не жди его, киса.

«виноваты чувства…»

«then. march»

      — Почему не спишь? Чифую невольно дёрнулся, так и не заметив чужого присутствия, отдал всё своё внимание документам, что взвалил на него Мицуя, гневно покрывая трехэтажным матом и обещая вставить болезненных пиздюлей за — не дай Бог — ещё подобные выходки. Мацуно ничего не ответил, потому что мог спокойно признать свою неправоту, не скрепя зубами и не сжимая кулаки. Спокойно и бесстрастно, без особой пылкости. Он действительно поддался и прогнулся под собственной эмоциональной мясорубкой, взвалил всё, чего они добились и пытались сохранить, и всё, к чему стремились, шагая по головам и отрубая их же одним резким движением остро заточенного клинка, на старого друга и его правую руку. А это нехорошо. Подло и низко. Но совесть молча сидит, не встревает и не вякает. У Чифую её никогда впрочем и не было, но было кое-что получше — Эд и его отрезвляющие кулаки со сбитыми в кровь костяшками. Чифую потянулся к Баджи, и обняв его за крепкую шею, вновь аккуратно коснулся сухими, тёплыми губами горячей бьющейся жилки на ней. Ответ довольно очевиден и прозрачен. Баджи и не ждёт его, сам прекрасно видит. Чифую откидывается спиной на стальное покатое плечо, укладывая на него и собственную голову, не отшвыривает документы в сторону, всё ещё собираясь с духом, чтобы найти силы и дочитать до конца. Буквы плывут и размазываются по белым листам какой-то несвязанной между собой кляксой, а предложения смешиваются в одно большое непонятное «хрен-знает-что-это-за-поеботня». Это замечает и сам Кейсуке. Легко поворачивает чужую голову к себе и осторожно целует, словно пробуя — каковы эти губы на вкус, будто ожидая праведного гнева или чего-то более приятного. Чифую отвечает на этот поцелуй более уверенно, приближается вплотную, усаживаясь на колени Баджи, откидывая в сторону ненавистные бумажки и обхватывая бледную шею руками, зарывается пальцами в собранные в расслабленный пучок волосы, позволяет себе утонуть в ощущении необходимой ему близости, улавливая привкус излюбленной эфемерной безмятежности и шаткого покоя, что не находит его даже во снах, только рядом с Эдом. Баджи проводит языком по сухой нижней губе, обильно смачивая слюной со вкусом мятной зубной пасты, улыбается тому в губы, чувствуя, как шаловливые руки жадно скользят по стальным кубикам, оглаживая ладонями его собственный пресс, как подушечками пальцев пересчитывают ребра и каждый раз натыкаются на небольшие шрамы, значение которых он не знает — не помнит, как щипают его за правый сосок, следом — переходят на левый, не оставляя его без нужного внимания, как перемещаются на лопатки, приподнимая черную майку с разрезанными боками, оглаживая их и царапая немного отросшими ногтями. Баджи не понимает — реальность это или нет, но точно знает одно: Чифую был рядом, настолько близко, будто всё-таки стал ему вторым кожным покровом. Помнит: как лидер выгибался, когда сам Кей немного царапал ногтями светлую кожу, не запятнанную никакими ожогами или шрамами, чистую и нетронутую, до чертиков красивую; как тот доверчиво прижимался к его горячему телу в поисках тепла и необходимой ему защиты — от кошмаров, от прячущихся за каждым углом собственных демонов, от себя самого; как Чифую бесстыже раззадоривал в Кейсуке звериный инстинкт; как тянулся к нему, закидывая кисти за шею и массируя загривок, а сам Баджи без промедления понимал намёк — пошло впивался в губы с привкусом сладко-приторной карамели, что ел Мацуно, проголодавшись поздней ночью, требовательным, жадным поцелуем; как лидер не начинал скулить и хныкать, а отвечал мгновенно, раскрывая уста так, чтобы впустить чужой язык внутрь и прикусить его, таким образом, заставить лизать нёбо, в один миг сплестись с собственным, танцуя только им понятное танго; как Чифую забирал весь воздух из лёгких и, кажется, саму душу из Баджи высасывал, если таковая вообще существует; как Кейсуке целовал его пылко, несдержанно, с привычной грубостью, кусал его карамельные губы вновь и вновь, пытаясь отрезвить и себя, и его, снова почувствовать металлический привкус — убедиться, что он реален, что он жив, что Чифую рядом; как посасывал поочередно каждую из них, из-за чего лидер плавился в его руках, как молочный растопленный шоколад, не выдерживал и рычал прямо в губы кисы, не всхлипывал и не скулил, приказывал не останавливаться, когда Баджи опускал ладони на мягонькие бедра, когда оставлял на них свои метки и отметины, показывая — кто и кому принадлежит. Чифую вело не на шутку, он облизывал опухшие губы напротив, оттягивал покрасневшую кожицу, словно хотел его сожрать, рычал, а после скользил грубыми поцелуями на шее, помечая свою собственность, свою кису. И ядовитые мысли приходят непрошенными гостями, Чифую мгновенно останавливается, ощущая совсем не фантомную боль, прошивающую солнечное сплетение — там, где всё ещё дышит, тяжело хрипя, его любовь к Баджи. Инферную, невыносимую, слишком реальную. Вспомнил, как сам вступил в Тосву шесть лет назад, познакомившись с Баджи на той потрепанной жизнью скамейке, где рядом вечно скрипели ржавые качели; где ещё очень долго валялся под родимой землёй его закопанный временем собственный нож-бабочка, забытый и безжалостно покинутый хозяином, но найденным ворчливым Баджи; стоящая слева пустая надколотая бутылка дешевого соджу, тоже оставленная и никому ненужная, но выброшенная уже Доракеном. Избитых тел там никогда