не жди его, киса.

«когда ночные тени ползут через небо…»

Баджи не может пошевелиться. Он молча стоит, не издавая никаких звуков, задерживает дыхание и смотрит на фотографию вновь, всматривается в детские лица. Знакомые и родные. Его семья?.. В груди больно, там подрываются эти грязные бомбы с громкими взрывами, буря набирает обороты, превращаясь в пожирающий смерч. Баджи чувствует, как разрастается дыра внутри него, становясь дьявольской воронкой. Ему плохо, Баджи хватает ртом воздух, но всё равно задыхается. Он понимает — начался приступ, а как его остановить — не знает. Никогда с этим не сталкивался… или?.. Этого он не знает. Баджи зарывается руками в свои угольные спутавшиеся волосы, сжимая их у самых корней, едва не роняя драгоценную, единственную уцелевшую фотографию на пол. Его безжизненный взгляд с уже привычной серостью опущен, он смотрит куда-то вниз, но видит перед собой те самые ржавые качели желтого цвета; растущее рядом зеленое дерево со сломанной большой веткой, потому что он, Баджи, с пацанами решил на него забраться на скорость; помнит, как он с него нелепо, но чертовски изящно наебнулся, а после смеялся во весь голос из-за своей же неуклюжести и общего долбоебизма; как следом грациозно, ругаясь отборным матом, полетел вниз и мальчик с черной татуировкой дракона на левом виске, затем — и последний, чуть не подавившийся чупа-чупсом; как они втроём лежали под этим треклятым деревом и обсуждали что-то по житухе, иногда активно споря по мелочам, специально перебивая друг друга, рассказывали своим лучшим друзьям все свои страшные — на то время — секреты, обсуждая — кто кем станет в будущем и чего именно каждый из них добьется; как завязалась шуточная драка, переросшая в простые ругательства и кривляния, мелкие синяки и ссадины, приобретенные от всё той же неуклюжести; как все втроём получили пиздов от старшего брата Майки, того самого пацана с пронзительными серо-черными глазами. И Баджи вдруг понимает, что ни хрена он не в порядке. Его подкидывает жёстко — пристегните ремни безопасности. Его тремором прошивает насквозь, выворачивает наизнанку, показывая оголённое, обугленное нутро, будто тело при опасном шторме швыряет из стороны в сторону, протаскивая про всем осыпавшимся осколкам того прошлого, его избитой временем памяти. Всё остальное он не помнит, к счастью это или к большому сожалению… Кейсуке не знает. Баджи видит в разбитом зеркале, покрывшемся трещинами, не своё отражение — кису, улыбающегося обглоданной добычей. Срывает его голыми руками и бросает в коридор, а то, в свою очередь, разбивается вдребезги, до самого конца, открывая в стене небольшую вмятину, что оно годами и прикрывало, осыпается по полу осколками. Баджи хочет, чтобы всё здесь было уничтожено и обнажено, как его собственная, открытая нараспашку грудина. Баджи вылетает из дома, отойдя от него на пару метров, а после, психуя, с размахом пинает камень в чью-то машину, стоящую напротив, оставляя на ней хорошую вмятину, слепо возвращается в ту комнату, несмотря по сторонам, ничего перед собой ни видя, и забирает фотографию — всё, что осталось от того Баджи. Единственное воспоминание о его прошлой жизни. До этого момента он не знал, где можно спрятаться от жестокого мира и куда может пойти «проветриться», а сейчас он плетется, еле переставляя ноги, в сторону того самого двора, инстинктивно, машинально. Собственное тело ещё ни разу не подводило, Баджи ему доверяет. На всю дорогу уходит от силы минут двадцать, за всё это время грудина не перестает болеть, её жжёт неимоверно, слишком сильно, в голове пусто, мыслей нет, чувств — тоже. Бесцветная пустота обволакивает сердце своим тяжелым удушающим одеялом, его