не жди его, киса.

«…я прячусь и откладываю на потом все ответы…»

«then. december»

Его лицо блестит от пота. Серая майка, разрезанная по бокам, тоже практически вся им пропиталась. Челюсть плотно сжата, на скулах играют желваки, брови нахмурены, взгляд сосредоточен на своей цели, словно глаза хищника перед тем, как тот разрывает острыми клыками глотку жертве, без шанса на чудо, мышцы пресса, рук и ног напряжены, Баджи вновь делает выпад вперед и бьёт с ноги со всей силы, боксерская груша отлетает куда-то в сторону с громким лязгом цепей. Её скрежет больно режет чуткий слух, Кейсуке морщится. Удар за ударом, он выплескивает все свои эмоции, выкладывается по полной, отпускает своё тело в полет, бьёт на автомате, доведённом до совершенства. Его волосы собраны в высокий конский хвост — новая привычка. Баджи всё ещё помнит, как в первый раз увидел себя в новом образе, точнее — как ему аккуратно собрали антрацитовые волосы тонкие руки лидера; как аристократичные пальцы, одетые в блестящие кольца осторожно и несвойственно нежно, еле ощутимо скользили по голове, зачесывая каждую прядь наверх; как приятные мурашки пробежались по разгоряченному, вспотевшему телу, когда лидер выдохнул обжигающий воздух куда-то в район чужой жилистой шеи, потому что в росте Кейсуке явно его переиграл; как увидел, с каким взглядом смотрел на него Чифую, когда Баджи стоял в привычном для него виде — в черных спортивных штанах, серой майке, разрезанной по бокам, с завязанным на затылке хвостом, руки в карманах, поза расслабленная, взгляд сосредоточенный, но другой… Не хватало только привычного оскала, оголяющего клыки. Его лицо было пустым, и Чифую это не понравилось. Баджи это заметил, но значения никакого не придал. Те взгляды и их скрытый смысл — всё ещё Ящик Пандоры для Кейсуке. Баджи благодарен. И за новую привычку, и за — в каком-то плане — неоправданное доверие, и за защиту, и за толчок к новой жизни, ведь сам Кей без помощи встать не смог бы, и за новое хобби, что Чифую предложил ему в первый день октября: наконец-то выйти за пределы собственной комнаты и начать заниматься физическими нагрузками, учиться вспомнить и вернуть себе то, что потерял — сражаться так, чтобы тот одним своим видом внушал животный ужас противникам. И Баджи был не против. Всё-таки он теперь под его крылом, под его защитой, под его влиянием и властью, сопротивление доставит только больше проблем. Кейсуке — ничего не стоящая вещь, он это понял, бороться с этим просто не стал. Смирился. Чифую многое умолчал и скрыл от всех, и это выяснилось тогда, когда Баджи машинально уклонился от удара в лицо и неосознанно, чертовски точно, со всей дури ударил по ногам противника, сразу же упавшего на пол. Тело всё помнит, даже если его хозяин потерял память. Оно реагирует на всё так, как и раньше. Защищает Баджи, уклоняется и бьёт с нечеловеческой силой — сразу до полумертвого состояния. И это парня в самом начале не на шутку испугало, потому что дерется он не просто хорошо — превосходно, лучше всех тех, что могли его чему-нибудь научить. Чифую этому не удивился. Более того — именно автоматизма и индивидуальных привычек он и ждал. Он отчаянно внутри молился за то, чтобы тот Баджи не был стерт до конца; чтобы вернулся и разъебал того, кто пообещал отнять «кису» у Чифую, кто своё обещание, к сожалению, сдержал. Октябрь и ноябрь прошли в таком темпе: Баджи пропадал вечно в спортзалах, либо находился на территории, окруженной большим забором, обвитым колючей проволокой, по которому часто пускают электричество, чтобы ни одна крыса не смогла пробраться внутрь. Гулял, дышал воздухом, смотрел на серое, тусклое небо, а когда начинался дождь, возвращался внутрь. Парень не задавал вопросов, ничего не просил и не требовал ответов, лишь сказал, что хотел бы побыть одному, без лишних глаз, без посторонних людей, ошивающихся где-то под боком двадцать четыре на семь. Чифую единственную просьбу взял во внимание и выполнил. За эти два месяца Кейсуке смог вернуться в прежнюю форму, хоть сам он этого и не понял. Чифую поздними вечерами наблюдал за его тренировками, анализировал и сравнивал этого Баджи и того, что был в их прошлом. И понимал — где-то внутри тот Баджи — его Кей — жив, он прорывается сквозь новую оболочку с каждым днем сильнее. Его привычки, манеры, мимика, поведение, слова, предыдущее внутреннее состояние, изменяются принципы, ориентиры, правила и предубеждения, даже речь становится более настоящей, похожей на ту, что была до. Возвращается всё, но только не память. Этого Кейсуке Баджи будто соединили с Кейсуке Баджи из параллельной Вселенной. Вроде он, а вроде кто-то другой.

