не жди его, киса.

«я не вижу снов: меня навещают только кошмары…»

Чифую переворачивается на спину и хрипло кричит, разрывая до конца глотку, срывая напрочь связки, из последних сил пытается проснуться и больше не видеть это чудовище, крепко вцепившееся в чужое горло. Он сжимает белые простыни, пачкая их собственными слезами, скатывающимися по щекам, кровью — прокусанные губы пульсируют, алые следы в виде полумесяцев на ладонях вызывают мерзкое раздражение. Чифую мечется из стороны в сторону, в надежде найти то положение, в котором он сможет дышать. Не находит. Давится и задыхается. Глотает воздух выброшенной на сушу рыбой, лёгкие в агонии, они горят — их жжёт неимоверно, невыносимо. Голос окончательно надрывается, и в комнате раздаются жалкие всхлипы и завывания брошенной псины, слёзы скатываются по щекам ещё сильнее. Он поджимает ноги и притягивает к груди голые худые колени ещё ближе, сворачиваясь в позу эмбриона, пытается сжаться в размерах, будто это поможет скинуть болезненное наваждение. Внутри всё горит чёрным пламенем, кости разъедает кислотой в болоте ядовитых мучений, а снаружи — обугливает обнаженную плоть. Чифую весь в невидимых шрамах и ожогах. Он открывает глаза, а после резко падает с кровати, несмотря на это, больно ударяясь в мягкий бежевый ковёр, пачкая его алой жидкостью — природной краской. Чифую хватается за волосы, больно оттягивая их у корней, старается снять скальп и прекратить эти мучения, упирается в пол ноющими коленями и не сдерживает отчаянного всхлипа. Только не снова. Только не это чувство. Он и так разрушился, до сих пор не восстановившись, а оно крошит в пыль всё то раздробленное и сломанное внутри лидера, что тот так бережно хранил и берег. От других и от себя самого. Чифую понимает — он так много не сказал ему, так много не сделал для него, так много врал, так много правды утаил, так долго скрывал свои собственные чувства… Чифую плачет надрывно, всё ещё пытаясь осознать, где реальность, а где грёбаный сон. Не получается, в голове всё перемешалось, стало сплошным месивом из воспоминаний и сновидений. Чифую встает на дрожащие ноги, несётся так, будто за ним гонится целая армия мертвецов, пытающихся сожрать его бледное тело. Но единственный ходячий труп здесь — он сам. Добегает до нужной комнаты, врезаясь в каждый угол, но не чувствуя физической боли, ведь та, что находится внутри — за гранью реальности, невыносимая настолько, из-за чего хочется задохнуться и умереть, отдать уже этому Богу свою чертову душу. Пускай забирает, там нулевой шанс даже на крохотное восстановление. Степень разъёбанности достигла шестого порога из девяти. Чифую снова чувствует, как сердце сжимается в тисках; его душу будто рвет на части; хрупкий мир, строившийся годами упорным трудом, изнуренными тренировками и закаливанием характера, начинает рушиться, крошиться и расщепляться на глазах; его ориентиры сбиваются; его вера в себя позорно пала; его надежды на лучшую жизнь тают безнадежно и безвозвратно. Глаза цвета леса и скошенной травы широко распахиваются в удивлении, а рот издает непроизвольные звуки, хрип умирающего в муках человека. Его комната. Баджи здесь нет. Чифую помнит — его киса в больнице, он серьезно ранен, но жив. Кейсуке Баджи, черт возьми, жив. Всё, что сейчас приносило жгучую боль начинает притупляться так, чтобы парень нашёл в себе и сделал судорожный вдох-выдох. Но те кровавые картинки, стоящие до сих пор перед глазами, словно реальные, будто не сон вовсе, а чертовы воспоминания, которые хотелось бы навсегда забыть. Лидер не знает, что именно делает его тело, но оно, вопреки всем усилиям хозяина, двигается в сторону чужой кровати, падает на колени перед ней, а голову опускает на мягкую ткань одеяла. Дышит. Медленно делает вдох, зарываясь носом и сжимая руками предмет, затем — выдох, держит в себе бурю, сметающую всё на своём пути. Чифую его не хватает. Всегда было мало. Невыносимо стало тогда, когда Баджи умер на его глазах, в ту ночь Чифую Мацуно сам расщепился, раздробился и развеялся прахом, но в конце концов смог восстать. Мертвецом быть, к сожалению, не перестал. Его запах ведет, дурманит и так разъёбанный рассудок, собирает по частям и микрочастицам, заставляет вдыхать