрывающая острые белые зубы, всегда готовые и, увы, не прочь кому-нибудь перегрызть глотку. Баджи не был довольно внимательным к мелочам, но всё, что вольно-невольно касалось нового «хозяина», приковывало к себе антрацитовый взгляд и не отпускало до тех пор, пока сам объект наблюдения не скрывался и не уходил в тень. Баджи не задавал вопросов — куда его везут; что с ним сделают: убьют или отпустят; сделают ли его своей собачонкой, как тех, что выносили его бессознательное тело из того проклятого подполья, слава богу — не в мусорном мешке и не вперед ногами. Баджи просто цеплялся взглядом за красивый красный костюм, напоминающий багряную кровь, что смывали с его лица и тела. Он наблюдал за лидером, спокойно и бесстрашно шедшим немного впереди своей охраны. Выкованная в спортзале фигура — немного худая — была видна даже сквозь плотную ткань, искусная внешность, статичность и изящество в каждом движении, хладнокровие на лице и эмоциональная беспристрастность — всё это буквально кричало об его происхождении. Чифую далек от обычных людей. По отношению к нему это слово не существует, вне закона. Но не это восхищало и устрашало одновременно, а то, как он вел себя с ним, с жалкой псиной, потерянным никому ненужным облезлым котом, оно поистине пугало. Его взгляд смягчался каждый раз, когда лидер на него смотрел. Он не разговаривал с ним, не пытался о чем-то спросить. Баджи на самом деле бы ничего и не ответил, потому что не знает ответов на вопросы, интересующих и Казутору, и, скорее всего, самого Чифую. Баджи не помнит, сколько прошло времени, как он смог открыть глаза вновь. Всё кругом плыло и кружилось в мутном вальсе, тело не чувствовалось совсем, голова была простреленной и тяжелой, словно чугунной. Его лицо морщилось от боли при каждом движении, а рот беззвучно открывался, роняя шумный выдох, будто это поможет пережить травмы, полученные от треклятого Ханмы, работающего на Казутору. В тот день, буквально через неделю после его «покупки», к нему пришёл его новый хозяин, смотрящий на Кейсуке осторожным взглядом, в каком-то роде — интересующимся, выискивающим определенно что-то значимое. Странным взглядом, Баджи не понял его скрытого смысла. «Кейсуке Баджи?

Я… я не знаю.»

И этот момент стал отправной точкой, ведь Баджи потерял себя всего — свое прошлое, воспоминания и значимые, очень важные моменты, свою чертову память. Весь следующий месяц Баджи восстанавливал силы. Последний удар — потеря памяти — очень сильно отразился на его внутреннем состоянии, хотя внешнее было не лучше. Всё тело было в шрамах, забинтовано-перебинтовано там, где сквозь бинты сочилась время от времени багряная кровь, вечно пахло лекарствами и всеми возможными мазями, доводили до легкой истерии и бесконечные поездки в больницу, разговоры ни о чем с врачами и медсестрами, пустые стеклянные взгляды и сжатые в тонкую линию бледные губы, болезненные синяки под глазами, на теле — ужасные гематомы и побои. Баджи выглядел человеком, которого избивали месяцами, а после скинули в обрыв, чтобы по-тихому избавиться от трупа. И он горько усмехнулся, ведь это с ним и произошло, всё, кроме последнего. Но если бы обрыв был бы человеком — то это определенно Чифую. Он — бездонная мрачная пропасть, из него нет выхода. Баджи медленно и методично сходил с ума. Чифую это видел и не давил, заходил каждый день — утром и вечером, проверяя состояние Баджи, присутствовал на каждом приеме у врача, назначил человека, что будет постоянно ошиваться около парня, сам следил за тем, чтобы тот не решился довести начатое до конца — спрыгнуть с высотки или перерезать себе глотку, хотя по правде говоря, ему нечем было б. Всё острое и металлическое забрали, точнее, унесли всё, чем можно воспользоваться и покончить с жизнью. Чифую вообще-то очень терпеливый человек и спешить не привык. Ведь… «Если кто-то имеет хоть капельку терпения, чтобы расправить крылья, то он обязательно полетит, когда это случится.» — Мицуя всегда был таким. Умным и мудрым, терпеливым и бесцветно-хладнокровным, расчетливым и рассудительным человеком, и Чифую к нему прислушивался. В его же случае — за своё терпение он получит того, кто пойдёт за ним, несмотря ни на что, лишившись зрения, слуха, обоняния и осязания, рук и ног. Ему нужен последователь, ему нужен тот, кто будет рядом, когда настанут плохие перемены, когда Чифую сдаст свои позиции и будет уязвлён. И у него такой человек есть. Просто стоит немного подождать.

⌐╦╦═─

«then. september»

«— Как ты себя чувствуешь?

— Как будто меня избили до смерти.

— Не паясничай.