Чифую разрывало от противоречий.

И сегодня Баджи встал на рассвете, с первыми лучами солнца, потому что сам забыл закрыть шторы, вернувшись с тренировки поздней ночью. Он устал, но не физически. Морально выматывающей была нагрузка на ослабевшую память — он отчаянно пытался что-то вспомнить. Внутри него будто моря вышли за свои берега, цунами накрыло толщей воды, своей невероятной силой и мощью придавило душу к земле, чтоб не сдвинуться, не умереть. Его самого разрывало от противоречий, так же как и лидера. Баджи делал что-то, а внутри всё кричало о том, что это, черт возьми, не так, неправильно, неверно. Надо по-другому, иначе. Ведь ты чертов сукин сын — Баджи Кейсуке. Не свободная птица, парящая в небе, а животное, скалящее острые клыки. Чёрная пантера с глазами цвета золота и янтаря, в котором отливает местами оникс. Баджи замахивается вновь, и через секунду слышится шумный звук удара. Груша отлетает в сторону, начиная быстро раскачиваться. Кейсуке вытирает сырой лоб подолом майки, оголяя красивые, выточенные кубики пресса, а после смотрит в сторону. Через окно пробираются теплые лучи солнца и веселые щебетания птичек, успокаивающих своим пением парня. Баджи подходит ближе и смотрит через плотное стекло на улицу, где некоторые пешки лидера уже разбегаются по своим обязанностям, чтобы не получить пиздюлей и не попасть в подвал. Мысли об этом мерзком вонючем месте вызывают рвоту. Баджи до сих пор помнит редкие картинки, мелькающие перед глазами, когда сам был прикован цепями и подвешен за руки. Перебинтованная ладонь машинально скользит на собственные ребра, будто он снова это чувствует, как фантомной болью простреливает каждую частичку когда-то сильно избитого тела. Но его вытаскивают из мыслей звонкие хлопки ладоней, доносящиеся со стороны входа. Баджи поворачивает голову и видит его, своего лидера. Хозяина, которому он служит уже пятый месяц.       — Ты вернулся в прежнюю форму за каких-то два с половиной месяца, — Чифую подходит ближе, смотря прямо в антрацитовые глаза, а в его собственных отражается зеленый лес, в нём — серая жизнь, — не разочаровал меня, Баджи. Сам Кейсуке не знает, что сказать, как ответить и нужно ли. Он не помнит, кем был до подвала, поэтому и мыслей в голове никаких нет. Единственное, что его достало, — нахождение на этой территории без разрешения выйти за её пределы. Баджи чувствует себя затворником, каким-то слепым кротом, не покидающим свою нору.       — Мне нужно будет твоё присутствие на одной из встреч, она состоится в скором времени, — бесцветно говорит Чифую, всё ещё рассматривая красивый профиль Баджи — его быстро вздымающую грудь, затвердевшие соски, видные сквозь тонкую материю, скользящие капли пота по бледной коже парня, его тонкие губы, чуть приоткрытые и такие до чертиков знакомые — никогда не забываемые, забранные на затылке волосы с выбившимися редкими прядями. Баджи в ответ поднимает на него взгляд, наконец-то замечая то, что его бесстыдно рассматривают. Он не отказывает себе в том же. Баджи удивлённо смотрит на полуголого Чифую перед собой, облизывая губы. Несколько капель воды падают с влажных кончиков блондинистых волос и расчерчивают путь по груди вниз. В горле неожиданно всё пересыхает от увиденной картины. Баджи не помнил до этого момента — какое красивое, подтянутое тело у его лидера. Такое, что словарный запас сократился до «вау…» и «сучий случай, вызывайте ментов, это незаконно». В тот день Кейсуке Баджи узнал, что рядом с тренировочным залом — на этаж ниже — есть личный бассейн лидера, который он безумно любит.       — Что я должен делать?       — Быть рядом и не отходить ни на шаг, быть подле меня всю ночь, — и всю оставшуюся нашу жизнь, Баджи., — скорее всего, они захотят убить и меня, и Такаши, и его правую руку — Хаккая.       — А ваша?..       — Ты о чём?       — Кто ваша правая рука?       — Моя и правая, и левая рука — ты, киса. Не подведи.

