не жди его, киса.

«предательство знает моё имя…»

Он опускается перед ним на колени.

Баджи всё понимает, но не чувствует никакого унижения, ведь его погибель прекрасен, изящен в каждом своем движении, искусен, невероятен. Он один такой во всем чертовом мире. Киса смотрит на него, а в глазах его читается непоколебимая вера в своего хозяина, в своего лидера. Восхищение и презрение, ненависть и любовь, преданность и желание перерезать, перегрызть глотку — всё смешивается в один большой убийственный коктейль из чувств и желаний. Баджи не скрывает этого, Чифую — не боится. Это чувство известно только смертным, у него же — комплекс Бога. Баджи уверен — он не выбирал эту жизнь. Никогда бы не обрёк сам себя на вечные скитания, сопровождающую его везде и всегда паранойю, сквозную черную дыру в груди. Он ненавидит тех, кто забрал у него право выбора, право голоса, его собственное мнение было полностью растоптано. Его хозяином стал грёбаный Чифую Мацуно, которому его подарили в знак мира и сотрудничества.

Баджи стал его чертовым рабом.

Баджи никогда не желал быть замешан в опасной игре, он знает, что за пределами этого кабинета его называют «Верной Пешкой» или «Мотыльком», покорно служащим Чифую. Если быть откровенно честным, его это уже не ебёт. Пускай говорят, что хотят, пускают слухи и травят страшные байки про некоего Кейсуке Баджи, являющегося преданной шавкой Чифую. Его не волнует мнение биомусора. Мацуно смотрит на Кису сверху вниз, ухмыляется. Ему нравится такой вид покорного и — только ему свойственно — агрессивного Баджи, его личного Лил Мяу, что будет идти за ним, лишившись зрения, обоняния и осязания, рук и ног. Он будет следовать безжалостной тенью, прикрывать своим телом, несмотря ни на что, верить и ему, и в него самого. Чифую Мацуно — его личная религия, вера в которую возносит до небес, делает неуязвимым, пуленепробиваемым, отчаянно жадным, прискорбно влюбленным. И это сладкой пыткой заставляет задыхаться в предвкушении. Чифую властно обхватывает подбородок пальцами, притягивая ближе к себе, но не позволяя встать с колен, смотрит прямо в эти космические глаза и думает, что «Верным Псом» его зря прозвали — тут кошачья порода, и никакой другой нет. Какая же из Кейсуке Баджи шавка? Чифую по натуре своей всегда был кошатником и собачонок на дух не переносил. А их в его приспешниках слишком много. Щенки всегда становятся покорными, если их правильно кормить и туманить рассудок своей добротой и «искренней привязанностью», призрачной любовью. «Верность собаки прямо пропорциональна качеству корма и длине поводка.» — как-то сказал Мицуя, и тот это хорошенько усвоил. Нашёл дружескому совету нужное применение. Чифую притягивает его за подбородок, другой рукой наматывая на кулак шипастый поводок, ещё ближе, так, чтобы их губы были в трех сантиметрах друг от друга. Парень медленно поворачивает голову, наклоняясь ещё немного, смотрит на дернувшийся кадык Баджи, а после переводит взгляд вновь на кошачьи глаза, смотрящие на него с неприкрытой преданностью и предвкушением. С сумасшедшим желанием. С космическим, сияющим в полумраке безумством. Кейсуке Баджи у него в ногах — стоит на коленях, его губы на мизерном расстоянии от собственных, его руки подрагивают то ли от волнения, то ли дикой жажды прикоснуться к своему хозяину, быть настолько близко, чтобы воздух делить на двоих, задыхаться от нехватки кислорода, от переизбытка обнаженных чувств, от желания почесать внутренние органы. Чифую ухмыляется, дав понять, что Баджи может это сделать. И он срывает его тормоза. Касается покрасневших губ хозяина голодно, хищно врывается в его податливый рот своим языком, очерчивая им белоснежный ряд зубов, издает довольное кошачье урчание, вызывая мурашки у Чифую. Тому нравится эта жертвенность в каждом действии Кисы, его отдача, его пылающее желание, медленно перетекающее в область паха, пульсирующее и требующее внимания. Чифую не отвечает, лишь приоткрывает рот для большего доступа, дает право Баджи терзать его губы настолько сильно, насколько сможет. Парень рукой скользит к промежности лидера, гладит уже виднеющийся бугорок, а сам не отрывается от своего дела, попутно