больше не было — святое место, его самого подлечили и поставили на ноги, хотя Чифую — тогда, шесть лет назад — этому препятствовал как мог; как в то время под зелёными глазами, имеющими обыденную серость и безжизненность, были видны всё те же тёмные тени, нездоровые синяки давно сошли на нет, они редко украшали его очень выделяющиеся скулы за тот год освоения — драться ему не давал Кейсуке; челюсти были не сжаты, а расслаблены, но всё так же виднелись желваки и вздутые вены, когда Чифую злился на этого невыносимого Баджи; губы — бледные, целованные смертью, но не тронутые до некоторых пор жизнью; тёмные волосы больше не были тёмными — стали выбеленными солнцем, точнее, аккуратно покрашенными блондинистой краской заботливым Мицу; взгляд оставался ещё долго пустым — это разочаровывало и заставляло беспокоиться новых друзей, практически, всю Тосву. Он до сих пор помнит: как… ровно пять лет назад его нервы были уже тогда на пределе, а сам Чифую — парнем, вымотанным и измученным, сильно уставшим и вернувшимся с затянувшегося собрания Токийской свастики, собравшего и командира с его неизменным заместителем, и всех капитанов с их правыми руками; как, послушав обговоренный план, придуманный Доракеном и Мицу по поимке тех ублюдков, разинувших на Майки рот, — похоже, речь шла о Вальхалле… — его голова болела настолько сильно, что казалось — Чифую просто взорвётся, и из него повалит чёрный дым; как Мацуно направился сразу же в сторону маленькой кухоньки, чтобы хоть немного забить чем-нибудь голодный желудок, а в дверь настойчиво постучали; «непривычно» — как он тогда подумал, ведь этот испорченный, наглый засранец заходит без стука и приходит без приглашения…       — Отстойно выглядишь, — ехидно усмехнулся Баджи, без разрешения хозяина квартиры пройдя внутрь, как только его заместитель приоткрыл немного дверь, — по дороге отжал денег у какого-то ботана нам на еду, поэтому сегодня шикуем бесплатной жратвой. …нет, всё-таки он — Кейсуке Баджи, собственной бесстыжей персоной.       — Ешь сам.       — Ты отказываешься от лапши напополам, Чифую? Ты предаёшь меня?! — королева драмы — его второе имя. Его сердце ёкнуло в этот момент, забилось с кроличьей скоростью.       — Ты что-то бледноватый и похудел совсем. Будешь дрищём — останешься одиноким и некрасивым.       — На себя посмотри! — рявкнул Чифую, мимолётно поддавшись эмоциям, Баджи же только этого и ждал. Проворный расчётливый мерзавец. Не оскалился и хищно не улыбался, говорил с какой-то непривычной серьезностью, как бы пытаясь скрыть за излюбленным драматизмом правду, вертящуюся на языке целый год. Его волнующую. «Заболел что ли?»       — И вообще, я устал, поэтому вымета… — но договорить Чифую не успел, в тот момент окрылённый и воодушевленный Кейсуке уже несся по коридору в прихожую, предвкушая вкусную острую лапшу и две бутылочки соджу, резко открывая нараспашку дверь доставщику, неожиданно испугавшемуся слишком активного и бодрого хулигана. «Вдох. Выдох. Дыши, Чифую…» — мысленно наставляя себя на путь истинный, Мацуно тяжело выдохнул и присел на кровать. Не было ни сил, ни желания бороться с этим засранцем. Чифую сидел в комнате и, слушая каждый шорох в прихожей, молча наблюдал за расхаживающим по небольшой кухне Баджи, кусающего сухие губы. Тот поставил несколько бумажных пакетов на стол и привычным движением потянулся за пачкой ментоловых сигарет, что так сильно ненавидел Чифую, закуривал прямо так, не выходя на улицу. Баджи будто мыслями был здесь и не здесь одновременно. Та легкость и непринужденность, с которой Кейсуке двигался по дому Чифую, расплывалась теплом в груди. Мацуно впервые с такой четкой ясностью осознал, что ему нравится этот парень, уверенно заполняющий его личное пространство. Мысль, ошеломляюще простая и правильная. Она придавала множество тем для размышлений, в которых главной хрюшкой был Эд. Но даже тогда никуда не исчезли: недовольство странным и пугающим поведением, вечной запутывающей болтовней с сияющей излюбленной ухмылкой на губах, что для буйного Баджи было само по себе несвойственно, необъяснимый внутренний протест — не дружить, не привязываться, не доверять и тем более — не влюбляться, непринятие и непонимание чужих чувств, неразрывно связанное с непонятными и собственными чувствами к Кейсуке. Просто потом ещё пришло и осознание того, что если Баджи ещё раз вытворит какую-то несусветную херню, например: попадёт в обезьянник за дебош, напорется на разгневанного Майки и почувствует в себе Бога, а после будет лежать лицом вниз, уткнувшимся в сырой асфальт, потому что это же грёбаный Манджиро Сано, огрызнётся на Доракена и получит ещё больших пиздюлей и нравоучений, полезет на противную Вальхаллу в одиночку, посчитав себя супергероем, который определенно должен разобраться со всем вселенским дерьмом в одиночку и, конечно же, умереть от своей же руки! — Ой, что-то меня понесло… — Но так или иначе… Мацуно поднял бы красный флаг и так накостылял бы этой скотине недоразвитой, чтобы Злюка потом его по кусочкам собирал, отборно матюгаясь. Чифую уже тогда не мог представить жизнь без чокнутой Тосвы, без заботливого командира и его верного заместителя, без вечно зашивающего порванную форму Такаши и смотрящего на него преданным взглядом Хаккая, без всех этих хулиганов и дебоширов, любящих бить морды и херачиться до тех пор, пока не приедут менты, до тех пор пока солнце будет сменяться луной и наоборот. Без него.