хочется скинуть с себя и сжечь к чертовой матери. Баджи заворачивает за угол, а после видит те самые родные желтые качели, что, кажется, скоро развалятся, рядом — потрепанная жизнью скамейка, чуть дальше и немного левее — наполовину спиленное сверху дерево. Баджи чувствует, как ядовитая змея сжимает глотку, из неё вырываются предсмертные хрипы. Он взглядом скользит по округе: те же еле стоящие дома, район не самый хороший, но не и лидер по убогости, разъёбанные фонари, постоянно мигающие, но ни хрена не освещающие территорию, детская песочница, где больше камней, чем самого песка, старые горки со слезшей краской, по ним съедешь и задницу отобьешь сильней, чем получишь пиздюлей от отцовского ремня с железной пряжкой, построенный когда-то небольшой деревянный стол, за которым чаще всего увидишь алкашей, распивающих дешёвый соджу, или подростков, ловящих самолёты и вертолёты над головой, никак не понимающих, что наркотики — это не просто дерьмище, убивающее всё хорошее внутри и заставляющее гнить тело и разум, а билет в один конец. Самостоятельно не выйдешь из вагона — тебя вынесут люди в белом да ещё и вперед ногами. Баджи возвращается пустым взглядом к ржавым качелям, а в голове всплывают воспоминания того дня: день рождение Майки — 20 августа, искренний смех, мальчишеское дурачество и соперничество во всём, неподдельные эмоции и переполненные энергией детские тела. Баджи был счастлив в тот день. Они все были счастливы — и Доракен, и сам именинник, и его старший брат — Шиничиро со своей очередной пассией на неделю. Вновь это противоречие. Баджи рад тому, что что-то вспомнил, но то, какую боль приносят воспоминания, всё омрачает, делает в разы хуже. Невыносимей. Кейсуке сравнивает себя с этими качелями. Одиноко качающаяся в этом мире ржавая, пустая качеля. Никому уже нахер не сдавшаяся и потерявшая всякую ценность. Баджи не замечает, как садится на них, немного покачиваясь. Если оттолкнуться сильней — звук будет намного противнее, и это бьёт по мозгам похлеще ультразвука пищащей девчонки. Ему впервые за всё беспамятное существование хочется забыться в алкоголе и тех ужасных ментоловых сигаретах, что курит его лидер. Баджи неожиданно дёргается, когда замечает лежащее неподвижное тело под родным деревом с противоположной стороны. Белая макушка с отросшими темными корнями, сбитые костяшки с запекшейся кровью на них же, тихо, почти бесшумно ходящая взад-вперед грудь, кажется, будто в эту минуту у него самого начинается тахикардия. Киса чувствует, как сжимает горло уже не ядовитая гадюка, а невидимый шипастый ошейник, за который Чифую, прекрасно это понимая, дергает и тянет на себя. Баджи встает, отрываясь от качелей, с которыми будто сросся за эти несколько минут, проведенных один на один со своими мучительными картинками в голове, идёт в его сторону, осторожно и неспеша. Ему безбожно хочется врезать по этому прекрасному лицу и бесстыже хочется коснуться его рукой со своими сбитыми костяшками, опустить ладонь туда, где медленно, постепенно срастаются ребра, подняться чуть выше — добраться до трепыхающегося сердца, бьющегося ради него одного. Даже если Баджи этого не помнит. Он это ощущает кожей. Почувствовать, как вздымается чужая грудь от тяжелого дыхания, уловить чутким нюхом всё тот же запах сигарет и дорогого прозрачного джина в синей бутылке. Баджи безоружен и безнадежен — не двигается больше, зарубает на корню все мысли и желания, появившиеся неожиданно и внезапно, слишком резко. Ему достаточно одного присутствия этого человека. Его лёгкие больше не горят и не истекают кровью, у него внутри словно цветы прорастают, цветут, затем — увядают и вновь пускают глубже корни. Бесконечная жизнь.