и дышать только так, а отстранившись — задыхаться. Чифую не помнит, как отскакивает от одеяла, как от обжигающего огня; как подпрыгивает в одно движение к шкафу и ищет любую подходящую по размеру одежду, таковой нет; как быстро одевается в его вещи и бежит к собственной иномарке; как снова начинает задыхаться, только-только попав в салон машины — он чувствует его присутствие даже фантомно, его запах пропитал всё — тачку, одежду, комнату, кабинет, самого Мацуно. Насквозь. Без шанса. Не помнит и то, как доехал до грёбаной больницы, где и оставил кису три дня назад. Это время без него — замкнутый круг. Чифую не спит, не ест, не идёт на «работу» разбираться с дворовыми шавками, открывающими на него свою вонючую пасть, отправляет правую руку своего друга, Хаккая. Его ничто не волнует, ничто его не посмеет потревожить в этой жизни, пока Баджи лежит в грёбаной палате со всеми удобствами и комфортом, но без сознания, не подавая признаков «нормальной» жизни. Чифую залетает в белоснежную клетку, пропахшую смертью, болью и медицинскими таблетками, несмотря на поздний час, ведь его вообще не ебёт, что режим посещения давно уже прошёл. Ни вопящие медсестры, ни выскочивший из-за поворота медбрат, ни дежурящие врачи в своих кабинетах его не останавливают. Он двигается роботом, машинально и на автомате, словно каждый день здесь бывает, идёт в сторону нужной палаты с номером «93». А зайдя внутрь, сдерживает судорожный выдох. Зелёные глаза пытаются зацепиться за малейший след жизни в неподвижном теле, и находят его также быстро, как поднимается и опускается чужая грудь. Баджи дышит. Его сердце чертовой преданной сукой бьётся вопреки всему пиздецу, что систематически случается с ним. Он не оставил его гнить здесь в одиночку. Чифую знает, что в прошлом сам лично уничтожил в нём каждую клеточку. Кейсуке никогда — что тогда, что сейчас — от него многого не просил, не требовал, но Чифую отказывал во всём. Баджи лечил его от негасимой боли — он же сваливал все проблемы на него, отказывался от чувств: и его, и своих собственных. Баджи каждый раз советовал, почти умоляя, его принять его реальность, а не бежать от него неё — Чифую не слушал, пытался самостоятельно выжечь ту ублюдочную внутреннюю слабость, называемую истинной любовью. Сильную привязанность к единственному важному человеку в своей жизни. Он не слушал и не слышал Кейсуке, закапывая того и заставляя задыхаться в бессилии. И Баджи уже как-то раз задохнулся. Его спас собственный эгоизм. Его крепкие плечи должны были надломиться, но этого не случилось. И Чифую благодарен Баджи за его чертову упертость и прирожденный похуизм, по-другому он бы не выкрутился из объятий костлявых рук, принадлежащих старухе с косой. Слёзы скатываются по его искажённому ужасом лицу, Чифую подбегает к живому теплому телу, наваливаясь, но не тревожа раненое плечо, утыкается в перевязанную чужую грудь, хрипя болезненное:       — Прости меня, я должен был тебя беречь, Баджи… Его родной человек, единственный дорогой сердцу, лежит в такой ужасном состоянии, всё ещё без сознания, чужое натренированное тело подключено к аппарату искусственного дыхания, а к руке прикреплена капельница и пара присосок с проводами. Изо рта выходит теплый воздух, постоянно заставляющий пластик потеть вокруг бледно-синих губ, а на чёрном экране показана зеленая кардиограмма ровными зигзагами. Давление сто двадцать на восемьдесят, пульс шестьдесят ударов в минуту ровно. Чифую резко дёрнулся, а внутри рухнуло сердце куда-то вниз тяжелым камнем, царапающим нежные стенки острыми углами, когда последняя цифра сменилась на пятьдесят девять. Лидер, нет… Чифую слушает его сердцебиение, прижавшись ухом к крепкой груди, чувствует, как скатываются горькие слёзы, знает — остановить себя не сможет, у него не осталось сил. Он не пуленепробиваем, он хрустальная ваза, скинешь её — разобьется вдребезги. Не восстановишь. Баджи всегда это знал, поэтому и был его опорой и поддержкой, защитой и самой страстной привязанностью, самой безумной любовью и самой невероятной ошибкой. Чужие пальцы красивой руки подрагивают машинально, рефлекторно двигая, его лицо такое же серое и мертвецки бледное, брови в непривычном положении — не нахмурены, губы