не жди его, киса.

«опустошён подобно океану…»

«…просто позволь мне разлюбить тебя…» — пять слов повторяются в голове чертовой мантрой, проникая под кожу, отравляя разум. Чифую говорит это спокойным голосом, но Баджи чувствует себя жертвой линчи. Каждое слово будто срезало — не с тела, с души — кусочек плоти, заставляя молча вспоминать некоторые обрывки прошлого, не связанные друг с другом. Улыбки забытых друзей и их смех, странные подколы и шутки из детства, лица, неизвестно кому принадлежащие, места, непонятное значение имеющие, обрывки фраз, им же сказанных. Кейсуке мысленно делал шаг вперед и врезался в чистую, как оголенный нерв, правду — есть ли смысл всё вспоминать?.. Он не знает, хочет ли помнить что-то из того времени, если Чифую так реагирует на их прошлое, желая стереть себе память. Но то, что просит лидер… Это никак Баджи не устраивает. «…черт возьми, нет…» — и это вышло слишком хрипло, затравленно. Мог стерпеть всё — физическую или душевную боль, унижения и оскорбления, побои и издевательства, стыдливый позор и безжалостное растаптывание собственных чувств. Но только не это. Чифую повторял это, как заезженная пластинка, скандируя и превращая в собственную тихую молитву, что должна была помочь, вывести на верный путь, указать дорогу, сберечь и сохранить то, что от него осталось. На месте солнечного сплетения неимоверно жгло, выжигало чувства своей же болью. Чифую в ту ночь — когда случился срыв — просидел до самого утра в ванной комнате, не выходя наружу, не смотря в антрацитовые глаза, будто боясь их словно гнева Божьего, не мог себя пересилить и попросить о помощи, давным-давно нужной и необходимой. Баджи не уходил, сидел, прижавшись с другой стороны к двери, слушал его шептание и мольбу, чтобы всё прекратилось, чтобы всё наконец-то закончилось. Чифую никто не слышал, кроме него. Баджи тогда — на свой страх и риск — зашёл в ванную комнату, обнаружив полностью опустошённого Чифую, прислонившегося к стене спиной и прижимающего худые колени к груди, в них же уткнувшись. И это тот красивый, невероятный, потрясающий человек, забравший его из того ужасного места и буквально вырвавший его, Кейсуке, из грязных лап какого-то Казуторы?.. Баджи бы усмехнулся, ведь сейчас перед ним нет того лидера, не обделенного какой-то только ему присущей красотой и изяществом, на нём нет излюбленного красного костюма и сияющей цепи на шее из белого золота, мерцающей на свету и в полумраке, нет множества колец на длинных аристократичных пальцах, даже запах ментоловых сигарет выветрился, почти не ощущаем даже чутким обонянием. Тот образ раскололся на две части, следом — упал и разбился на тысячи осколков. Чифую сломлен, Баджи пытается его спасти, склеить, вернуть в прежнее состояние, хотя знает — нереально, практически, невозможно. Баджи не смеётся, не усмехается, не улыбается. Что-то внутри падает с громким грохотом вниз, царапая органы, заставляет тело кровоточить. Баджи так же больно, как и Чифую.

Они же привыкли делить всё напополам.