«синий час…»

      — Знаешь, Баджи… Вот живёшь-живёшь, — его голос — хриплый, даже простуженный и прокуренный, с каким-то только ему свойственным бархатом, он ласкает слух, вызывает щекотливые мурашки, зеленые стеклянные глаза полуприкрыты, его пушистые черные ресницы подрагивают, губы — сухие и безжизненные. Это вид больного человека, испускающего последний вздох, умирающего в собственно выдуманных иллюзиях и бесконечных страданиях, — а потом наступает момент… Чифую медленно поворачивает голову к парню, рассматривая его с ног до головы, останавливаясь на красивых антрацитовых глазах, сталкиваясь взглядами. Оба выдерживают нужную минуту тишины, чтобы перевести дух и не помереть от долгожданной встречи. Внутри всё ухает, те мертвые бабочки не оживают, их трупы раскиданы по всему нутру, сердце не начинает биться тройными рывками, оно давно не бьется, это кровавый кусок мяса некогда стал замерзшим айсбергом. Но Чифую всё-таки утонул в этом расфокусированном взгляде, заблудился в мрачных просторах ночного неба, пропал в черной бездонной глубине, потеряв себя, умер и вновь возродился. Чифую счастлив, что Баджи жив, и несчастлив одновременно, ведь сам он до сих пор не сдох и не облегчил тому жизнь, своему любимому человеку.       — …когда то, что ты любил, к чему был бесконечно привязан, — отрывает взгляд от родных, но таких чужих глаз, переводит свой пустой и безжизненный на черное ночное небо, покрытое густым мраком и непроглядной темнотой, пытаясь не сбиться с нужной мысли, мозги плывут, и лидер тоже, — становится пылью… — Чифую чувствует, что та боль, готовящаяся на медленном огне, начинает бурлить с неимоверной силой, срывая все тормоза, отстроенные железные рамки выносливости и терпения рушатся на его глазах, Чифую не может этого остановить. Сам виноват. По иронии судьбы сломал Баджи, а тот, этого не осознавая, в ответ — его. — И все те иллюзии или фантазии, все чувства, что были в тебе в ту секунду… превращаются в ничто. «Everyone you loved will either leave you or die.» Чифую смотрит на Баджи, но словно видит их отношения с неоновой табличкой: «Для жизни не пригодно», усмехается себе под нос, приподнимается на локтях, вновь находит чужие глаза, пристально следящие за каждым телодвижением лидера, запрокидывает назад голову, открывая бледное лицо всепрощающему небу, и смеётся. И в этом смехе нет ни капли радости — горькая искренность; его можно услышать, когда люди захлебываются своим безумием после столетней войны, взрывов атомных грязных бомб, сотни или тысячи трупов и литров пролитой багряной крови; такой смех отталкивается от стен, когда умирающий в последний миг своей жизни проводит не с любимым человеком, семьей или родными друзьями, а один на один со смертью, с безразличием смотря на красно-оранжевые огненные вспышки, разрушающие всё на своем пути; от такого смеха люди бегут, разбегаясь в разные стороны подобно крысам, и прячутся в подвалах, в убежищах, переезжают в другие города или страны; человека с таким смехом держат в смирительных рубашках, в белой тюрьме, названной психушкой, пичкают таблетками и врут родным и близким больного, что всё поправимо, что всё к лучшему, что всё пройдёт, ему или ей станет лучше, ведь время лечит. Чифую знает — не лечит, учит жить с этой неугасаемой болью, которую глушил годами Баджи, лечил и заставлял жить. Но в какой-то момент не пришёл и не помог, оставил его, Чифую, одного захлёбываться в нескончаемых страданиях и вечных сожалениях о содеянном, дал уйти на самое дно, а ведь обещал, что не уйдёт. Обещал остаться и быть рядом. Чифую смотрит в эти любимо-ненавистные глаза и не может определиться, что на самом деле он хотел бы: прощения Баджи, — того, который настоящий, а не жалкое подобие оригинала — или быть снова любимым им, Кейсуке Баджи?.. Боже, Чифую безумно хочет быть любимым Баджи, совсем, как шесть лет назад, когда только-только всё начиналось, хочет вернуться в то время, когда они впервые здесь же и встретились, и предупредить самого себя, уберечь от непростительных ошибок, избавить, в первую очередь, самого Кейсуке от этих стальных цепей, сжимающих глотку, сковывающих всю его сущность, спасти от ножевых ран в спину, оставляющих после себя кровавые порезы и дорожки грязно-красной жидкости, закрыть собой от холодных пуль, что застрянут в натренированном теле в далеком будущем, подарят никогда незаживающие шрамы. Ему это действительно важно, и как бы сильно он не хотел в него не влюбляться, прекрасно знает — не любить Баджи, значит не чувствовать в своем теле жизни, теплой солнечной энергии; никогда не улыбаться искренне и счастливо; никогда не смотреть на мир влюбленными глазами; никогда не принимать поспешных, но чертовски правильных решений, потому что твой парень хуйни не скажет, его чуйка работает в совершенстве; никогда не поймать себя на мысли, что собственной смерти хочется намного меньше, чем близости с любимым человеком; заметить в себе отчаянную жадность — проводить множество ярких и страстных, радостных и даже грустных, счастливых и никогда незабываемых моментов с ним и сохранить как можно больше общих воспоминаний, отдающихся обжигающим теплом в груди; никогда не увидеть его сосредоточенного и хитрого, грубого и сексуального одновременно, счастливого и кокетливого, ласкового и нежного, что последние два ему несвойственны, заведенного и несдержанного, грустного и обидчивого, но быстро отходчивого — разного Кейсуке Баджи, но всё такого же родного. Чифую хочет быть им любимым. Ему нужно и прощение, и любовь, и понимание, и поддержка — грёбаное присутствие Баджи в своей жизни. Ведь без него нет этой самой жизни.       — Как ты думаешь, Баджи, — его имя — кисло-сладкая конфета, перекатывающаяся на языке, вкусная и ядовитая, — может ли один человек подчинить себе всю твою веру?.. Чифую не должен был этого спрашивать. Не сейчас — уже поздно, не с этим человеком — ему и так больно, но нужно признаться самому себе, что воспоминания о прикосновениях и самых чертовски красивых улыбках, похожих на оскал хищной пантеры с глазами цвета золота, они его согревали и немного, но лечили всё это время, вместе с тем оставляя глубокие шрамы на месте солнечного сплетения; там, где находится его любовь к Баджи, безжалостно ковыряющаяся в его внутренностях. Чифую не собирается себе безбожно врать… ведь Баджи и его поцелуи — отличное лекарство при заболеваниях разъёбанной в который раз души. Баджи чувствует, что должен просто уйти и оставить Чифую; что должен себя спасать, а не человека, которого он не помнит, не знает о нём ни черта хорошего и внушающего хотя бы какую-то уверенность в его адекватности, которого Баджи не любит в ответ; не цепляться за человека, ни хрена не рассказывающего ему ни о чем, волей-неволей касающегося самого Эда — об его прошлой жизни, об отношениях, о семье, друзьях и банде, о мечте и желаниях, о первой и единственной любви, погубившей его, ставшей его красивой погибелью. О себе. О них. Должен?

Да.

Хочет ли этого он сам?..

— …не знаю, моей верой стал ты.