не сжаты в тонкую полоску, расслаблены, их практически не видно за аппаратом. Его волосы несвойственно приглажены и расчесаны — Чифую это не нравится, но он сдерживает желание испортить умиротворенный образ. Он словно падший ангел с внешностью проклятого демона. Но лишь одна мысль о том, что его Кейсуке кто-то трогал — в миг полосует по натянутым нервам. Чифую всегда был собственником. И всегда знал, что Баджи это не нравилось — эти сомнения в нём и в его преданности. Но Мацуно каждый раз убеждал Кейсуке в том, что он ему доверяет больше, чем себе; что он может сомневаться в других, но только не в Баджи Кейсуке.       — Ты ведь сможешь меня простить, Баджи?.. Это всё на что он способен: опустить взгляд с любимо-ненавистного лица, ножом вспарывая очередную вену в своём подсознании; медленно внутри истекать кровью от собственных сожалений, печали и горькой тоски, поглощающего его неизведанного чувства, вновь лишать себя дыхания — молчаливо тяжело дышать, стараясь не захлебнуться в этом убийственном коктейле, состоящем из смешанных эмоций и воспоминаний. Чифую хочется что-то сказать, хочется хоть немного булыжник с души подвинуть, утонуть в опьяняющих антрацитовых глазах, упасть в пучину их бесконечного, беспросветного мрака, до ужаса устрашающего, но такого родного. Стать ему бесконечно нужным. Необходимым для жизни. Чифую утыкается мокрым носом в грудь, пытаясь скинуть с себя наваждение, будто с него срывают кожу, медленно и методично, равномерно и тягуче. Он сглатывает неприятный ком в горле и облизывает пересохшие потрескавшиеся губы, так хочется дотронуться ими до чужих. Чифую помнит их вкус, никогда не забывал, не сможет. Это всё, что у него осталось — память, чертовы воспоминания, разрывающие его изнутри. Они, багряные искусанные губы Баджи, — лучшая сладко-горькая терапия, и этого не изменить ни временем, ни желанием, ни чем-либо другим. Поднимает взгляд, смотря на умиротворенное лицо Кейсуке, пристально следит за неизменяющимся состоянием, разглядывает, сохраняет в памяти, чтобы каждую ночь оно ему снилось в ненавистных кошмарах — Чифую заслужил, ведь он — худшее, что могло произойти с Баджи, сам себя глубже загоняет, чертов мазохист. Он не срывается с места, накидывая старую черную куртку Кейсуке, пережившую атомную войну и неожиданно взорвавшиеся бомбы, не идёт к двери, толкнув её вперед, не спешит скрыться с глаз долой, не выходит из больницы, больше не бежит от него. Хватит. Чифую останется здесь, и если Баджи всё-таки умрёт — последует за ним, хватит с него, Мацуно больше не вывозит. Действительно, его любовь — черная дыра в космосе. Чифую вновь разрывало от противоречий: единственное, что он желал, — это смотреть в эти хищные глаза, но и пересечься с Баджи взглядом — словно умереть, не найдя искру взаимности — её там нет. Это не тот Баджи. Поэтому и не хочет искать, не хочет думать об этом, но в мыслях только он один, никого кроме. Баджи у него давно под кожей. Не может выжечь в себе память и стереть те лучшие годы их совместной жизни. Чифую так боится не найти то, за что так сильно цепляется последние месяцы, находясь на грани, буквально в шаге от сумасшествия и оголённого безумия. Чифую сломал его, следом — себя самого. Оно ему не надо — правда никому не нужна. Чифую считает, что лучше жить в неведении, чем тебя разорвёт напополам истина, она не станет жалеть или беречь, смягчать удары или в щадящей форме доносить весь смысл — нет, сразу до мертвого состояния. До самого последнего вздоха. Эта правда душу ранит, и без того исполосованную болью и страданиями. Всему есть пределы, отстроенные железные рамки выносливости и терпения. Нельзя их рушить, нельзя пересекать пороги разъёбанности — потом не вернешься, не вынырнешь, утонешь и захлебнешься. Пусть останется один крохотный шанс — без него невыносимо. Чифую без него захлебнется. Он не помнит, как засыпает у Баджи на груди, не чувствует легкое, совсем невесомое прикосновение перебинтованной ладони к своим светлым волосам, не замечает на себе странного взгляда наконец-то очухавшегося парня, не понимает — реальность ли это сейчас или всё ещё мерзкий кошмар, из-за которого бегут трусливые мурашки, и липкий страх ласкает гусиную кожу.