чувствуя, как натягивается поводок, слышит сладкое шипение хозяина, усмехается, резко кусая нижнюю губу и моментально слизывает языком выделившуюся каплю крови. Этот металлический привкус — как доказательство того, что Чифую тоже человек, только вот Баджи не обращает на это внимания. Его хозяин подобен личному Богу. Он уверовал в него, поверил, привязался. Чифую нравится то, как сильно Баджи нуждается в нём, это слышно по его недовольному мычанию прямо в рот, когда сам парень понимает — ему не отвечают на поцелуй, стараются не реагировать на касания к возбужденному члену, пульсирующему настолько сильно, что появляются черные точки перед глазами. Чифую всегда видит космос, когда он с Баджи, и каждый раз, как в первый раз. Ему доставляет особое удовольствие наблюдать за недовольным Кейсуке, когда тот не получает того, что хочет. Баджи без позволения встает на сильные ноги, немного подкашивающиеся на ровном месте, не отрываясь от чертовых губ, покорно забирается на колени хозяина, поймав очередную ухмылку Чифую. Снимает с себя грёбаный ошейник. А после в кабинете слышится глухой удар.       — Я не разрешал тебе. Щеку жжет от хлесткой пощечины, но Баджи не обращает никакого внимания на неприятное чувство, пожирающее его внутри, с коленей не слезает, лишь запрокидывает голову и широко улыбается, обнажая белые, острые, как бритва, клыки. Почти беззвучно смеется, медленно обхватывая руками шею Чифую. Кейсуке Баджи сходит с ума.       — Что смешного, киса? Чифую не впервые видит в таком состоянии Баджи, и ему не нравятся подобные моменты, когда тот подходит к грани разрушительной истерики. Не нравятся, но они поистине восхищают и дают понять, что такого человека больше не найти. Незаменимый. Обычно подобные ситуации заканчиваются трупами и кроваво-багровыми разводами в когда-то белоснежной ванной комнате, когда Киса смывает следы с рук, лица, шеи. Иногда и со всего тела. Когда Баджи… Нет, когда Киса смотрит в грязное зеркало не на лицо, а сквозь него, сквозь материю, пространство и время. Когда он буравит взглядом собственное отражение, не осознавая мыслей, в голове вопящих о неправильности этой реальности. Ведь Кейсуке Баджи не может быть убийцей. Кто угодно, но не он. Правда же?.. Чифую понимает — его личная киса сходит с ума. Осознает, но не пытается что-то предпринимать, потому что нельзя помочь тому, кто морщится в отвращении, смотря на протянутую руку. Мацуно не знает, что он чувствует в подобные моменты. Восхищение или же бесцветную пустоту. Баджи как был его Кисой, скрывающейся для других под маской Пса, так ей и останется. Не больше, не меньше. Чифую не отдаст то, что принадлежит ему по праву. «Хозяин, — шепчет прямо в его любимо-ненавистные губы, — я трахну тебя так, чтобы ты начал путать небо с землёй.» Чифую неотрывно смотрит на Баджи, обхватившего руками его шею и буравящего его затуманенным взглядом. Тот голодно облизывает собственные губы, немного скалясь, а после кусает уже блядские губы хозяина, вырвав у него шумный выдох. Мацуно помнит — Баджи ни черта не боится, сколько не угрожай, сколько не бей и уродуй его прекрасное личико — без толку. И это ему в нём нравится особенно. Это чертовски заводит. Баджи скользит руками с шеи на крепкую подтянутую грудь, гладит её и нащупывает пуговицы на черной рубашке, не поддающиеся и мешающие коснуться обнаженной разгоряченной кожи лидера. Он знает, что будет, если испортить одежду хозяина — проделывал этот трюк не единожды и получал с каждым разом всё сильнее. Кейсуке Баджи ничего не боится. Он уже бывал на грани жизни и смерти. Его не напугать. Он усмехается тому в губы, разрывая на нём грёбаную рубашку цвета вороньего крыла, слушая, как пуговицы звонко падают на пол, разлетаясь в разные стороны — услада для ушей. Баджи скалится, невесомо скользя подушечками пальцев по крепкой груди и исследуя обнаженную кожу, закусывает губу, получая особое наслаждение, когда чувствует выпирающие ребра под своими ладонями. Чифую не отвечает, лишь неотрывно наблюдает за развернувшейся картиной, ему не терпится коснуться Баджи, раздеть его, взглядом сожрать бледное натренированное годами тело, обхватить ладонями талию