«признай мою любовь к тебе…»

Тот дурачок в фартучке с милыми лисятами — Мицуя подарил Чифую на др., Баджи очень долго ржал, но зачетный фартучек ему зашёл — засел глубоко в светлой голове, он не уходит из мыслей даже спустя шесть лет. Он рядом, его Баджи повсюду. Помнит и то, как руки буквально зудели от того, как сильно хотелось прикоснуться к крепким плечам; как сомнения не оставляли его ни на секунду — картинки, всплывающие перед глазами, заставляли идти против разума, твердившего о нравственности и морали. Или это уже сердце в то время применяло запретные приёмы на своём хозяине?.. Может быть, но итог один — оно проиграло. Потеряло и незаменимую Тосву, и любимую семью, и собственную душу, и стальную верность, и доверие друзей, и его любовь. Проебал всю жизнь. Чифую сдался тогда — его больше не интересовали никакие объяснения, разбор полётов или серьёзные разговоры. Будь что будет. Просто секс, ничего кроме. Хотел убедить себя в этом, и чтобы Эд тоже так же думал, ведь будет лучше, правда?.. Он слишком долго отказывал себе, останавливал желания попробовать вкус этих обветренных губ, слишком устал бороться. Сдался ему, Баджи. Баджи профессионально умеет соблазнять взглядом — Чифую мгновенно заводится до одинокого звонкого звука «трунь» струн старой гитары. Его бросало в жар, под кожей зудело тонкими иглами от недостатка воскресающих прикосновений. Одежда лишняя и ненужная, сжечь бы её. Мацуно думал, что тело Баджи не должно быть скрыто от его глаз, упрятано под толщей ненавистной ткани. Но и другим не позволено даже мимолётный взгляд бросать в сторону Эда, поэтому всё останется так. Чифую сам его разденет, если надо. Лично разорвёт к хренам собачьим мешающую майку или футболку. Руки подрагивали в напряжении, ведь где-то там спрятанная под широкими штанами и черной футболкой с золотистым наименованием Тосвы скрывается бледная кожа Кейсуке, никем нетронутая, никем не помеченная. Чифую до боли в ребрах хотел его раздеть и посмотреть. Судорожно выдохнуть и понять — прекрасней тела на этом свете нет. Не произнося ни слова, Эд молча наблюдал за идущим к нему распалившимся Мацуно. Они оба смотрели друг другу прямо в глаза и не заметили, как синхронно сделали шаг навстречу. Рука потянулась к руке Чифую за мгновение до того, как их губы столкнулись в поцелуе. Он подхватил Чифую под коленками, рывком притягивая вплотную к себе. Их губы двигались в одном темпе, разделяя эмоции и вспыхивающие чувства напополам, нетерпеливые ловкие пальцы собирали футболку в некрасивые складки, пробирались под одежду, скользили по тёплой бархатной коже, до боли стискивали худые бока. Мацуно сжимал его бёдрами, обхватывал руками и ногами, как маленькая зубастая коала, что спокойно перегрызет любому глотку. Эд выцеловывал каждый сантиметр сладкой кожи Чифую. Его — поцелуи, тёплые и влажные, заводили так, что заместитель уже без разбора шарил по груди капитана первого отряда, пытаясь побыстрее избавить его от мешающей одежды. Всего секунда, и они замерли, всматриваясь в глаза напротив. Мацуно гладил рукой скулы испорченного засранца, притягивал к себе ближе, искал чужие губы, привкус которых отдавал небольшой горечью ментоловых сигарет. Горячий, сводящий с ума поцелуй заставлял начать двигаться в направлении спальни, чтобы побыстрее добраться до кровати. Бесстыдный хриплый шёпот, шипение от неожиданной встречи с мебелью, сладкие стоны, когда горячие губы проходились по крайне чувствительной коже и вздохи между поцелуями сопровождали их на кажущемся таким бесконечном пути в спальню. Баджи слепо добрался до кровати и перемещался поцелуями ниже. От манящих губ к подбородку, от него к шее, затем — по груди через тонкий слой хлопка к оголённому животу. Тонкие пальцы Чифую зацепились за края чужой футболки, поднимая её вверх, оголяя красивое подтянутое тело, в зелёные глаза сразу же бросились тонкие острые ключицы и кубики пресса, по которым хотелось — и сейчас каждый раз хочется и колется — пройтись языком, обведя каждый, чуть посасывая кожу. Отдельно сводили с ума и бледноватые мускулистые плечи, а спустившись чуть ниже, красивые руки с синим древом из вен, рай для фетишиста… Они не давали здраво мыслить, нарушая шаткий покой.       — Возбуждающий, да?       — Заткнись. — огрызнулся заместитель, посмотрев на парня немного злым взглядом изумрудных глаз. А сам крупно дрожал то ли от разгорающегося адреналина в крови и сильного возбуждения, то ли от позорного страха и липкого волнения. Но он почему-то чувствовал, что бояться нечего. Верно, что «лучше всего у Баджи получается ломать, и неважно, что именно: вещи и мебель, кости в живом или мертвом теле, человеческие души, стальную веру и обжигающую внутренности надежду, людей, их чувства, свою никчемную черно-белую жизнь, иногда окрашенную багряными разводами и мутными подсохшими брызгами. Он ломает со вкусом, с сумасшедшим наслаждением, отдающимся где-то под ребрами, где-то, где бьётся кровавый кусок мяса, отбивает собственный ритм ради него одного, — это почти его совершенное искусство. Если в обычном человеке созидательное и разрушительное начало органично сплетаются воедино, то у Баджи начало только разрушительное, середина такая же, а конец ещё хуже.*» Но он не сделает больно Чифую, просто не сможет. Рука не поднимется, дрогнет в самый последний момент, промажет. А сердце предательски перестанет биться. Предаст собственного хозяина. Губы и язык с влажными звуками ласкали кожу на уровне широкой резинки штанов, ладонь медленно, не торопясь, скользила ниже, нащупывала очертания выпирающего чётким контуром возбужденного члена, а как нашла самое сокровенное — Баджи выпрямился, потянул концы узла шнуровки, распуская небольшой узелок, но услышал протестующее мычание. Но сразу же злобно зыркнул на Чифую, и тот шумно сглотнул. И не признать, что грубый Баджи его не заводит, не мог. Эд неторопливо перебирал пальцами, считая выпирающие рёбра, словно проверяя — все ли на месте, скользил выше и обводил подушечками больших пальцев вставшие ореолы сосков, снова начиная целовать Чифую, но уже по-другому: громко, мокро, развязно, лениво и тягуче, покусывая клыками чужие губы. В штанах у обоих давно твёрдо и влажно, но капитан не торопился его раздевать, понимая, что Чифую сейчас такой раскрепощённый, податливый и ласковый, только пока на нём есть хоть какой-то слой одежды, прикрывающий немного тела, но всё равно продолжал приподнимать мешающуюся вещь, спускаясь вниз и слушая тихий скулеж, порочно и грязно целовал грудь Чифую, зная, что его это не на шутку возбуждает, прикусывал вставшие розовые соски и спускался ещё ниже, касался губами подтянутого живота.       — Хватит издеваться, мерзавец, — нетерпеливо шептал Чифую, мягко подтягивая Эда за угольные волосы. К себе, ближе. Под кожу. Рывком стянув оставшуюся одежду с капитана, Мацуно забыл обо всём на свете. Тот всегда был идеальным, сука, везде и во всём. Баджи порывисто вздыхал, как только блестящие от его же слюны губы Чифую находили то самое место — заветную эрогенную зону. Кейсуке никогда ранее не получал такого потрясающего удовольствия от простых влажных, мокрых, пошлых поцелуев, грубых укусов, багряных расцветающих засосов на своих ключицах, схожих с острыми стрелами, на собственной шее, на груди. И сразу же в этом признался, у него был секс до Чифую, но не было ни чувств, ни таких эмоций, ни ненормальной привязанности. Адреналин, несущийся по венам, словно кукловод руководил и требовал немедленных действий. Два разгоряченных тела ему подчинялись.       — Баджи… — тихо скулил Чифую, смотря на него из-под опущенных ресниц. Эд снова поцеловал Чифую. Баджи проводил рукой по возбужденному члену Чифую, под тихий вздох удобнее укладывая его на смятую постель, тот хватал вторую руку Эда, облизывая его пальцы и в точности повторяя ритм движений Кейсуке, проводящего ладонью по чужому покрасневшему члену. Глазами цеплялся даже в кромешной темноте за два сияющих золотом глаза. Заметил довольную улыбку сытого черного оборзевшего в край кота. С губ капитана сорвался легкий восхищенный стон — до ужаса пошлый, когда Мацуно раздвигал ноги и сам насаживался на увлажненные слюной пальцы Кейсуке. Что-то шептал в полубреду, трахал чужими фалангами свою растягивающуюся мокрую дырочку, доводил Баджи до смерти, до самого края и так шаткой выдержки, крошащейся на глазах.       — Такая маленькая и сладкая, — вытащив пальцы, демонстративно облизывал их и смотрел на пульсирующую дырочку, затем — вновь возвращался к любимому лицу. Чифую безбожно краснел и заливался румянцем, невольно закатывая глаза от глубокого голоса, звучащего с небольшими паузами и слишком близко, от его хриплого тембра, из-за которого вниз от шеи к позвонкам ползли трусливые мурашки. Баджи увидел его реакцию, беззвучно усмехнулся, оставшись довольным своей небольшой шалостью, лизнул языком чужую шею, вырисовывая свой непонятный никому узор, Чифую повторил — облизал искусанные губы, нагло ёрзая коленом на чужом возбуждении, играясь и провоцируя. Эд прикусил мочку уха, невесомо целуя место укуса, пока пальцы одной руки по-хозяйски сжимали упругую задницу, а второй — медленно растягивали нежные стеночки, ища нужную точку, отправляющую прямо в рай, на небеса. Они долго и мокро целовались, не прерывая грубых ласк, но терпения у Баджи было ещё меньше, чем у Чифую. Он даже не думал прекращать тщательнее подготавливать партнера, несмотря на то, что тугой узел возбуждения в паху и стоящий колом член с покрасневшей головкой требовали незамедлительных действий, приказывая уже приступать к самому сладкому, к самому желанному. Губы ловили его стоны, становящиеся очень громкими, умоляющими и приказывающими одновременно.       — Чёрт… — хрипло шептал на ухо Баджи. Чифую гортанно стонал, как только член Баджи медленно входил в него. Лежа на спине он подавался бёдрами навстречу капитану, нависающему над ним и шепчущему что-то бессвязное, но очень пошлое — Чифую помнит, что ему это всегда нравилось. Эд постепенно начинал двигаться внутри, его тяжелое дыхание переплеталось с дыханием Мацуно. Они — единое целое, идеальный слаженный механизм, переплетались друг с другом, двигались в одном темпе, их сердца бились в одном ритме. Чифую тянулся к Эду за поцелуем, и как только их языки сплетались, член Баджи задевал самое чувствительной место — простату. Блондин непроизвольно сжимался вокруг капитана, и они оба одновременно застонали в поцелуй. Первый космос с мириадами мерцающих звезд перед глазами.       — …хочу…хочу быть сверху… Бессмысленно шептал Чифую, чувствуя невесомость и легкость в теле, расползающийся жар внизу, завязывающийся узел в паху — невыносимо хотелось получить разрядку. Баджи слышал каждую его просьбу, понимал, что долго Чифую не протянет, слишком уж долго они этого ждали и хотели, слишком уж ахуенно и сладко у них вышло в итоге. Это стоило всех страданий и метаний одинокими ночами. Сменил положение, аккуратно усаживая Мацуно на собственные крепкие бедра, оскалился и смотрел с неприкрытым вызовом, озорством и полыхающим желанием. Чифую не отставал — перекинул ногу и уселся к нему спиной. Откинулся на твёрдую каменную грудь, в ней сердце заходилось мощными глухими ударами от трепещущей любви к этому человеку, нашёл в темноте его ладонь и, уложив её на свой небольшой член, сам начал насаживаться. Баджи шумно втянул ртом воздух, вдыхал через плотно сжатые зубы, привычно скалясь и погружаясь головкой внутрь всё ещё узкой, ахуенно-приятно пахнущей горячей плоти. Это невыносимо красивое зрелище — наблюдать в полумраке за тем, как Чифую медленно принимает его, пряча в себе сантиметр за сантиметром. Мацуно опускался полностью на его пах и закидывал вверх голову, дыша рвано, шумно, тяжело. Эд гладил его спину, ладонями скользя с любимых ребер на красивую тонкую талию, Чифую выдыхал, чувствуя каждый миллиметр чужого члена в себе — слишком глубоко. Эйфория накрывала его с головой, предвкушая сладкий, головокружительный экстаз, блондин медленно откидывался на Кейсуке, рычал сквозь стиснутые зубы и начинал двигать мягкими бёдрами. Баджи беззвучно смеялся, ему чертовски нравился вредный Чифую, поэтому и целовал то в плечо, то вел влажными ладонями по липкой от пота бледной коже. Мучительно медленно — Эд не выдержал.       — Я позволю командовать и руководить процессом, но последнее… всегда будет за мной. Запомни, ты подчиняешься мне. Во всём. Баджи приподнял Чифую, начиная яростно вбиваться в его растраханную дырочку, Чифую не успел даже отреагировать на услышанное — его глаза буквально закатились под веки, всё тот же пёстрый космос, любимый и уже поистине родной. Баджи грубо насаживал на себя, толкаясь резко и сильно, выбивая жалобный скулеж из приоткрытых в форме буквы «о» сладких губ, чувствовал, как тот сжимает его ещё сильнее — до черных точек перед глазами. Так намного лучше. Чифую не выдерживает и минуты, кончив на собственный живот, ни разу не касаясь себя. В глазах его виднелись и блаженство с наслаждением, и восторг с странным счастьем, и что-то ещё, глубокое и сильное, что вырывается наружу лавиной, стоит Баджи зажмуриться от собственного оргазма, стать невесомым и укусить Чифую в плечо до крови, до багряных, фиолетовых отметин на шее. Вечер тот закончился долгими объятьями в кровати, невесомыми и легкими поцелуями, потому что сил не осталось, но хотелось дарить друг другу даже эту несвойственную им обоим нежность. Когда Чифую уже практически уснул, Баджи легко поймал его за руку, переплетая свои пальцы с чужими. А тот влюбился в Баджи ещё сильнее. Безвыходно.