~…мне не за что тебя прощать, хозяин… ведь я ничего не помню…~

Чифую лишь понимает, что слишком поздно — бежать некуда.

«не можешь восстановить, создай новое.»

«then. january»

В то утро, когда Чифую проснулся в больнице, лежа на груди Баджи и уткнувшись ему в шею носом, последний раз втянул родной запах, перемешавшийся с медикаментами, бинтами и мазями, лидер ушёл, не оглядываясь и не бросая неопределенных взглядов со скрытым смыслом. Не мог смотреть, ведь если бы вновь увидел спокойное умиротворенное лицо Баджи — не ушёл бы, определенно остался бы и проник ему под кожу, внутривенно. Чтобы Кей понял — каково ему. И все те три недели его восстановления Чифую не возвращался, не навещал, словно испарился в воздухе. Его никто не видел и не слышал. К Кейсуке приходили разные люди из их окружения, проведывали и спрашивали про самочувствие: «Какие прогнозы говорят врачи и как обстоят дела с пошатнувшимся здоровьем? Как долго ты будешь валяться на койке? Когда в строй?». Баджи не дождался его. Ждал долго, слепо надеялся, что лидер вернется, навестит его, даже если ничего не спросит, просто побудет немного рядом. Это же ничто. Так мало, Баджи не просит гору алмазов, тележку денег или луну с неба. Просто побыть, черт возьми, рядом с ним, когда он так нуждается в другом человеке, в нём единственном, заставившем Баджи вылезти из кокона, что-то почувствовать, кроме бесцветной пустоты и безразличия. Та яркая декабрьская клякса маячит перед глазами, греет душу, лечит сердце и зализывает раны, оставленные в самом конце. Больнее всего — не принимать собственных чувств, не осознавать всю их важность, обесценивать и свою, и его привязанность. Чифую не пришёл и к выписке Баджи из больницы. И тогда натянутые нервы треснули у кисы.

«спрятаться негде…»

⌐╦╦═─

Баджи идёт ровным шагом, не оглядываясь и ни с кем не здороваясь, молчаливо игнорирует весь посторонний шум и гам, дружелюбные приветствия или злобное шипение со стороны бесполезных шавок. Ему похер. Пускай проходят мимо и не замечают его. Кейсуке не волнует ничье мнение. Тем более — мнение жалкого биомусора, собравшегося в самых низах организации. Пешки, не более того.       — Куда-то целенаправленно идешь? — неожиданно из-за угла выскакивает Мицуя. Баджи уважительно кланяется второму лидеру, а после сдержанно кивает стоящему рядом Хаккаю.       — Если ты хочешь увидеть командира, то можешь не напрягаться — его здесь нет уже около двух недель, — подает голос Шиба, переглянувшись с Такаши. Оба сканируют состояние парня, стоящего напротив, оба делают выводы — Баджи зол. Они как никто в этой организации знают — злить кису не стоит. Перегрызет глотку, сломает хребет и переломает позвоночник, вырвет ноги с руками, выцарапает подобно игривой кошке перочинным ножом глазные яблоки. И всё это сделает с голодным оскалом и безумным взглядом на лице.       — Где он? Не видит смысла церемониться с этими двоими. То, что Мицуя является вторым лидером, его не ебёт. Баджи ничего не боится, у него инстинкт самосохранения давно самоуничтожился. Киса не бежит от смерти. Он давно сидит у него в ногах.       — Хрен знает, на звонки не отвечает, не возвращается, дома не бывает, всю работу свалил на меня, засранец. Ты как никто другой должен знать его подобные выходки… И Мицуя резко вспоминает, что Чифую так и не рассказал парню — откуда они знают Баджи, ни об их прошлом, ни о том, что случилось в начале июня уже прошлого года. Ни о чём существенном Кей не знает. Но второй лидер делает вид, что и не ляпнул ничего лишнего, его мысли невозможно прочитать, его лицо — спокойное и расслабленное, будто ему не оторвут голову за длинный язык. Хаккай выглядит весьма напряженным, нет, он не дрожит перед известным в их кругах «Баджи», потому что он умер, теперь это личная киса Чифую — кот на побегушках. Хаккаю просто неприятно находиться рядом с этим чудовищем, не знающим ни милосердия, ни сострадания, ни жалости. Ни к кому их не проявит, кем бы ты не был. Даже потеряв память, он остается тем же Баджи. Он там, где-то глубоко внутри. Шиба всегда понимал, за что полюбил его Мацуно, но никак не наоборот — как мог Баджи принять такого Чифую.