и прижать к себе вплотную, чтобы понял — что натворил, что сделал с ним, скользнуть рукой ниже и почувствовать мягкость ягодицы — потеряться в ощущениях, укусить кадык, оставить багряные следы на бледной шее, медленно подниматься грубыми поцелуями выше, достигнуть любимой мочки, следом — перейти на губы. Но Чифую не двигается, лишь взглядом жадно исследует такие родные черты лица, моментально цепляясь за покрасневшие от поцелуев губы, а после за кошачьи глаза, что смотрят на него с азартом, вызовом, уверенностью, какой-то только ему свойственной надменностью и прирожденной хитростью. Баджи — один такой, другого не найти. А если и найдешь, будет всё не то. Баджи сексуально закусывает губу, зная, что это станет контрольным выстрелом перед бурей. И он не ошибся. Чифую резко припадает к манящей мраморно-белой коже, оставляет на шее багряные отметины, а Баджи вновь облизывает губы и запрокидывает назад голову, открывая лучший доступ. Позволяя делать всё, что только лидер захочет. Он полностью в его власти, под его контролем, через несколько минут… будет над его разгоряченным телом, пылающим от сумасшедшего наслаждения. Они меняются ролями.       — Баджи… — Чифую плавится под жадными касаниями, под грубо-нежными поцелуями, доводящими до исступления, до ахов и охов, до громких блядских стонов, до непристойного желания быть присвоенным, помеченным, обласканным и нужным. Баджи тоже хочет быть ему нужным. Кейсуке, не отрываясь от шеи, приподнимает того за манящие округлые ягодицы, заставляя обвить ногами чужой торс, а после усаживает его на рабочий стол лидера, смахнув с него всё, что только можно и нельзя. Чифую раздвигает ноги, призывно, возбуждающе, безбожно сексуально, обезоруживающе. Баджи ведет от него, разум затуманивается, глаза не видят ничего, кроме этого притягивающего абсолютно все взгляды человека, Чифую вне досягаемости для других, но он рядом с ним, тело к телу, кожа к коже, глаза в глаза. Он трется своим стояком о бедро кисы, сексуально кусая свои чертовы губы, закатывает глаза, когда получает нужное трение, не скулит, прося избавить его от этой сладко-горькой пытки, не умоляет Баджи раздеть его и раздеться самому, оголить собственную душу, забрать её себе и сберечь. От чужих глаз упрятать, никому не показывая слабости лидера, никому не рассказывая о том, что он всё-таки уязвим и не пуленепробиваем. Чифую приказывает. И воля его — закон. Чифую любит издеваться, любит ломать, дробить, разбивать, разрушать, расщеплять на атомы. Но ещё… он любит Баджи Кейсуке, не Кису. Он чертовски влюблен в мертвецки бледного парня с кошачьими глазами и тонкими губами, заостренными белоснежными клыками, поехавшего крышей, свихнувшегося от боли в прошлом и нашедшего свое спасение и свою погибель в одном человеке — в Чифую Мацуно. В нём никто так сильно не нуждался, как эта киса. Но он никому об этом не расскажет, не позволит узнать даже самому Баджи. Пусть эта любовь просачивается сквозь прикосновения, поцелуи, действия, намеки, ухмылки, эмоции и чувства. Но он не расскажет о ней и не поведает, умолчит, утаит, сбережет. От чужих, от Баджи, от себя самого. В нём, казалось бы, нет места для нежности и сентиментальности, но и они становятся воскресшими мертвецами, когда дело доходит до Баджи Кейсуке.       — Что такого могло произойти, что ты сам лично пришёл ко мне? — шепчет Чифую в самое ухо, когда сам нетерпеливо обхватывает Баджи ногами за талию и трётся членом, касаясь его живота. Кусает хрящик, а после скользит к любимой мочке, терзает мягкую плоть, сразу же чувствуя металлический привкус.       — Соскучился… — резко выдыхает Баджи.       — Правда?.. А может, ты всё-таки смог предать меня, киса?       — Что ты сделаешь, если это правда, хозяин? — с вызовом отвечает Баджи, смотря на того голодным взглядом. Чифую не знает, кому верить. Тем собачонкам, прибежавшим к нему, чтобы рассказать о предательстве «Пса», отпустившего человека живым и здоровым, даже не поцарапанным, ни кем не тронутым, хотя должен был раскромсать на куски и выкинуть в реку, уничтожив улики. Или его Кисе… Кейсуке Баджи, пришедшему к нему лично без приказа и манипуляций со стороны, самостоятельно решившего явиться к хозяину. Разве киса может его предать? Разве он может найти в себе силы воспротивиться воле лидера? Разве он способен на это?.. И только тихий ядовитый голос в голове скандирует его имя, а после говорит: «Раньше ты задавался вопросом: сможет ли Баджи стать убийцей?.. Итог превзошел все твои ожидания, Чифую. Сейчас ты пытаешься его оправдать и найти объяснение тому, что Баджи предал тебя, а после пришёл лично и без слов опустился на колени… Не это ли называется исповедью?..» Насколько бы сильным не был Чифую, у него есть одна слабость — Кейсуке Баджи, поэтому он раздевает парня в считанные секунды, позволяя тому снять с себя красный пиджак, испорченную черную рубашку, затем — алые брюки. Баджи выдавливает на пальцы смазку, что предварительно сам оставил на столе. Смазывает и свой колом стоящий член с покрасневшей головкой, и распалившегося Чифую, удовлетворённо и немного удивленно подмечая, что он уже хорошо разработан.       — Не трать время впустую. Пообещал, значит выполняй. Чифую усмехается, смотря в миг на потемневшие глаза, а после резко и шумно выдыхает, когда чувствует добавившийся третий палец в своей пульсирующей в предвкушении дырочке. Баджи не растягивает его ещё немного, чтобы не было никакой боли. Кейсуке не входит медленно, не даёт время привыкнуть к наполненности — входит резко и до упора, выбивая из хозяина весь воздух, заставляя его распахнуть изумрудные глаза шокировано и удивленно. Он видит его слезящийся взгляд, сам Чифую замечает грустную улыбку на бледных губах и изогнутые в странном, несвойственном ему, Баджи, выражении черты родного лица. И одно не дает Чифую покоя — его отчаянное смирение. Баджи чувствует эти непередаваемые ощущения, когда хозяин его принимает, когда он сжимается, обхватывая внутри себя его член, когда почти скулит и сам медленно насаживается… Ему не нравится это выражение лица, как будто Кей смирился с тем, что будет со своим хозяином, хотя отчаянно сам этого желал. Сам пришел, сам опустился на колени, сам полез в эти дебри.       — Зачем ты это делаешь? — хрипло спрашивает Чифую, прекращая любые движения, останавливая парня, насаживающего его на пульсирующий с покрасневшей головкой член, истекающий белой смазкой.       — Чтобы быть тебе нужным. В этот момент Баджи начинает отчаянно вбиваться в желанное тело, чувствуя, как всё перемешивается — ненависть и любовь, страсть и ярость, нежность и грубость, похоть и привязанность. Его ломает и дробит, его переполняют эмоции и чувства, его подкидывает вверх и бьет о землю, его выворачивает наизнанку, его воскрешает и душит вновь. Он просто хочет быть ему нужным, быть его. Целиком и полностью. Чифую откидывается назад, хватается руками за края стола, чертовски громко и сексуально стонет, прикрывая изумрудные глаза в удовольствии, вся боль ушла, пустота заполнилась Баджи, чувства, душащие его и днём и ночью, отступили и испугались, убежали прочь. Он чувствует свободу. А когда открывает их вновь — не видит перед собой ничего, кроме желанного, слишком горячего парня, скалящегося и обнажающего клыки, тот смотрит на него с какой-то неприкрытой нежностью, перемешавшейся с отчаянно рвущейся наружу грубостью. Шлепки двух разгоряченных тел раздаются по всему кабинету — самая лучшая музыка для их ушей, и это чертовски заводит. Дыхание смешивается в одно, когда Баджи наклоняется и ловит губы Чифую, тот отвечает дико, голодно, хищно вгрызаясь в нежную плоть, снова слизывая выступившие капли крови.       — Посмотри на меня, — просит Баджи, вдалбливаясь в податливое, влажное, горячее тело, отзывающееся на каждое прикосновение. — Сожми меня, хозяин. Баджи шепчет ему прямо в губы, разделяя кислород на двоих, его глаза в миг опускаются на чертовски красивые ало-багряные губы, опухшие после частых укусов и грубых поцелуев. Чифую любит его клыки — это его личный фетиш. И Чифую не смеет противиться приказу-мольбе — сжимает Кейсуке, а у самого на глазах непроизвольно выступают слёзы, ему до ярких вспышек перед глазами, до боли в ребрах и до хруста в костях хочется получить долгожданную разрядку. Мацуно хнычет, скулит и умоляет, чувствует, как член внутри него