«зеленоглазый монстр…»

Чифую помнит и это: как, спустя несколько лет, боялся, что в конце концов его все оставят. Боялся, что не достоин быть с Баджи, хоть и знал — это ранящая правда. Боялся быть наедине со своими мерзкими мыслями, с собственным чудовищем, живущим внутри. Гнилым эгоизмом, термоядерной обидой. Боялся ещё сильнее привязаться к Эду, настолько сильно любить кого-то и зависеть от него же — не видеть в нём никого другого, черт возьми, Бога в нём рисовать, находить в каждой его частичке своё искусство, своё спасение, свою погибель, топить свое и чужое трепещущее сердце в любви… Эд был готов на всё: любить, ждать столько, сколько потребуется, терпеть и лечить, исцелять каждую рану, принимать все удары на себя, закрывать спиной от холодных пуль, разрезающих тишину двора, оберегать от насущных проблем, разрушать преграды на его пути, помогать достичь цели и воплотить их мечту в жизнь. Что сделал Чифую?.. Душу продал свою за эту гадкую, мерзкую хладнокровность, отвратительное бесчеловечие. Он боялся, что никогда не справится со своими чувствами, если выпустит их наружу, а не скроет под тысячью замков. Баджи был готов ради него на всё. Ради его присутствия рядом с собой, ради непозволительной близости, ради теплых, надежных рук, крепких объятий на прощанье, до задницы романтичных поцелуев сначала в щечку, потому что так надо, а после — в губы, чтобы сладко было, чтобы голодно, чтобы до исступления, до охов и ахов, до блаженных стонов, до разочарованного скулежа, когда кислорода в легких станет катастрофично мало. И придется отпустить. Ради его любви, ради того, чтобы быть им любимым. Баджи хоть и отъявленный, отпетый хулиган, но всегда был осторожен, хоть и природа мать звала и призывала к действиям, тот не спешил. Не ради себя, ради Чифую. Целый год ждал. Боялся, что сам Баджи, узнав всю подноготную, никогда больше ему не поверит, ни единому его слову. Услышит исповедь Чифую, пропитанную отчаянием и сожалением, признанием всех грехов и непростительных ошибок, и больше никогда к нему не придёт, не коснётся его в привычном жесте, свойственном ему одному, не успокоит, не посмотрит на него всё тем же любящим взглядом, не поймёт. Не предложит лапшу напополам — заберет с собой всё, что есть за душой и её саму, даже чертового черного кота — свою точную маленькую копию; Тосю, названного в честь их семьи — Токийской свастики. Не сможет простить. Не полюбит вновь. Не даст и шанса. И был чертовски прав. Чифую осознаёт, если бы Кейсуке Баджи всё помнил — не сидел бы рядом, не целовал бы его, не успокаивал и не искал в нём этого светлого лучика надежды. Думал о нём, но не с влюбленностью, а ненавистью, презрением и отвращением. «Прошлое прошлым, если Баджи вспомнит его, ничего не произойдёт, будет немного сложнее, но и это поправимо.» Черт возьми, он ошибся. Внушал себе свою невиновность и провинность других. Слепой дурак. Сумасшедший безумец, обвиняющий других и защищающий себя самого от последствий своих же проб и ошибок. Чертов эгоистичный ублюдок, Баджи был прав. Он всегда прав, признай, Чифую. Ты конкретно проебался. Что тогда шесть лет назад, что несколько месяцев назад. И сейчас тоже — продолжаешь это делать. Создаешь образ кота на побегушках, ручной кисы, выполняющей любую твою прихоть, остающейся из верности и долга подле тебя, вместо того, чтобы рассказать правду, помочь вспомнить всё, что было до места концентрации смерти. Добиться возвращения Эда, его воскрешения. Ты поводил его по врачам, а когда узнал, что скорее всего тот никогда ничего не вспомнит, охотно сдался, потому что тогда Кей не уйдёт. Потому что ты будешь ему нужен. Этого ли хотел настоящий Баджи?.. Быть пешкой в твоей игре? Быть кем-то другим, не собой, страдать и мучиться от разрывающих его душу противоречий, непонимания и бессилия. Идти, блять, против своей воли?! Кейсуке Баджи ценил только свободу в этой жизни, верность и преданность, справедливость и честность — хотя бы с друзьями, со своей семьей. Что же сделал ты?.. Всё ради себя, чтобы только он был рядом…даже таким — пустой, ненастоящей, созданной тобой фарфоровой куколкой. Его тело — натянутая струна; его рука, находящаяся на пылающей щеке кисы, действительно не дрожит, она словно скала, что разрезает бушующие волны надвое, словно рассекающий воздух клинок; его взгляд — безумный, безжизненный, стеклянный и мертвый; движения — механические и отточенные до совершенства, но он не двигается. Ему не плохо, ему не хорошо. Чифую никак. Киса это видит, не понимает, что случилось. Чувствует внутреннюю тревогу — не к добру это всё. Чифую внутри себя, внутри исполосованного в невидимых шрамах тела своего, кричит от насмешливой, ироничной с привкусом крови любви, ненавидит всё вокруг, себя — в том числе, когда любимо-ненавистные антрацитовые глаза, что пронизывают душу острыми иглами, зашивая её черно-золотыми лентами, смотрят на него с притворной нежностью. Ненастоящей, искусственной, созданной им самим же. Мацуно в стенках разума своего кричит так громко, из-за