Как говорит истина: каждой твари по паре.

      — О чём ты? — всё-таки спрашивает парень, безразлично смотря в глаза Такаши, прекрасно зная, что никаких важных секретов ему не расскажут, пока хозяин не даст разрешения.       — Надеюсь, ты всё сам вспомнишь, потому что Он тебе ни за что на свете не расскажет про ваше прошлое. Чифую мой друг, и этого не изменить. Но и ты был мне другом и товарищем, пока кое-что не случилось. Будь осторожен, Эд.       — Для нас… — Хаккай, заметив сомнение, кивает головой на себя и Мицу, — ты так и останешься «Эдом». — Шиба делает небольшую паузу, обдумывая, можно ли это вообще рассказывать, — ты сам себя так прозвал, когда мы только-только познакомились. Кто-то называл тебя просто «Баджи». Но Эд и Баджи, как ни крути, — одно и то же. Это последнее, что ему сказали эти двое в тот день, уходя и не прощаясь. Оставив диалог незавершенным, Такаши самостоятельно, лично запустил механизм разрушения. Баджи привык к подобному, он уже и не злится и не удивляется, ведь никогда не был глупым дурачком с обочины. Понимает, в их прошлом было много ошибок, крови, трупов и боли, были такие моменты, которые Чифую решил отпустить, оставив лишь в своих воспоминаниях, и не возвращаться к ним больше, начать с самого начала. Отсутствие памяти — сыграло на руку и злую шутку одновременно.

⌐╦╦═─

Чифую так и не вернулся. Баджи не знал, где его искать. Мицуя пытался его отвлечь от резкого исчезновения Мацуно, поэтому и заваливал Баджи каждый день мелкими поручениями, плавно переходящими во что-то более серьезное. Такаши видел эту злобу в его антрацитовых глазах и осознал, что она идентична той, находящейся на самом дне в зеленых, принадлежащих Чифую. Но и помочь был не в силах. Никто не сможет найти его, если Мацуно сам этого не захочет. Так было и раньше: лидер пропадал, Баджи его находил, потому что знал его от корки до корки, каждое действие, каждую эмоцию, каждый последующий шаг. Его находил настоящий Баджи. Этот парень, стоящий сейчас напротив — не он. Какой-то размытый, расплывчатый облик прошлого, не более. И от этого становилось грустно. Баджи злился. Эта ненависть выливалась на окружающих его людей. Когда какие-то мелкие псы начали открывать на него свою гнилую пасть, говоря, что мальчик подрабатывает местной шлюхой для обоих лидеров — тот не сдерживал себя. Бил наотмашь, до полумертвого состояния, в такие моменты его сознание полностью отключалось, а тело двигалось инстинктивно, машинально, на автомате, доведённом до совершенства. Его было не остановить. То чудовище, живущее глубоко внутри, проросшее ядовитым плющом рядом с сердцем, вырывалось наружу, показывая свой истинный облик. Это лицезрел и Хаккай, добивший остальных крыс, открывших и на него свой рот, глупо не знающих об его присутствии. Картина было не из приятных: куча избитых тел, как говорил Шиба: «арматурой по еблу больно, а от моего кулака можно сдохнуть», кровь расползалась всё той же алой лужей под шавками, мерзкие хрипы и болезненные стоны отталкивались эхом от стен, шепот о прекращении и мольба о милосердии раздражали и распаляли ещё сильней, в геометрической прогрессии набирало обороты неприятие собственного поражения и разрастающаяся ненависть вперемешку со страхом к этим двум ублюдкам, стоящим под крылом двух лидеров. И за один день нутро организации полностью изменилось и поменялось, подстроилось под заместителей. Под Баджи, словно ничего не менялось. Баджи вновь начали обходить стороной. Вся дружелюбность исчезла, появилось скребущее внутри чувство, шепчущее о том, что нельзя смотреть хищнику в глаза, он чувствует вашу тревогу. Никто ему не улыбается, никто не здоровается и не спрашивает об его состоянии. Страх окутывает разум и заставляет трястись в липком ужасе перед парнем с кошачьими глазами, отливающими чистым дорогим золотом. И в этот момент Мицуя видит старого Баджи, его блеклый облик, но не его самого. Истинного и неповторимого, неподражаемого и единственного такого во всей чертовой Вселенной. И появляется мысль: может ещё не всё потеряно?.. Возможно, Мицуя пожалеет о том, что сделает дальше, но ведь никто не говорил, что лидер организации — честный человек, правда?.. Когда проходит ещё одна неделя, и Мацуно так и не вернулся, Такаши принимает решение: дать Баджи выйти без сопровождения с огражденной территории.

