не жди его, киса.

«шум улиц заглушит твой голос в моей голове. из меня вырежут душу, чтобы я уснул, не думая о тебе…»

      — …хочу поцеловать тебя… Баджи тихо бормочет и смотрит неотрывно своими кошачьими глазами, сияющими в полутьме, слишком преданно, терпеливо ждёт, когда Чифую придёт в себя после странного, спонтанного признания Кейсуке тому в… чём? В невменяемой привязанности или больной, поехавшей любви?.. В чём, чёрт возьми, Баджи тому признался?! Он не чувствует ничего и ощущает внутри себя слишком много одновременно. Его разрывает эта двуличность, живущая глубоко под кожей.

«…не знаю, моей верой стал ты.»

У Чифую крутится оно на чертовом повторе. Ему прострелили голову, пуля прошла насквозь, оставив после себя огромную кровавую дыру. Он дышит, грудь болит, но не так сильно. Привычно. Трепещущее сердце отбивает тихий методичный ритм. Кажется, оно вот-вот остановится окончательно. И это будет летальный исход от признания важности лидера в жизни кисы, иронично, ничего не скажешь. Чифую не может вынырнуть из собственных ощущений — Баджи устал ждать. Он вообще от всего уже устал, конкретно заебался. Чифую не успевает что-то сказать, его толкают, вжимая телом в дерево, под ними скрипит снег, а снежинки щекочут оголенные участки кожи. Лидер дёргается, пытаясь отстраниться и… Чифую уже не знает, чего хочет сильнее: слиться с Баджи, проникнув под кожу и добраться до сердца, принадлежащего ему и никому более, даже самому Кейсуке, или оттолкнуть любимого человека, не поддавшись собственным чувствам и желаниям, довериться в этот раз разуму. Но он помнит, что всегда помимо всяких правил, убеждений и обязанностей, был виноват он сам. Сдерживал себя, прятался и трусил. Бездействовал тогда, когда нужен был больше всего. Не кому-то другому, а ему. И опоздал. Поздно позволил себе прислушаться к собственному любящему сердцу или тому, бившемуся дикой пантерой, желающей свободы и беззакония, в груди Эда. Чифую осознал это, потеряв и пантеру, и её сердце, и своё тоже. Теперь есть только безразличная ко всему киса, выполняющая любой приказ. И Чифую это пиздец как не нравится. Баджи никогда безукоризненно не следовал приказам, никогда ни перед кем не прогибался, всегда стоял на своём и оставался при своём мнении. Но выбрать всё ещё не может, хотя глубоко внутри знает ответ на свой вопрос. Очевидно же. Баджи понимает ход его мыслей, поэтому чужая рука попадает в плен его пальцев. Вторая рука тоже оказывается прижата к дереву, чуть выше белой макушки. Плотно, крепко, раззадоривающее.       — …я очень сильно хочу тебя поцеловать, разреши мне, хозяин… Чифую вздрагивает то ли от этого бархатного «хозяин», то ли от приблизившегося к нему красивого лица с очень выражающимися скулами. Его ведёт от хриплого шёпота над своим ухом, ощущает жар, ласкающий его скулы, и облизывает пересохшие губы, моментально успокаиваясь в чужих-родных руках и опираясь спиной на холодное дерево, немного приподнимает подбородок, глазами скользя по бледному лицу и золотистым глазам, по приподнятой левой брови и хищной ухмылке. Баджи хотел испытать это, несмотря ни на что, просто чтобы знать каково это — целовать человека, действительно каким-то образом проникнувшего в мысли бесчувственного и ничего не знающего об их отношениях парня, подтопив толстенный лёд непонимания и какого-то отрезвляющего презрения… Хотя бы для того, чтобы знать и понимать разницу в поцелуях с ним, ведь всегда по-разному. Но каждый раз ахуенно-приятно, до легкости в теле и эфемерного состояния принятия реальности. Для того, чтобы у него остались хоть какие-то воспоминания, которые можно сберечь у сердца для долгих ночей одиночества. Баджи хотел этого. И тогда его пересохшие губы вернули своё внимание чужим — мягким, манящим, приторно-сладким, несмотря на выкуренные сигареты и запитую тоску прозрачным джином, целуя того медленно и нежно; чужое продрогшее до костей тело прижалось к нему, Баджи поднял руки наверх, переплетя его и свои пальцы между собой — и это была самая смертельная комбинация. Переплетения рук и губ Чифую с его руками и губами. И началась долгожданная ебаная пытка, желанная и отправляющая прямо в рай. В поднебесье. Всё перешло быстро и резко — от маленького трепетания в животе до обжигающего пламени, когда бережно и осторожно сам продолжил целовать Чифую, бесчувственного лидера, своего хозяина. Потом, когда киса впечатал сильнее чужие руки к дереву и прижался теснее к его телу, губы стали настойчивее, пламя распространилось повсюду, проникая в каждый уголок души, в каждую клеточку, каждую молекулу и каждый атом. В тот момент, когда их языки встретились, оно стало тотальным, пылающим инферно, поражающим не на жизнь, а сразу на конечную остановку. Чифую старается сдерживаться, но у него не выходит — его стон вырывается наружу.       — Хорошо… — прошептал он и снова вернулся к чужим губам. Баджи хочет услышать этот стон вновь, так сильно, что, кажется, если не услышит — в эту же минуту умрёт, — Вот так, — попросил Мацуно, после чего последовал ещё один долгий, воскрешающий трупов внутренних бабочек поцелуй, — Продолжай, — и снова Баджи его целует — отчаянно и жадно, хищно и голодно сплетаясь языками. Кей понятия не имел, что делают с его телом и разумом слова одобрения этого человека. Человека, в которого он уверовал, в котором нашёл свою религию. Баджи не знает, что, чёрт возьми, он делает, но знает — что хочет ещё. Больше, больше, больше… И ещё раз больше. Когда его язык находит чужой, Кейсуке замечает проходящих мимо людей, но не отходит от лидера, а тот, в свою очередь, благодарен, потому что обессиленно упал бы и не встал больше. Пошли они все к чертовой матери. Он целует лидера, убрав с его глаз белую челку. Целует долго и медленно, всё ещё тяжело дышит из-за еле прошедшего приступа, проходит губами по всему лицу, легко касается дрожащих пушистых ресниц. Баджи останавливается, чтобы посмотреть на состояние Чифую, а тот, несвойственно себе, залился пылающим румянцем, пытаясь прикрыть заалевшие щеки руками. Кейсуке думает, что таких красивых людей просто не бывает. Он любуется влажными губами лидера, чуть прикрытыми потемневшими глазами, потерявшими фокус и заплывшими туманной дымкой, слушает его прерывистое тяжелое дыхание, чувствует под своими ладонями, как быстро бьется чужое сердце, заходится в бешеном ритме — тройными рывками, шумно втягивает его природный запах, смешанный с ментоловыми сигаретами. Баджи всё равно на ветер, дующий прямо в лицо, на морозный воздух и холод, продирающий до костей, на вновь выпавший белый снег, кружащий вокруг них, плевать и на редких проходящих мимо людей, глупо и даже тупо пялящих на них, нарушающих их островок тишины и покоя… …призрачный образ счастья. А потом его целуют в ответ: нежно, осторожно, и Баджи замирает. Двойственные чувства. Это его лидер или кто-то другой? Лидер делает это по-другому, грязно и опасно, грубо и мокро, обезоруживающе и удушающе. Этот же человек целует трепетно, осторожно, еле ощутимо, с какой-то приторной нежностью, — слишком сладко, думает Баджи — и едва заметно дрожит, из-за чего возникает вопрос: сколько он ждал этого поцелуя? Сколько чувств хранится на дне твоей души?.. Чифую не сопротивляется, когда Баджи вновь перехватывает инициативу, размыкает рот, позволяя чужому языку скользнуть внутрь и млеет от его напора, от эмоций, проскальзывающих сквозь невесомые касания, от этой блядской невыносимой близости, от этих кошачьих глаз, клыков, немного царапающих его собственные губы. Это так ахуенно, что у него кружится голова и слабеют ноги, выпитый алкоголь дурманит голову ещё сильней, но Баджи вне всякой конкуренции. Мацуно выгибается дикой игривой кошкой и елозит растрепавшейся на не шутку головой по стволу дерева. Больно, но так надо. У них всегда так нежно-грубо или грубо-нежно. По-другому Баджи не умеет, по-другому Чифую не хочет. Чифую судорожно вздыхает, когда чувствует чужую ладонь под теплой курткой на своей обнаженной коже, это место горит и обжигает, заставляет ощущать сильный контраст. Он так сильно хочет прикоснуться к нему, запустить собственные ладони тому под чёрно-красную куртку, пальчиками пересчитать все ребра, каждого шрама, оставленного и им самим, и другими ублюдками, а после коснуться и выточенного пресса, блаженно прикрыть глаза, поняв одну простую истину — весь он, Кейсуке Баджи, принадлежит ему одному, никому более. Не иначе. Но руки его крепко держат переплетёнными, не дают своевольничать и воплотить свои желания в жизнь… У него слезятся глаза, когда Мацуно видит выражение Баджи, возбужденное и опьянённое его близостью. Чифую знает это лицо, такое красивое и холодное одновременно. Кровь мгновенно вскипает, голова кружится сильней, руки стараются вырваться из захвата, не получается, и Чифую злится — сильно кусает нижнюю губу, злобно сверкнув глазами на парня, скалящегося диким зверем в ответ. Чифую помнит их первый поцелуй: такой неприступный, хладнокровный, красивый, опасный, возбужденный и немного пьяный Кейсуке Баджи целовал его до блаженного эфемерного обморока, до сахарного опустошения кислорода в легких, до странных, но приятных черных точек перед глазами, следом — до мириад мерцающих звезд на ночном небе, отражающихся в его антрацитовых глазах. Чифую видел космос каждый божий раз. Они сталкиваются взглядами, и глаза Баджи — тёмные, поглощающие, опьяняющие, доводящие до невыносимого желания разорвать и быть разорванным самому. Совсем рядом. И губы: о Боги, эти губы, что заставляли каждый раз его задыхаться. Чифую хватает ровно мгновения, и он тянется поцеловать в ответ, так же жадно и страстно, голодно — до крови и обнаженной нежной кожи, потому что в груди распускаются ядовитые цветы, врезаясь острыми иглами во внутренности, приятно прокалывающие и омерзительно вырывающие предсмертные хрипы одновременно.