⌐╦╦═─

«then. end of December»

Баджи не помнит в мельчайших подробностях всё происходящее в ту ночь, но она прочно отпечаталась в его поврежденной памяти яркой кляксой на белом листе. Он помнит, как лидер вызвал его в свой кабинет впервые за всё то время, что он находился у него под крылом; как, ничего толком не объяснив, Чифую протянул ему белую куртку-бомбер с логотипом их организации на спине; как хозяин смотрел на него, пока он надевал на себя протянутую теплую вещь, пахнущую Чифую, примеряя и привыкая к удобной ткани; как плавно скользил чужой взгляд по каждому изгибу тела Баджи, по каждому рельефу и мышце, ловя глазами любой открывающийся участок бледной кожи; как его губы растянулись в довольном оскале, голодном, жаждущем, нетерпеливом, негасимом, как дьявольское пламя на дне бездны; как язык скользил меж ало-вишнёвых искусанных в кровь губ, жадно облизываясь; как его взгляд говорил красноречивее самого лидера, Баджи не дурак — видел каждую резко всплывающую эмоцию, но не понимал, что ему делать с этим знанием: Чифую явно что-то чувствует; как весь его образ только и кричал о том, что в данный момент в чужой голове всплывают приятные воспоминания их совместного прошлого, будто это для него обычное дежавю, словно Чифую вернулся в те дни и видит всё точно так же, как и тогда. И эти же воспоминания вспарывали сердце, как охотник потрошит тушку убитого им же зайца, заставляли кровоточить, ныть, болеть и мысленно кричать в агонии. Чувствовать бессилие и ядовитое отчаяние. Баджи помнит тот образ лидера, его невозможно забыть, ведь когда они пришли на встречу — тот спокойный Чифую Мацуно стал призраком. Его взгляд был острее холодного лезвия, разрезающего живую плоть, его слова были пропитаны ядом, кислотой и желчью, он сдирал ими кожу с живых людей, отрывал по кускам мясо от трепещущих сердец, его глаза потемнели так, что зрачок закрыл красивую изумрудную радужку, делая их опаснее, выразительнее, устрашающее. Его старый друг, Мицуя, стоял по левую руку, рядом с ним — Хаккай, Баджи — по правую. Он не боялся. Не ссыковал даже тогда, когда узнал, что на них будут нападать с целью убить и изувечить трупы до неузнаваемости. Что-то внутри него талдычило на повторе, что это нормально для каждого из них, даже для Баджи, ни черта не помнящего. Он — рыба в своей мутной воде, где отчетливо чувствуется металлический привкус, человечины и ржавчины. Если Баджи — рыба, то точно острозубая пиранья.