Баджи хочет, чтобы Чифую засиял, как создание сверхновой в космосе. Сиял для него одного. Кейсуке не смеялся, зашёл в ванную комнату и безапелляционно поднял на руки несопротивляющееся обмякшее тело, следом — направился в сторону белоснежной кровати. Баджи, крепко удерживая лидера на руках, посадил его на постель и сел сам, а после — мысленно заколол себя за эгоизм — всё-таки перетащил на собственные колени Чифую. Прижал к себе, словно баюкая маленького расплакавшегося ребенка. И в этом жесте столько нежности и ничем неприкрытой заботы, что можно помереть от концентрации искренней привязанности. Чифую не видит этого, не хочет замечать. В его голове на повторе крутится мысль: «это не Баджи, кто-то другой». Тот, кто должен страдать и мучиться за то, что отобрал его настоящего парня, любовь всей его грёбаной жизни. Чифую Мацуно до конца свихнулся. Баджи же просто пытается оградить его от всего остального мира, защитить от чужаков, от тех злых демонов, постоянно ядовито шепчущих тому днями и ночами, кошмаров, пожирающих всё светлое, оставляя за собой только пустоту, страх и бесцветность, укрыть от смерча, созданного самим Чифую. Боже, Баджи очень сильно хочет его спасти. А сам каждый раз зажмуривался, слушая тихий умоляющий шёпот, медленно осознавая смысл поступка Кейсуке Баджи, найденного под мостом смертников. Все в организации его звали — первые месяцы — самоубийцей или простым «мотыльком», когда узнали где и кто его подобрал. В какой-то степени киса всё понимает. Чувства смешались в огромный режущий ком с острыми, как бритва, лезвиями внутри, он засел в груди, норовя разорвать её напополам. Наверное, ему так было легче, лучше — освободиться разом, не гореть в бесконечной агонии, сходя с ума от поступка Чифую, раствориться и не приносить ещё больше боли и разочарования своей душе. Тем Баджи двигало то самое черное, засасывающее в бездну отчаяние. В таком темпе прошла целая неделя. Баджи не узнавал в этом теле своего лидера: вместо выточенного лица, словно мраморная скульптура, появились тени врезавшихся в память черт на заострившемся мертвенно-бледном лице; призрак той красивой улыбки-оскала, всегда готовой перегрызть глотку, заменили бескровные истончившиеся губы, отблеск хитрых зелёных глаз, пронзающих словно тысячи лезвий, замененный застывшим стеклянным взглядом. Чифую не ел. Пытался спать, но не мог. Было поистине страшно. Страшно невъебически просто закрыть глаза и окунуться в темноту, будто пожирающую его самого, поглощающую всё вокруг. И только присутствие кисы его успокаивало, заставляло сердце выравнивать свой ритм, не гнаться с кроличьей скоростью, стать спокойным, умиротворенным. Баджи позволял себя использовать. Да, чёрт возьми, он чувствовал себя использованным, но нужным и необходимым для жизни. Киса всё разрешал: доверчиво кивал и подходил ближе, несмотря на скребущий внутренний страх; не противился, когда стоило ему оказаться на расстоянии вытянутой руки, и его тут же тянули за плечо ближе, хватали ногами за талию и, вздернув голову за подбородок, грубо целовали; прикрывал глаза и терялся в острых ощущениях с привкусом опасности и безумия, шаткого равновесия; чувствовал его ненасытные губы, накрывающие и посасывающие нагло нижнюю губу, безапелляционно врывающиеся в личное пространство языком, оглаживающим нежное небо и сплетающимся с чужим в их любимом танце; позволял Чифую обхватывать его и руками, и ногами, лишая возможности сопротивляться и идти против несломленной воли; сам тянулся ещё ближе, чтобы ни миллиметра расстояния, руками хватался за чужую майку, оголяющую красивые тонкие ключицы, изящные и желанные — совершенное искусство, безнадежно пытался спастись от нахлынувших знакомых до боли в ребрах чувств; тех, что выбиты на подкорке разума тёмными чернилами, нестираемыми ни временем, ни обстоятельствами, ни людьми. Чифую потрясающе целуется — грех не признать. От этого кружится голова, забываются все мысли — нужные и нет. Баджи тоже не отставал — кусал любимую мочку и слегка тянул её, шаловливо внутри рта проводя по контуру мокрым языком. Чифую прикрывал глаза и тонул в блаженной эйфории. Он будто вновь вернулся в прошлое, когда спал с Баджи только ради секса, ощущений и удовольствий. Без чувств, как он думал, хотя сам сможет себе признаться — безбожно врал. Себе и ему. Наслаждения переходили с