правильно ли это, то что мы делаем?

сможешь ли ты пережить правду, Баджи?.. Баджи неожиданно дёргается и подаётся назад, и Чифую сваливается на него кулем, ведь ослабевшие ноги его давно уже не держат. Ему без его помощи уже не подняться. Они оказываются на засыпанной снегом траве, Чифую садится на него сверху, смотрит с какой-то серьезной надменностью и уверенностью, понимает, что Баджи от него никуда не сбежит, больше не позволит. Кейсуке приподнимается на локтях и видит перед собой лицо Чифую — немного растерянное, злое, с мутным взглядом и сжатыми в одну линию губами, кожа светлая — мертвецки бледная с синими кругами вокруг зеленых глаз, в них можно утонуть. И Баджи тонет, всё-таки захлебывается в своей странной-спонтанной привязанности к этому человеку, прекрасно зная, что связываться с ним не стоило. Стоило бежать, сверкая пятками, убираться прочь из его жизни, без раздумий и самого лидера выкинуть из своей собственной. Закрыть все двери, душу спрятать под холодной обетованной землёй, сердце исцелить кем-нибудь другим, например: красивой длинноногой шатенкой с зелёными глазами, в которой Баджи будет видеть его образ, его единственного; в алкоголе, скажем, в прозрачном джине, плескающемся в синих бутылках, что так любит Чифую; купить дорогую пачку ментоловых сигарет в супермаркете и с воем раненого зверя понять ещё одну простую истину — абсолютно всё будет напоминать о нём. Даже тогда, когда Кейсуке ни черта не вспомнит, и у него не будет тех воспоминаний, что есть у лидера; у него нет тех чувств, крепко проросших глубоко внутри его тела, он знает — они там есть, живые и потрясающе яркие, неважно: кроваво-алые или просто окрашены прекрасной цветовой гаммой. Он всё равно не испытывает их. Просто… …просто сердце сильнее колотится в груди сумасшедшим загнанным хомяком.       — …ты не сможешь оставить меня, киса…больше не отпущу. Баджи замирает, услышав хриплый голос лидера, заставляющий подчиниться и растечься грёбаной лужицей. А Чифую довольствуется великолепным видом: Кей такой растерянный, чувствующий, как внутри него борются сердце с разумом, не понимающий, что ему делать — прижать Чифую или оттолкнуть, и оттого невероятно красивый и любимый им. Идеальный, неповторимый. Его разрывает изнутри то ли от любви, то ли от желания ткнуть дуло пистолета куда-нибудь себе в висок и вышибить нахер собственные мозги, чтобы те разлетелись кровавыми ошметками ушедшей по своей воле жизни. Мацуно смотрит на его губы, влажные и сильно опухшие — целовались они достаточно, чтобы те потеряли свою привычную бледность. От прошлых воспоминаний сохнет во рту и собственные губы покалывает. Чифую не может и дальше бежать от чувств, пора принять позорный проигрыш, ведь Баджи не делает ничего плохого. Просто склоняется и целует его до восхищающего цветного космоса. Но что-то не так. Неправильно. Баджи не стонет жалобно или просяще — недовольно рычит и скалится, кусает в кровь губы, делая их ещё более пухлыми, пульсирующими и багряными, слизывает алую жидкость своим языком, проникает внутрь и сплетается с чужим, разделяя слюну, кровь и поглощающий его с головой хаос чувств. Одним движением опрокидывает их на землю и не даёт перехватить инициативу. Кладет руку ему на лицо, буквально впивается клыками в его губы, чувствует, как чужой мокрый язык касается их, вновь покусывает блядскую чертовски нежную плоть, а после осторожно извиняется — зализывает и немного посасывает. Чифую плывет, запускает руки в угольные волосы, наматывая пряди на кулак, держит крепко, не даёт отстраниться и глотнуть нужного легким воздуха. Они такие мягкие, ощущаются шелком под его грубыми пальцами, они всегда такими были?.. Определенно. Снег холодит спину, а одежда — мокрая и липнущая к спине. Баджи просто плавится от поцелуев; от того, какие они жадные и требовательные, агрессивные и нуждающиеся, от того, как хладнокровный лидер позволяет быть рядом с ним, делать всё, что захочется грешной душе.