«не буди спящего пса…»

Чифую злился, его ярость была ощутима кожей, Кейсуке это чувствовал собственным телом, будто морозный воздух нагрелся в сотни тысяч раз, стал удушающим, противным, обжигающим легкие, вызывающим болезненные ощущения где-то внутри, под ребрами. Мицуя стоял ледяной статуей и не подавал признаков жизни, медленно сканировал каждого человека, стоящего напротив них, а у тех, в свою очередь, бежали трусливые мурашки от одного присутствия Такаши в сопровождении Хаккая, его верного Пса. Баджи не слушал о чем они говорят, как и Хаккай, лишь медленно наблюдал за напряженной обстановкой. Кейсуке был что-то наподобие стальной клетки, обвитой колючей проволокой, для Чифую, рвущегося разорвать жалкого противника, перебежавшего им дорогу и брюзжащего слюной, доказывая свою невиновность. А когда не получилось — начал угрожать двум очень опасным людям, не понимая, что сам нажал на спусковой крючок. Блондин тогда всей душой желал одного — перегрызть тому глотку, вскрыть брюхо и достать кишки на глазах у его последователей, опустить мелкую сошку на самое днище, где живут раки да моллюски. Единственный, кто его останавливал, был не Мицуя, а Баджи, точнее — его спокойствие и хладнокровие, будто не он стоит в центре пекла, словно не на него только что наставили дуло пистолета, уткнувшееся прямо в висок. Ни один мускул на лице Баджи не дрогнул. Пантера останется пантерой до самого конца… и крысой ей не стать. Баджи помнил, что никаких мирных переговоров у них не вышло, началась резня, как пропел Хаккай: да пребудет с вами удача в этой кровавой пиздопляске. И кажется, Баджи никогда не видел такой жестокости, сотрудничающей с безумством и не присущей никому в их мире грацией. Только-только выпавший снег окрасился багряной кровью, множество тел валялось под ногами, а под ними — расползались медленно и методично ало-грязные лужи, трупы приходилось обходить, чтобы не споткнуться и не упасть самому. Ноги держали и своё тело, и чуть не упавшего лидера. Красивый любимый жителями парк становится местом, где сгущается трупный запах, пропитывая каждый миллиметр. Но и до места концентрации смерти ему далеко, не сравнится с мостом, под которым нашли бессознательное тело Баджи. Но даже не мертвецы, кровь, начавшаяся драка, крики и нецензурная брань были яркой кляксой на чистом листе бумаги, а тот взгляд Чифую, направленный на Баджи, когда правая рука закрыла от пули своего лидера. Кейсуке не чувствовал плеча, ему было всё равно, но белая куртка всё же окрасилась в красный цвет, багряные пятна расползались так же быстро, как и уходили силы из тела. Незаметно, спокойно, облегчающе. Но Баджи стоял на ногах, прикрывая хозяина, смотрел ему прямо в зеленые глаза, не моргая, и не отводил свой потемневший взгляд. Чифую знает, что это не тот Баджи, и поэтому чувствует себя опустошенным, нет, неимоверно пустым — сквозным, порванным в клочья, с дырой в груди. Будто все его органы выпотрошили, как всю ту же бедную зверушку, и наспех засунули кишки обратно, не заботясь о последствиях. Чифую видит кровь Кея и ощущает такой мощный прилив ярости, что, кажется, сбитые костяшки на кулаках начали зудеть от неимоверного желания ломать, крушить, разрушать всё, что видят затуманенные ненавистью глаза. И себя изувечить до неузнаваемости, и Баджи… стереть его из своей памяти, как он сделал это с Чифую. Он помнит самую первую их встречу: потрепанная жизнью скамейка, рядом — ржавые качели, валяющийся под босыми ногами нож-бабочка, стоящая слева бутылка дешевого соджу, избитое тело — под чужими глазами залегли тени, нездоровые синяки украшали очень выделяющиеся скулы, челюсти сжаты, виднеются желваки и вздутые вены, губы