«then. february»

Чифую так и не вернулся. Баджи ни на что не реагирует.       — Баджи, сегодня ночью сходи в одно место и забери кое-что, — голос лидера бесцветный, Мицуя уже не знает, где искать этого грёбаного засранца, оставившего его одного разгребать вселенское дерьмо, навалившееся со всех сторон одновременно. Сам Кей ничего не предпринимает — злится, но и не подрывает доверие Такаши, не сбегает, а наоборот — выполняет каждое задание идеально, без единой осечки или промаха, — адрес скину вечером, тогда и отправишься. Лицом не отсвечивай в том районе, главное… будь осторожен. Баджи плевать. Приказ есть — значит будет сделано. Всё остальное уже издержки профессии. Он не знает, где его лидер, не знает, что с ним, жив ли он вообще или сдох в какой-нибудь канаве. Ему пусто без него, всё не так. Неправильно, непривычно, раздражающе. Отсутствие Чифую сказывается и на его внутреннем состоянии. Тот звереет с каждым днём всё сильнее. Механизм саморазрушения и уничтожения всего вокруг набирает обороты. Под Баджи ходит вся организация, а Мицуя близко не приближается, хоть и не боится его, но осторожничает. С Баджи по-другому нельзя было, поэтому никто не гарантирует ему безопасность и неприкосновенность. Клетка, которой был Чифую, разрушена, она больше не сдерживает кису, клыкастое животное, скалящее белоснежные клыки. Совершенное чудовище. Баджи очень хорошо помнит, как начинался его вечер: драка на улице с пьяными выскочками-самоубийцами, попутавшими берега; саднящие костяшки, омытые кровью; после раздражающе мигающий фонарь, что захотелось разхерачить вдребезги его шипастой битой Чифую, чтобы улица была окутана мраком. Точно таким же, как и внутри у Кейсуке. Дальше попавшийся малолетка-карманник, которому тоже не повезло этим вечером, безжалостно сломанная рука и громкие визги, перешедшие на хриплый шёпот непрекращающихся извинений; торчок, решивший предложить заебанному парню красивую ночь в сопровождении сказочных галлюцинаций и невъебенной эйфории. Явно день неудачников. Баджи не сдерживался и тогда, бил со всей дури, выплескивая весь негатив, копившийся целыми месяцами, а сам мысленно разговаривал с воображаемым Чифую, требуя объяснений и ответов на вопросы, которые есть кому задать, но некому ответить. Он частенько начал вести светские беседы сам с собой же, будто его эгоизм, названный Чифую «кисой» — живой человек, со своим разумом, чувствами и душой, точно такая же внешность, но совсем другое восприятие мира. Иное. Будто в нём, в Баджи, живёт кто-то ещё. Кто-то, к кому так сильно привязан Чифую, кто-то, кого хозяин и видит каждый раз в нём. Дойдя до написанной Такаши улицы и найдя нужный дом, Баджи скалится, предвкушая веселье. Только ничего не происходит, никого там нет — квартира пустая, скопившаяся пыль попадает в нос, раздражая рецепторы, её настолько много, как будто здесь не было человеческой руки и ноги уже лет десять. Пахнет сыростью и плесенью, гнилыми досками и проржавевшим металлом. До боли знакомо. Неприятно, некомфортно, удушающе. Хочется сбежать, прикрыть рот и нос, чтобы не дышать и не чувствовать. Но что-то внутри его тела загорается, подобно фейерверку, взрывается огромной грязной бомбой с запахом гари, растворяющимся