чего закладывает уши; ему плохо; ему отвратительно. Чифую чувствует себя таким мерзким и никчемным дерьмом, которым он по сути, по оголённой личине своей, таковым и является. Ненавистные мысли, в голове его роящиеся с момента, как он начал всем врать, не перестают бить набатом. Чифую никогда не жаловался никому, но так отчаянно хотел, чтобы кто-нибудь, хотя бы, чёрт возьми, одна живая душа увидела в нём эту боль, опустошение, искусственность, фальшивость, наигранные эмоции, неживое состояние, зашитое-перешитое нутро, ядовитое горе, что впитывается в органы, в весь его организм, отравляющие мысли. Никто не заметил, никто не смог уберечь его, Чифую, от этой боли. Никто не спас. Эд должен был заметить, ведь они всё делили напополам… Когда он потерял Баджи, всё перестало иметь значение, какой-либо смысл. Баджи оставил своим уходом в том месте, где должно биться в конвульсиях сердце, незримые, глубокие шрамы, раны, порезы; невидимые, но слишком четко ощущаемые рубцы, они время от времени кровоточат и никогда до конца не затягиваются. Никто не сможет его тело излечить, кроме него; это стало уже обыденностью человека — умирать каждый день и собирать себя по маленьким крупицам вновь. Только вот с каждым днём всё больше и больше не хватает частичек, они просто растворяются в воздухе и никогда не возвращаются, потому что время не повернуть вспять, не исправить то, что хотелось бы никогда не совершать. Люди часто делают ошибки, а после жалеют обо всём. Только вот чаще всего осознают всю пагубность своей гордыни и других смертных грехов слишком поздно. Когда уже нереальное становится настоящим, когда обратимое становится необратимым. Чифую пожалел, что тогда не нашёл в себе сил, чтоб наконец-то признаться ему и в своём проебе, позорно попытавшись его скрыть от всех, от Эда — в том числе, и в чувствах, на которые бы Кейсуке всегда ответил, готов был и ждал годами только его одного. От того Баджи не осталось ничего. Пепел, развалины и пыль. От Чифую — тоже. Шитое-перешитое нутро, сожаления, всепоглощающая и всеразрушающая любовь, изнутри отравляющая органы боль, горесть, отчаяние и скорбь. Никогда не признается, но Чифую плакал навзрыд, — десять месяцев назад, в самый худший день его жизни — утирая с щек горькие, солёные слёзы, терял драгоценную воду из своего организма, задыхался от боли, давился своей же любовью. Говорят: поплачь и станет легче. Возможно, это работает, но не в тех случаях, когда душа пополам развалилась, поделена надвое. Вторая её часть просто сгорела, растворилась в разъедающей ненависти, словно в кислоте, самоуничтожилась на твоих же глазах. Ты не сможешь это предотвратить, если сам приложил к этому руку. Никто не говорил, что жизнь — легкая и безмятежная, лишённая ненависти, проблем, людских забот и обременённости. Но даже если не брать в счёт, что она та ещё сука, то люди сами себе враги. Ведь большинство поступают так, как сами того хотят, а после пожинают плоды своих же усилий, последствия своей гордыни и жажды власти, популярности, стремления к совершенству и превосходству над всем, чем только можно. Или необратимые последствия слов, сказанных лишь на эмоциях, но причиняющих слишком сильную душевную боль, которая затмит самую страшную физическую. Когда бросаешь чашку в стену — она разбивается, когда после просишь у неё за это прощения — та не становится прежней. Это лишь мусор, никому ненужный и бесполезный. Никчемный. Он так и ощущал себя тогда. А сейчас… сердце захоронено, оно не трепыхается загнанной бабочкой, не пытается вырваться больше из груди. Пожар давно потушен, всё покрылось ледником. Холодным, прочным, пуленепробиваемым. Чифую смотрит на своё творение — ничего не понимающую кису, зная, он сам себя уничтожил. Повторяет себе каждый божий день. Но мысль, как скользкая гадюка, проникает в опустошенную голову и шепчет ядовито, отравляюще: «Виновен. Прощения нет.» И лидер моргает, пронизывает тяжелым взглядом, в котором на самом дне плещется праведный гнев. На грёбаного Майки, на грёбаного Доракена, на грёбаную банду — на свастонов, на Мицу и Хаккая, на тех ублюдков, решивших убрать с дороги Токийскую свастику, на чертового Баджи, на себя, потому что сам не уберег и позволил собственным принципам, ориентирам и нормам, жизненным ценностям и душе своей (душе!) опуститься на самое днище, где нет ничего светлого и хорошего, только тупая режущая грудину ненависть на всю ебливую Вселенную. А что потом? А потом тьма, в самом низу, приняла его с распростёртыми объятьями, как старого-доброго друга, встретила и завела в свои потаённые пещеры — где нет света, нет пустых надежд, там всё сурово и реально. И это должно было что-то значить, должно было подтолкнуть к какому-то решению, но… Он, этот самый везучий человек в жизни, просто сдался, не захотел сделать хотя бы одну попытку и карабкаться вверх, ближе к свету. К нему. Сделал то, что хотел бы навсегда забыть. Пожалел себя, утешал как мог, повторяя это гребанной мантрой: «всё временно и что когда-нибудь всё наладится, будет