проникает всё глубже, ритмично вбиваясь и наращивая темп, увеличивается в размерах, а после попадает по комку нервов. Чифую видит грёбаный сияющий космос с мерцающими в полумраке звездами. Лидер охает и распахивает широко глаза, громко стонет и буквально кричит о том, чтобы Баджи повторил, тот ему не отказывает — массирует простату, а сам ощущает накатывающую эйфорию, обжигающее тепло, собирающееся в паху. Баджи резко притягивает Чифую ещё ближе, подхватывая его под мягкие бедра и буквально насаживая на себя, чувствует, как тонкие руки обхватывают его шею, зарываясь пальцами в распущенные угольные волосы. Его опухшие губы находят чужие. Чифую целует его жадно и ненасытно, будто Баджи исчезнет, испарится, расщепится на микрочастицы, отчаянно и голодно, иногда прерываясь на стоны. Топит их в своем близком человеке. Чифую кончает, пачкая стальной пресс Баджи, и его крик тонет в поцелуе. Кей кончает в эту же секунду, когда ощущает, как сильно сжала его изнывающий член мокрая пульсирующая дырочка, а стоны лидера были последней отправной точкой. Они в полёте, в ахуенно-приятной невесомости. Они — ничто, песчинки в Вселенной, кроме них, никого не существует. Баджи крепко держит Чифую, до сих пор обхватывающего его талию ногами, массирующего руками его голову, зарывающегося пальцами в любимые длинные, немного спутавшиеся волосы, отвечает на нежно-грубый поцелуй, как десерт после секса, кусает его нижнюю губу и сплетается с ним языком воедино, ощущает разгоряченную кожу к коже. Воздух заканчивается, и Чифую отстраняется, смотрит в потемневшие глаза и опускает взгляд на опухшие алые губы, налившиеся кровью, затем — возвращается назад. К его антрацитовым глазам. Баджи был уверен, что он умрёт у него на руках. Он так давно его любил, что иначе и быть не могло, потому что он знает Чифую Мацуно от корки до корки. Баджи изучил его чувства, особенности, поведение, мимику, принципы, вероятные мысли по поводу и без. Он помнит все те моменты, когда был рядом с ним, когда его губы всегда утыкались в бледную шею, целовали, прикусывали, зализывали ранки; когда Чифую сдавленно охал, вздрагивал и стискивал в пальцах свои высветленные солнцем волосы, желая снять скальп, изливался в чужой кулак, на свой аккуратный пресс, белоснежные простыни, обивку дивана, на прозрачное панорамное окно, пачкая семенем стекло… В такие моменты Баджи понимал, что ничего не знал о любви и жизни, он и не жил вовсе: до этих приоткрытых губ, припухших и влажных — блядских, невыносимых; до расширенных зрачков, поглощающих радужку, будто он обдолбался качественной дурью; до разметавшихся золотистых волос, выбеленных солнцем; до горящих в смущении и в блаженстве алых щек; до помутненного, плывущего взгляда, затуманенного похотью и желанием присвоить и пометить своё; до тяжело вздымающейся груди; до возбужденно вставших розовых сосков; до красивой блестящей кожи в полумраке или в лучах солнца; до аппетитных мягоньких бедер, которые Баджи так сильно любит кусать и целовать до черных точек перед глазами; до подрагивающих в истоме сладких округлостей; до содрогающегося в волнах оргазма члена под его грубыми пальцами; до тихого мата, доносящегося где-то в районе чужих ключиц, напоминающего скулеж и говорящего одно — Чифую нуждается в Баджи так же, как и сам Кейсуке в своем лидере.

«почему не боишься меня?..»

Стойко выдерживает взгляд, а когда видит излюбленную ухмылку Баджи и оголённые белые клыки, не сдерживается — скалится в ответ и медленно приближается, затем — касается любимо-ненавистных губ своими, оставляя короткий влажный поцелуй. Чифую укладывает голову на крепкое, сильное плечо и прикрывает от усталости глаза. Он счастлив и несчастен одновременно. Воспоминания и мысли, чувства и рациональность, сердце и разум — они борются между собой, а Чифую запутался ещё больше, он не знает, что ему делать дальше; как потом жить с… На его плечах висит непосильная ноша, обязывающая его смотреть на мир открытыми глазами, принимать решения здраво и разумно, во благо своему будущему. И в его будущем нет Кейсуке Баджи. Чифую облажался.

«загнанный в тупик…»

А после он чувствует виском нежное прикосновение губ.