в воздухе. Дежавю. И Баджи кажется, что он здесь уже был. Не раз и не два. Зайдя внутрь, Кейсуке видит темный коридор с расцарапанными стенами и попавшими пулями в них же, старые комоды, развалившиеся шкафчики с вытащенными наружу ящиками, битое-перебитое стекло, валяющееся под ногами, расхераченное наполовину зеркало, поползшие дальше трещины на нём же и его осколки, отвалившиеся и раздробившиеся на микрочастицы, разброшенную впопыхах одежду на грязном полу, засохшие капли багряной крови везде и всюду, огромную дыру в стене от чего-то тяжелого, сломанную, всё так же скрипящую дверь в ванной комнате и находящуюся на темной плитке шторку вместе со всем креплением, раскоканную посуду на маленькой кухне и разрушенную к херам собачьим всю технику там же, в виде тостера, микроволновки, электрического чайника, небольшого фена, одиноко брошенного под точно так же сломанным столом или то, что от него вообще осталось, две еле уцелевшие табуретки и на соплях висящую лампу, покрытую паутиной и пылью. Баджи осторожно ступает по прогнившим доскам, слушая раздражающий скрип половиц и невыносимую тишину этого дома, двигается в сторону единственной комнаты. Её словно обошла та война, уничтожившая коридор, санузел и кухню — не тронутая, целая, со всеми вещами, стоящими на своих местах. Тут только пыль, паутина и витающий в воздухе запах кого-то знакомого. До боли родного, но всё ещё неузнаваемого. На низком столике в самом углу стоит с отколотым горлышком, почти опустошенная бутылка с прозрачным джином, небольшая подставка для наушников, парочка журналов с байками, заваленная окурками пепельница и три пустых пачки ментоловых сигарет, а рядом — старая, закрытая сплошным слоем пыли фотография под разбитым стеклом, покрывшимся паутиной трещин. Баджи берет снимок в руки аккуратно и осторожно, приближает к своему лицу, чтобы чётче рассмотреть, стирает ладонью мешающую пыль, а после… вглядывается в изображение. «Баджи. Маленький, даже пухлощекий, счастливо смеющийся, качающийся на старых качелях, расположенных, судя по заднему фону, во дворе дома, в котором он раньше жил, скрестивший тонкие ножки и откинувший голову назад, показывающий наполовину беззубый рот, где уже виднеются два ярких клыка, широкая улыбка и глаза щелочки. Баджи, крепко держащийся и раскачивающийся с большой скоростью на ржавых качелях, их он не помнит. Ничего из этого он, черт возьми, не помнит. Сзади него стоит коротко стриженый светловолосый мальчик того же возраста, что и сам Кейсуке. Легкая улыбка, надутые хомячьи щеки и чупа-чупс, точнее — белая палочка во рту, пронзительные серо-черные глаза, а рядом с ним — высокий пацан: голова выбрита по бокам и сзади, обнажающая его красивую новенькую черную татуировку дракона на левом виске. Светлые волосы, они длинные на макушке и заплетены в аккуратную косу. Хитрая улыбка и смеющиеся черные глаза.» Баджи врезался в собственные воспоминания со звоном и хрустом, как в стеклянное окно. Ещё немного — оно разобьётся, и Кей вылетит, упадёт и расшибется в лепешку, разлетевшись кровавыми ошметками по всей округе. Баджи трясущимися руками перевернул старую фотографию, на которой в левом верхнем углу написано:

«Майки, Кенчик и Эд. 20 августа 2004 год.»