легких касаний мочки, будто трепетание красивой разноцветной бабочки, к горячим поцелуям и страстным прикосновениям, шарящим по обнаженному телу ладоням, громким гортанным стонам и грубым укусам, оставляющим распускающиеся фиолетовые цветы на бледной коже. Чифую чувствовал остроту клыков на ключицах, с жаром распыляющееся дыхание и чужие-родные руки на собственной пояснице — его вело не по-детски, снося крышу к хренам собачьим от накатывающего удовольствия. Ему уютно вот так — в чужих-родных объятьях, с горячим дыханием, опаляющим его кожу, с грубыми укусами и извиняющимися поцелуями за несдержанность и импульсивность, с хитрым прищуром и легкой улыбкой на красивых, опьяняющих губах. Это замораживало растущую степень разъебанности на какое-то время. Почти лечило. Баджи брал его грубо, но чертовски сексуально — Чифую это в нём и нравится. Кейске руководят животные инстинкты и грешные желания, он охотно поддаётся им, но всегда остается всё таким же человеком, скрывающим свою заботу за грубыми словами, ворчанием и упреками, за дерзкими хлёсткими шлепками по мягкой чужой попе и нежными успокаивающими поглаживаниями покрасневшей кожи, за резкими, ненасытными укусами и тут же извиняющимся юрким языком. Баджи заполнял ту отвратительную пустоту внутри Чифую собой — телом, заботой, лаской, словами, опорой, защитой. Разрешал ему использовать и себе быть использованным. Больно? Ни капли. Киса ни черта не чувствует — ни унижения, ни смятения, ни странной удушающей петли вокруг собственной глотки. Ему нормально, ему сойдёт. Баджи брал его на всех поверхностях, что есть в организации, было плевать на других — те разбегались подобно трусливым мышам в разные стороны, как только в поле зрения появлялся лидер. Но вот боялись они теперь не только Чифую. А Кейсуке нет дела до таких пешек. Его глаза всегда смотрят только на Чифую Мацуно. Баджи вело. Бесповоротно и безвозвратно. Его возбуждал любой Чифую: злой, когда его псы не выполняли серьезные поручения, например: устранить одну выскочку, посмевшую наехать на Такаши, когда Хаккая рядом не оказалось; немного нервный и взвинченный, когда сам же отправлял каждый раз к тем уебкам свою ручную кису, приказав убить и выкинуть трупы, чтобы ни один голодный пёс не нашёл их; облегченный, когда Баджи и бровью не повёл, выполнил всё, что было приказано лидером, показывал организации образ полностью выдрессированного чудовища; рассерженный и попусту ворчащий, когда промывал некоторые раны и ссадины Кейсуке, коря его за неосторожность; пустой со стеклянным взглядом, Баджи всегда хочется его защищать, даже если опасностью будет он сам; распалившийся и возбужденный; стоящий в коленно-локтевой и громко и протяжно стонущий, почти скулящий. Баджи слишком сильно к нему привязался. А Чифую этим пользовался. Лидер будил его по-разному, но всегда ярко, страстно, грешно. Баджи помнил: как красиво сочетались голые и возбужденные до чёрных точек перед глазами их тела, слишком отличающиеся друг от друга; приоткрытые губы, припухшие и влажные — блядские, невыносимые; расширенные зрачки, поглотившие радужку; разметавшиеся золотистые волосы, выбеленные солнцем; горящие в смущении и в блаженстве алые щеки; помутненный, плывущий взгляд, затуманенный похотью и желанием присвоить и пометить своё; тяжело вздымающаяся грудь, из-за свойственной отдышки; возбужденно вставшие розовые соски; красивая блестящая кожа в утреннем полумраке с расцветающими на ней ало-фиолетовыми засосами; аппетитные мягонькие бедра, которые Баджи бесстыдно кусал, нежно ласкал, бесстрашно целовал и своевольно метил; подрагивающие в истоме сладкие покрасневшие от хлестких шлепков округлости; как Чифую тогда перевернул их с Кейсуке так, чтобы собственная голая попа оказалась у кисы перед лицом; как тот подбородком упирался в чужие сильные бедра, потому что руки не держали, а тело полыхало и млело от нежно-грубых ласк, от кисло-сладкого наслаждения; как сам Баджи обжигал горячим дыханием кожу у растянутой мокрой дырочки; как сам говорил лидеру, что у него такая аппетитная задница, принадлежащая только ему одному, что его это блядски заводит; как Чифую медлил, будто не зная, как подступиться к горячему, набухшему от прилившей крови члену — хотя столько раз это проделывал с Баджи, что уже не сосчитать; как чувствовал всем телом — Чифую довольно закатывал