бледные, будто целованные смертью, а темные волосы, неряшливо завившиеся и немного запутавшиеся, развиваются на холодном ветру. Взгляд — пустой, словно человек, лежащий на скамейке, отдал Богу душу, смотря на ночное небо. Механическая, змеиная улыбка и божественная ненависть в глазах — в этом был Чифую Мацуно. Баджи этого не помнит. Не поверит и в то, что сам собственноручно подошёл к этому «мертвецу», сам спросил, что за хуйня с пацаном произошла, сам посмеялся с этого неудачника, сам понял, что не шибко отличается от него, сам предложил — идиотскую для других идею — лапшу напополам. А после… сигарету напополам. Одежду, оружие, бутылку дешевого соджу — вообще всё, что за душой есть. Кровать напополам. И чувства тоже… напополам, потому что степень разъёбанности обоих превысила норму — поднялась на семь метров над уровнем неба, если таковая вообще существует. Сам создал их. Белые снежинки кружили в медленном вальсе, создавая красивую и сказочную атмосферу, вокруг них двоих валялись трупы, их же собственные тела были настолько близко друг к другу, что чужое дыхание опаляло щеки. Обжигающе. Возбуждающе. Зеленые глаза смотрели в антрацитовые, и Чифую казалось, что и не было этих выматывающих пяти месяцев ада, когда нельзя было дотронуться до него в другом жесте — в таком, который не приветствуется в обществе между двумя особами одного пола; в таком, в каком он, черт побери, привык. На заднем фоне были крики и ругань, заканчивающаяся в их пользу драка, но их это не волновало. Баджи не чувствовал ни холода, ни боли, ни страха — лишь накатившую в один миг усталость и странное — спонтанное — желание прикоснуться к лидеру, дотронуться и сгореть. Он не осознавал это в полной мере, но руки Мацуно вызывали приятные мурашки, его дыхание щекотало кожу, его губы были лучшей сладко-горькой терапией. Чифую не переживал за Кейсуке, он уверенно и грубо обнимал его сцепленными руками, вжимаясь всем естеством в натренированное тело. Он не думал, просто спустил себя с поводка — двинулся губами в сторону скул, уронил шипастую биту куда-то им под ноги, запустил пальцы, одетые в мерцающие украшения, в длинные отросшие волосы, неосознанно зарываясь и сжимая их у корней. Чифую только тогда осознал, что поцелуи с Баджи сами по себе — отличное лекарство при заболеваниях разъёбанной в который раз души. Телесный контакт с любимо-ненавистным человеком лучше всяких мазей и таблеток. Поцелуй влажный, шумный, с привкусом крови и ментоловых сигарет. Чифую целовал Баджи совсем не в мягкой форме — ненасытно и нарастающе, набирая новые обороты. Причмокивал и наслаждался долгожданной близостью, он так давно не ощущал этого — обжигающего тепла и сносящей крышу эйфории от жадных прикосновений. Лидер не торопился, трогал его, как душа хочет, собственнически обнимал за талию, сжимая её до синяков, и прижимался вплотную, сдерживал свой порыв опустить ладони на крепкие бедра, терся носом о жилистую шею, втягивая только ему такой присущий запах около пульсирующей артерии. Баджи млел, велся на эти молчаливые провокации, наклонял голову вбок, подставляя шею, делая себя уязвимым, открытым, блядски желанным. У него буквально раскалённая лава по венам начинала течь. А для Чифую подобный жест — демонстрация покорности. И лидер желал всем сердцем стать ему вторым кожным покровом, проникнуть глубже, не давал отстраниться, рычал, закрывал глаза, сопротивлялся этому рвущемуся наружу чувству, но всё равно накрывал губами мягкую бледноватую кожу, оставляя совсем не легко-воздушный и нежный поцелуй — прокусывал кожу до ран и фиолетового оттенка, следом — переходил на чертовы губы, слизывал капли багряной крови, посасывал чужой язык и заставлял отвечать