«Кейсуке Баджи — подаренная вещь, цена его — грош.»

Кто мог подумать, что именно он и окажется самой сильной слабостью Чифую Мацуно?.. Когда Баджи отрывается, лидер дышит ртом, смотрит ошалевшим плывущим взглядом, так что удержаться невозможно, и Баджи снова сладко целует, хотя понимает, что влип конкретно — крепко-накрепко, его Чифую выпустил всю обойму не в свой висок, а в чужое сердце, приковал стальными цепями к собственному телу, безмерно и намертво, следом — лично исцелил кровоточащие раны. Не сбежишь, не спасёшься, ты снова наступил на те грешные грабли, помнящие всю твою боль. Ставшие одной из причин твоего безумия. Губы у Баджи — распухшие и влажные, призывно открытые. Киса смотрит на Чифую так, что оторваться от этой мрачной пропасти невозможно. Нереально. В этом взгляде его, Эда, бездна, в которую хочется сорваться и остаться навсегда. Словно Мацуно шаг ближе к ней сделал — к самому краю, тогда — в их первую встречу и уже давно летит вниз… с обжигающей внутренности любовью и термоядерным наслаждением, с морной мечтой, отравляющей исполосованное сердце, — разбиться насмерть с безумной улыбкой на искусанных им губах, с живым стекленеющим взглядом. И Чифую целует яростно, свирепо и безбожно, а Баджи отвечает ему — безудержно и исступленно, держится за его плечи, а коленями стискивает немного пухлые мягонькие бедра. Никакого сопротивления. Им этого не нужно, хотя бы не сейчас.

…хочется умереть под открытым ночным небом в его объятьях.