глаза от весомо упирающейся чужой головки в свою щеку; как медленно и осторожно пробовал её на язык; как мурчал от солоноватого вкуса и тут же громко ахал, когда Баджи легонько дул, следом — касался ртом раскрытого входа, губами лаская бархатные складочки; как Чифую стонал и рычал, приказывая не останавливаться, попой подавался назад и терялся в ощущениях, когда чужой язык возвращался на место и вылизывал сладкие округлости; как Чифую закатывал глаза, вбирая чужой член в рот, опускаясь сначала медленно, а потом нарастающе, копируя темп движений языка Баджи, ласкающего его розовую дырочку; Кейсуке знал, что тому нравится грязное, пошлое, грешное — ладонями разводил мягкие половинки в стороны, проникал кончиком языка внутрь вновь и вновь, доводил до исступления, до охов и ахов, до блядских стонов; помнит, как и сам стонал, когда лидер мазал своими чертовыми опухшими от поцелуев губами по головке, обводил языком каждую вздутую вену; как платил тем же — своим скользил по теплым стенкам, проникая всё глубже, издавал довольное урчание одичавшего кота. Баджи помнит, что тогда Чифую потерялся в ощущениях. Его простреливало сладкой судорогой, из-за которой он резко сел на чужое лицо, едва на бедрах удержав собственное тело. Водил по напряженному члену Кея рукой, повторяя действия языка Баджи, чувствуя крепкую хватку на своих мягких бедрах, удерживающую его от посторонних движений, скулил и стонал, извиваясь, рычал, понижая голос, просил и умолял не останавливаться, телом чувствовал такую родную ухмылку, а в голове всплывали картинки ярких воспоминаний — в прошлом Баджи тоже любил баловать Чифую риммингом, твердя как заведенный, что любимая их поза — шестьдесят девять. У Мацуно от нахлынувших забытых чувств собирались на ресницах слёзы, по лбу скатывались крупные капли пота. Он ёрзал, получая сразу же хлесткий шлепок и ощущая остроту клыков, впившихся в собственную мягкую ягодицу. Оргазм накрывал ярко — до счастливых солёных дорожек, скользящих по покрасневшим щекам, до чётко выраженной эйфории, прошедшей сквозь тело электрическим разрядом, до блаженной судороги в бедрах, до немого стона, до бешено трясущегося тела, до яркого космоса перед глазами. Засыпали тоже вместе. Баджи не уходил, оставался даже без просьб самого Чифую. Чувствовал его состояние на ментальном уровне. Обнимал, укрывал от всех, спасал от кошмаров и собственных жрущих мыслей. «…почему-то, слушая биение твоего сердца и засыпая рядом с тобой… — тихо шептал Чифую в район родных острых ключиц, — …я не вижу тех кошмаров, что снятся мне каждую ночь.» И Баджи услышал его. Не уходил, не допускал и мысли о подобном. Он тоже не видел кошмаров по ночам, сразу же успокаиваясь, когда ощущал давно забытое тепло родного тела под боком или в своих объятьях, нерушимых, непробиваемых. Более того — вспоминания постепенно возвращались, но только в присутствии лидера. Баджи молчал, ничего не рассказывая. Чифую чувствовал приближение неизбежного.

«останься со мной ещё ненадолго, ты так мне нужен…»

⌐╦╦═─

«then. may»

Чифую безумец. Баджи это понял ещё тогда, когда впервые увидел его живые, но медленно стекленеющие глаза. Лидер до смеха абсурден, но сексуален. И он этим, черт возьми, научился пользоваться. Кейсуке не сможет ему отказать, даже если это будет пуля меж глаз, нож, застрявший в спине, или передоз от героина — на всё согласен. И это ненормально, киса это понимает. Слепо верить и доверять безумцу равносильно играть в русскую рулетку. Сдохнешь или нет — на всё воля, увы, не Божья, а этого свихнувшегося лидера. Баджи не знает, как стоило бы реагировать на резкую грубость Чифую, когда тот, неожиданно взбесившись, чуть не избил его до полусмерти, приказывая молчать и не дергаться. Кейсуке подчинился — не издал ни звука. Не знает, как реагировать и на сладкую нежность в каждом жесте, действии и слове, когда лидеру захотелось какой-то странно-спонтанной романтики. Ясно было одно — Чифую очень сильно нуждался в Баджи, этого не изменить ничем. Вот и сейчас Чифую захотелось сходить в торговый центр, чтобы… Развлечься. Мацуно помнит тот день, когда они с Эдом проходили мимо витрин, и он заметил красивый красный костюм, который сразу же бросился в глаза среди этих черно-белых пустышек. Баджи сразу же остановился и перевёл свой хитрый взгляд с Чифую на костюм и обратно, замыслил явно