застывшего в недоумении Кея. Странное чувство дежавю появилось и у Баджи. Словно та страсть, привязанность и преданность к этому человеку всегда были с ним, будто ходили по пятам, становясь безжалостной тенью, не оставляли даже тогда, когда память отшибло нахер, воспоминания стерлись, принципы, эмоции и остальные чувства тоже. Он не знает, имеет ли право отвечать, отталкивать или на что-то другое. Баджи не понимает, почему тело отчаянно и до смерти тянется к лидеру, а мозг сопротивляется изо всех сил, твердя одно и то же: не наступай на те же грабли, придурок. Остановись. Его тело отзывается на каждое движение; его антрацитовые глаза всегда натыкаются и ищут в толпе его одного, Чифую Мацуно; его губы стремятся разорвать к чертям любое недопустимое расстояние до чужих — опухших и алых, манящих и очень вкусных; его руки двигаются сами по себе, обхватывая тонкую талию и прижимая к себе сильнее, ближе, чтобы под кожу и внутревенно; его ноги не слушаются — не сдвигаются ни на шаг, не отходят от лидера. Разум вопит пожарной сигнализацией и проигрывает. Баджи выходит из транса, сразу же отвечает, перехватывает инициативу, просится языком внутрь, в один миг сплетаясь с чужим. Он не позволяет больше себя контролировать, гонится в тысячный раз, сбивает нарастающий темп, начиная медленно посасывать опухшие губы лидера. Чифую недовольно мычит в поцелуй, запуская холодные ладони под белую куртку, затем — под черную теплую кофту, собственнически оглаживая выточенные кубики пресса, подушечками пальцев найдя старый-добрый шрам от своего же ножа, расположившегося около — чуть выше — тазобедренной косточки. Баджи не отрывается от пьянящих губ, кусается в ответ, толкается языком, делится вязкой слюной и проглатывает, оглаживает замерзшими руками розовые щечки Чифую. Им становится жарко, одежда липнет к спине, а там, где чувствуются чужие прикосновения — обжигает раскалённым металлом. Баджи болезненно хмурит брови и резко выдыхает тому в губы, Чифую отстраняется и придерживает ослабшее в один миг тело, будто все эти считанные минуты подпитывалось от него самого, а разорвав поцелуй — потеряло остатки сил. Белая куртка вся пропиталась кровью; лицо приобрело нездоровую мертвецкую бледноту, сильнее, чем обычно; взгляд его, до этого темный, как ночное небо, становится пустым, покрывается какой-то ему несвойственной серостью. А губы — в противовес ожиданиям — не алые и налившиеся кровью — синие, неживые, механические. Чифую соврал — он до безумия боится ещё раз его потерять. Но признать, что у непобедимого Чифую Мацуно есть слабость в виде Кейсуке Баджи — он никогда, наверное, не сможет. Блондин привык врать: врагам, друзьям, знакомым, союзникам, приспешникам. Особенно — себе самому. Но никогда не врал ему. Только молчал. Чифую был готов любить его тихо и безнаказанно, ведь того Кейсуке, его Баджи, отняли у него семь месяцев назад. Он вроде даже как-то смирился с тем, что прошлое остается прошлым, они друг другу никто — командир и его правая рука, хозяин и его новая игрушка по кличке — киса. Только Чифую не заметил, как влюбился в него ещё сильнее.

Фатально.

Бескомпромиссно.

Его любовь питается отнюдь не светом и нежностью, хорошими воспоминаниями и романтично порхающими в животе бабочками. Его любовь — чёрная дыра внутри, на месте солнечного сплетения. Она непосильная, тяжелая, холодная и режущая ржавым ножом, сверхмассовая, иронично яркая с запахом гари, отчаяния и кисло-сладкой боли. И когда парень, одетый в красный костюм с мерцающей в полумраке цепью на шее из белого золота, курящий ментоловые сигареты и пьющий прозрачный джин с горла бутылки, это осознает, уже становится поздно.

Баджи у него под кожей.