просто, черт возьми, потрясающе». Это было бы смешно, если не было бы так грустно. Этот человек каждую ночь слышит хриплый смех ненависти ко всему на свете, в душе поселившейся и впившейся яростными длинными когтями, раздирая теплую плоть; чувствует позвоночником липкий страх за того, кого давно уже не видели до недавнего момента зеленые глаза — настоящего Баджи, его Эда; ощущает на подкорке сознания накатывающую очередную истерику и ебаные приступы: злости, ненависти, отчаяния и жалкого чувства, никому в этой жизни особо не нужного, — любви. Да, черт возьми, этой всепоглощающей и переламывающей кости и хрящи, раздавливающей сухожилия и обрывающей нервные окончания… слабости. У этой жертвы обстоятельств, Чифую Мацуно, горящие глаза и легкие, сводящиеся судорогой, только они выдают его нынешнее совсем отнюдь не стабильное состояние. И как бы не хотел он избавиться от бешеного пульса, дикого рваного стука в груди, где болезненно ноет кровяной кусок ненужного мяса, — не может. Хочется выжечь, стереть в порошок этот необходимый орган для жизни или хотя бы мнимого существования, раздавить, оставив на грязном асфальте этот фарш, состоящий из природной красной краски, называемой кровью. Он не может остановиться, дать слабину: тело своей жизнью живет уже или лучше сказать — существует?.. Не может не думать о том, что сам довёл себя до такого, что теперь статус предателя и убийцы — единственное, что ему светит, ведь на самом днище нет солнца, нет света, даже грёбаного фонарика нет. Там только всепоглощающая темнота и пустота, проникающая под кожу, будто иглой рвёт вены. Ничего не сделал, чтобы избежать пустого существования, бессильного отчаяния с горьким, солёным привкусом слёз, кровоточащего всё того же сердца, порванной в клочья души. Души. Черт возьми, он её продал, так и не вернув себе. Хотя, знаете — даром отдал, словно это ничего не значащая копейка, от которой ни горячо, ни холодно. Чифую слезает с коленей, не смотря в антрацитовые глаза, прячет свой стеклянный взгляд, отмахивается от теплых рук, хватающих его, чтобы успокоить, помочь, уберечь, а после несётся в ванную комнату, склоняясь над туалетом. Все его чувства выходят наружу. Все демоны выползают из своих укрытий, ему не сбежать. Его тошнит, страх обхватывает горло колючей проволокой, перетягивает и душит. Пронизывает невидимыми иглами и давит со всей силы. Киса стоит рядом, не зная, чем помочь. Что нужно сделать? Что необходимо тому сказать? Как спасти?..       — Убирайся. Если сейчас же не уйдешь, то сдохнешь в эту же секунду. Чифую цедит это не своим голосом, а будто из-под земли какое-то чудовище подает признаки дьявольского существования. Его рука начинает фантомно болеть — как в тот день, у него дежавю — костяшки, постоянно сбитые, жжёт, будто вновь порвалась кожа, ему мерещится, как она покрывается алыми струйками; дыхание — шумное, рваное, задыхающееся, заходящееся в режущем грудину кашле. Ему действительно невыносимо сейчас смотреть в эти родные глаза, в глубине которых когда-то всё-таки смогло затаиться некое разочарование и тупая, оглушающая жалость к такому ничтожеству, как он. Неужели это происходит снова?.. Вновь видит тот взгляд, что снится ему каждую ночь, мерещится и видится не в чужих людях — в собственном отражении. Вселенское разочарование, что его Чифую вот такой?.. Сломанный, неправильный, восстановлению не подлежащий. Шипастая жалость, смазанная отравляющим ядом и желчью, к нему. У лидера незримые рубцы по всему телу, появившиеся от ухода дорогих ему людей, от собственного эгоизма, от своего же безразличия. Был человек. И вот уже он… сломленный и никчемный, образец глупца и полнейшего идиота, что не доверил свои чувства и переживания хотя бы кому-то, не отдал в действительно, как оказалось на самом деле, надежные родные руки. Перегорел и сгорел заживо. Стал никем. Баджи никогда бы не принял его таким. Он ведь ушёл, оставил задыхаться своей любовью, давиться и безумно смеяться, разрезая тишину и заполняя сумасшествием пустоту внутри. Киса… он же примет его таким?..

«степень разъёбанности достигла седьмого порога из девяти…»

Чифую больше ничего не чувствует, в голове ничто не вопит грёбаной сиреной об опасности, в сердце не ёкает от старой-доброй любви, что проросла внутри шипастым плющом, обвивая внутренности, сжимая глотку. Дышится немного легче, ведь киса не ушёл, это жалкое подобие его Баджи будет всю жизнь рядом, пока Чифую будет ему это позволять. Он ненавидит его так же сильно, как и свое мерзкое чудовище. Не настоящий ублюдок. Искусственный. Так зачем Чифую будет отдавать тому свою любовь, если это совсем другой человек со внешностью его любимого? Это не второй шанс, это его псалмокатара; девять кругов ада; расплата за всё содеянное; божий суд; наказание. Называйте как хотите, смысл не изменится. Мысли не путаются клубком, чувства не натягиваются гитарными струнами, свинец покидает тело, но то и невесомым не становится. Всё так просто?.. Чифую, ты принял решение?..

«держать в неведении и ломать…»