— Уже лучше…»

Баджи не заметил, как привык к ежедневным приходам лидера в его новую комнату, внушающую какую-то уверенность в следующем дне, словно защищающую его настоящей каменной крепостью. Прошёл целый месяц. За этот период гематомы, ушибы, ссадины и кровоподтеки, шрамы успели сойти или затянуться в тонкие белые полосы на бледном подтянутом теле парня. Он чувствовал себя немного лучше физически, но отсутствие своего прошлого, памяти и каких-либо воспоминаний добивало морально и заставляло мучительно метаться по комнате весь август. Он знает о себе ничтожно мало — имя. И узнал его от своего лидера, каким-то образом знавшим самого Баджи в их общем прошлом. Сам Чифую об этом не упоминал и делал вид, что не имеет ни малейшего понятия, о чем Баджи ведёт речь. А если разговор заходил дальше положенного — лидер уходил, бросая неопределенные взгляды на парня. И от такого хотелось закутаться в большое буррито и спрятаться от зеленых глаз, проникающих в голову. Сентябрь проходил ещё скучнее, чем август. Лежать без сознания, спать и быть «включенным» пару часов, а после снова уплывать помутненным рассудком было в разы легче, чем постоянно — буквально двадцать четыре на семь — находится в комнате и не выходить за её пределы. Всё нужное было под боком, а если что-то понадобится, то приносили по щелчку пальцев. Не сказать, что Кейсуке это как-то беспокоило или волновало, но немного подзаёбывало отсутствие людей рядом. Хотя и сам парень не был готов к встрече с ними, и всё его окружение на целых два месяца состояло: из помощника лидера, Эммы и самого Чифую. Последний хоть и не внушал доверия, но определенно радовал глаза. Чифую красив, Баджи подметил это ещё в их первую встречу. Он чертовски сексуальный и опасный, с диким, сумасшедшим блеском в глазах. Он пугает одним своим расслабленным образом, заставляя в ту же секунду напрягаться чужих и своих, его окружающих. Его голос всё ещё бесцветный и пустой, взгляд — испытывающий и что-то выискивающий, его скрытый смысл до сих пор при нём, Баджи всё ещё его не понимает, а спрашивать тупо не хочется. Лидер заходил к нему каждый день, когда только выдавалась свободная минутка, он всё ещё катался с ним по врачам в свои выходные дни, чтобы как-то помочь вернуть парню память. Чифую ждал чего угодно от Кейсуке Баджи, но только не такого рассеянного и потерянного котёнка, находящегося у него под боком вот уже второй месяц. Но лидер не утратил терпения, никак нет. Набрался ещё больше. Он сможет ждать годами, он уверен в этом. Сами врачи не понимали, в чем заключается проблема, а знакомый психолог и психотерапевт в одном лице — Эмма сказала, что это у парня такая защитная реакция на боль и страх, поэтому он ничего и не вспомнит, если самостоятельно не сможет их преодолеть и пересилить себя. Чифую такой ответ не очень понравился. От слова — совсем. Ему нужен был тот Кейсуке Баджи, которого он знал до всего произошедшего, а не это жалкое подобие на больного ребенка, не знающего ни себя, ни других людей. Чифую нужен был его Баджи — тот, кого невозможно обмануть; тот, кто видит каждую придуманную целью роль и знает, насколько именно человек прогнил; тот, кто спокойно, не прилагая особых усилий, выуживал из брошенных фраз то, что ему нужно, в ту же секунду составляя идентичный портрет личности, словно он учился этому, будто это его истинное призвание; тот, кому были интересны люди в каждом образе — их чувства, мысли, идеи, принципы; тот, кто, несмотря на всё его интересующее, всегда оставался только при своём мнении, не поддаваясь ни на какие выходки, что-то типа — шантажа, угрозы расправы или милых краснеющих щечек в сопровождении смущенных глаз; тот, кто позволял себе иногда выпить за не сбывшиеся мечты тех самых неудачников, прекрасно понимая, что сам от них нисколько не отличался, глумился и смеялся над ними — да, чувствовал сосущую под сердцем пустоту — тоже; тот, чей мир не пошатнется от смерти близкого ему друга, потому что видит мир широко открытыми глазами черствого реалиста, жестокого и к себе, и к другим; тот, что укрепился на своем месте под натиском сторонних сомнений в нем же, борясь с собственной неуверенностью в себе, в мыслях, действиях и чувствах; тот, кто смог всё это выжечь алкоголем и сексом без обязательств; тот, кого знали все — боялись и не шли против; тот, чьё имя скандировалось из уст в уста, шепталось в страхе, было у всех на слуху. Кейсуке Баджи был проклятием. Пятым всадником апокалипсиса. Бессовестным манипулятором с удачей вместо крови. Она была всегда с ним. Помогала, защищала, оберегала, делала счастливей и ещё хуже, чем он был на самом деле. Баджи всегда получал то, что хотел, управлял людьми, их судьбами и чувствами, незаметно вселял в них нужные ему мысли и страхи, вкладывал в них абсолютно пустые надежды, заставлял быть верными и покладистыми, поклоняться себе, словно Богу, а если не выходило — те страдали и в конце концов умирали. Чифую, честное слово, не знал, что нужно сделать, чтобы Баджи чувствовал себя лучше и постепенно возвращался в свою прежнюю норму. «Иногда нужно всё разрушить, спалить всё дотла, чтобы потом начать всё сначала.» — сказала однажды на приёме Эмма, а после посмотрела сквозь стекло неопределенным взглядом на парня, молча сидящего напротив палаты, ожидающего своего лидера, нового покровителя. Чифую понял весь скрытый подтекст, Эмма, его старый друг, дала толчок к нужному направлению. Не можешь восстановить, создай новое. Кейсуке Баджи известен в нескольких городах, но и о нём со временем могут забыть, уверовать в совсем другого человека, думая, что это именно «тот самый Баджи». И Чифую Мацуно принял для себя одно из самых важных решений в его жизни — создать новый образ парню и подчинить его себе. Прошлое прошлым, если Баджи вспомнит его, ничего не произойдёт, будет немного сложнее, но и это поправимо. Никто не говорил, что Чифую Мацуно — хороший человек.