Сердце у Баджи колотится очень быстро, он действительно испуган собственным желанием, но Чифую держит его так крепко, вцепился всеми конечностями, глаза его блестят довольным лукавством. Баджи чувствует торопливый звук его живого бьющегося сердца. Чифую ещё некоторое время держит его, а потом осторожно отпускает и запрокидывает голову — лицо к небу, облегченно выдыхая теплый воздух, образующий небольшое облачко, обнажая открывшуюся покусанную шею. Облизывает губы, пробуя вкус Кейсуке, оставшийся на губах, сумасшедше улыбается, сглатывает и скалится. Его смех беззвучен, но ощущается кожей не слишком приятной вибрацией. Баджи неохотно расслабляет ноги и отпускает мягкие бедра лидера. Тот тихо смеётся, его смех режет тишину холодного двора, пугая даже безжалостных теней, пристально за ними следящих. Их личные демоны в животном, липком страхе мечутся, пытаясь скрыться и не сгореть заживо. Опять безумно смеётся, прошивая фантомной болью тело Баджи. Этот хриплый смех не бьёт по ушам — устрашает и восхищает одновременно. Счастливый и несчастный. Облегчённый близостью этого красавчика и напряжённый, что этот… он ненастоящий. Этот смех ненормальный, опустошенный и рваный. Но чертовски родной. Баджи постепенно к этому привыкает. Никогда его, Чифую, не боялся. Чудовище не бежит от такого же чудовища.       — Ты так заболеешь, — вредно пыхтит Баджи, обхватывая пылающие щеки замерзшими руками, оглядывая с ног до головы одежду Чифую, а тот усмехается себе под нос, подмечая старую привычку Кейсуке — скрывать под грубым ворчанием и упреками свою заботу. Свои чувства. Свою искреннюю привязанность, следом — настоящую истинность. Чифую больно. Больно от осознания собственных ошибок. Если бы он только бы не сомневался в искренности Эда, в его чувствах и словах, в его непритворных эмоциях… Если бы только не оттолкнул того в нужный самому себе момент, дал помочь встать и пережить замкнутый круг, состоящий из боли и отрицания происходящего… Эд был бы жив. Чифую бы не сошёл с ума, не обезумел. Чифую морщится и начинает мотать головой из стороны в сторону, пытаясь отогнать злые мысли. Широкие ладони резко останавливают — успокаивают с небрежностью и пониманием. Сам же и смотрит на него как-то обречённо и влюблённо, потому что грубый Баджи такой привычный сейчас, что хочется его обнять и заткнуть поцелуем вновь, поцеловать неистово и выматывающе, чтобы его Эд — совсем не киса — задыхался, чтобы понял — каково ему страдать по ночам и просыпаться в холодном поту от мерзких кошмаров. Чифую смотрит на эти губы, разглядывает пылающие, пульсирующие, опухшие и алые уста, жадно и ненасытно, — ему всегда его было мало — и Баджи ловит его взгляд антрацитовыми глазами. Они сидят вплотную, Кейсуке на земле, Чифую — на нём. Скользит попой по сокровенному месту, вырывая рваный, сдавленный выдох из приоткрытых губ, ядовито-елейно скалится. Баджи резко касается чужих губ своими, и Чифую вздыхает удивленно, не отталкивает, вжимается в теплое тело. Баджи чувствует дрожащую руку у себя на спине, а вторую — на своей шее. У него от одного этого прикосновения так сильно слабеют ноги, что если бы они стояли, то Кей определенно бы упал вместе с лидером. Баджи вновь его целует. Целует так, как мечтал Чифую девять грёбаных месяцев. Мечтал, вспоминая, какие у них были отношения. Сложные — да, самые ахуенные — возможно. Необходимые каждому из них для жизни — определенно. У лидера разбивается ледяная маска, его хладнокровие и беспристрастность испаряются на любимых глазах, и перед Баджи совсем не лидер, а Чифую Мацуно, тот что был рядом с ним большую часть жизни, пышущий страстью, горячий и жадный до его губ. До него всего, судя по тому, как шарит он руками по телу Баджи. А тот сходит с ума и льнёт ближе, задыхаясь от удовольствия и странной радости. Ненормального счастья, порхающего черно-белой бабочкой с порванными крыльями.

Мотыльком, что кружится и бьется о стекло. Мотыльком, что в конце концов умрёт.

Это так хорошо, что Чифую не хочет его терять, никуда отпускать. Он возбужден и желает прильнуть теснее, максимально близко, так, что даже одежда будет казаться лишней, вовсе ненужной. Грешной бесстыжести нахватался от единственного и неповторимого Баджи, поэтому открыто, громко стонет, приказывая времени остановиться, а моменту не прекращаться и не заканчиваться, растягиваться в бесконечность, быть подобным вечности. Он так сильно боится того, что всё закончится. Исчезнет. Снова. Вновь появится это мерзкое чувство опустошения и безразличия. Не у него — к нему. И когда они отстраняются друг от друга, чтобы получить нужную порцию кислорода, Чифую — в порыве несвойственной нежности и необходимости спрятаться от всех — утыкается лицом в район острых ключиц, спрятанных под черно-красной курткой, и рукой возится с его одеждой, дергает за железный замочек вниз, распахивая куртку сильнее, ведёт подушечками пальцев по крепкой груди. Втягивает носом приятный запах Эда, незаглушенного никакими вонючими духами, приторно-сладкими или наоборот- резкими и тяжелыми одеколонами, невкусными дезодорантами. Его естественный, природный. Самый ахриненный. Баджи дышит тяжело и прерывисто, легко ловит его за руку, накрывает её своей ладонью, и Чифую ловко переворачивает руку, переплетая с ним пальцы…

…слишком знакомо.

Грубая нежность пульсирует где-то в глотке застрявшими в ней же словами о грешной любви. Неправильной. К нему.       — …не хочу уходить… Баджи усмехается, его лидер иногда ведёт себя хуже маленького ребенка.       — Я нашёл тебя… и верну домой. Баджи говорил это столько раз, что зелёные глаза непроизвольно покрываются слёзной пеленой, из-за чего Чифую вжимается лицом в любимые ключицы ещё пуще, чтоб раз уж на то пошло — задохнуться родным человеком и умереть в его воскрешающих объятьях. Может, Баджи подарит своим присутствием тому ироничное бессмертие?.. Ничего не нужно, только этот парень с золотистыми глазами. Он не говорит: «к нам», Чифую понимает — их дома больше нет, он уничтожен был со смертью дорогих им людей.

«найди, где прячется твоя любовь ко мне…»