недоброе. И в ту же ночь, после страстного секса и яркого, пёстрого оргазма, Баджи шептал тихо куда-то в висок, признаваясь своему заместителю, что Чифую выглядел бы в этом костюме цвета багряной крови слишком потрясающе и изящно, неповторимо и уникально. Искусство в чистом виде без капли примесей. Ебительным и сексапильным. Хотелось ему угождать и показывать себя с разных сторон, чтобы Баджи не смотрел ни на кого вокруг, только на него одного; чтобы смотрел так, как на парное мясо, будто оголодавший пёс взглядом скользит по этому обнажённому телу и мысленно уже жрёт, обгладывая косточки; чтобы продолжал смеяться своим бархатным, немного хриплым смехом с его шуток; чтобы видел в нём всё то же своё прекрасное искусство, не данное никому, кроме него одного; чтобы ни дня прожить не мог без страстных прикосновений и жарких поцелуев; чтобы каждый вечер проходил в его объятьях, вдыхая любимый, до жути родной запах; чтобы рука в руке и глаза в глаза; чтобы губы на чужих губах; чтобы всё так же голодно, исступленно и грешно; чтобы было мокро, долго и сладко; чтобы губы вязли в губах; чтобы от этого звука сердце заходилось быстрой дробью, билось тройными рывками; чтобы руки всегда сами невольно и неосознанно тянулись погладить — шею, предплечье, плечо, грудь, спускаясь и пересчитывая в тысячный раз ребра, талию, бедро, затем — настойчиво и по-хозяйски сжимали; чтобы без стыда, без страха, без ошибок; чтобы не было и шанса ошибиться; чтобы Баджи никогда себе не позволил стать гребаным воплощением всех страхов Чифую; чтобы разрушил все рамки, стёр все границы, сломал все возведенные стены; чтобы остался тогда, когда все ушли. Чифую помнит каждый момент, проведённый с Эдом и проведённый с кисой. И хочет забыть каждый проведённый без него. Горькие слёзы, ядовитую боль, шитое-перешитое нутро, исполосованное сердце, даром отданную душу — чтобы всё это забрала с собой память, не прощаясь, покинула его, оставила и дала шанс всё забыть, начать с нуля. Он слишком поздно понял: их объятья — не ошибка, их прикосновения — не ошибка, их страсть — не ошибка, их поцелуи — не ошибка, их жадность, любопытство, взаимное неудержимое желание, азарт и адреналин, похоть и влечение, их чувства — всё правильно. Их любовь никогда не была ни мимолётной, внезапно вспыхнувшей — да, но не потухающей со временем, ни обычным влечением подростков, ни юношеским максимализмом. Она реальная, настоящая, да, черт возьми, порочная и грешная, со своими демонами, заебами и проёбами, недопониманием, но обоюдной заботой. Но не ошибочная. Так и должно было быть. С самого начала всё было правильным. Ошибочен был только страх Чифую открыться и попросить помощи у тех, кто его действительно любил. Чифую давно не верит в Бога, не молится ему и не вымаливает ни прощения, ни счастья, ни светлого будущего. Не у него стоит это просить — у семьи своей потерянной. Он с небом разговаривает, где остались родные люди, любимые и незаменимые никем и ничем. Ушедшие из-за его эгоизма и болезни. Чифую отмирает, когда чувствует тёплую руку у себя на щеке, стирающую горькие солёные слёзы, отворачивается и фыркает, прячет взгляд, но от Баджи ведь не сбежать. Он — всевидящее око, иногда начинающее барахлить. Они направляются в этот до задницы дорогой торговый центр, практически, не смотря по сторонам — Кейсуке никакие шмотки не интересуют, ему без разницы, а Чифую пришёл сюда повеселиться. Вспомнить те прекрасные моменты, когда они с Баджи закрывались в примерочной и с пошлым хлюпаньем отсасывали друг другу, закатывая в блаженстве глаза и едва сдерживали вырывающиеся из пухлых губ стоны. Незаменимые моменты.       — Знаешь… — впервые за всё время подает голос Чифую, обращая на себя чужое внимание, — почему я так люблю красные костюмы? — лидер показывает рукой на свою одежду, приподнимая бровь и ожидая реакции зависшего на его открытых ключицах парня.       — Мгх…       — Несколько лет назад… — Чифую запнулся об свою же мысль, но всё же продолжил, — ты был капитаном первого отряда, а я… — кем ты был ему, Чифую?.. всем миром? Вселенной? Первой и единственной любовью? Кем, черт возьми, ты был?! — твоим заместителем. Мы шли после очередной стычки нашей банды с другой, оба уставшие и немного помятые, но живые и дышащие, даже я б сказал… придурошно-счастливые. Мы… жили в одном доме, ты на втором этаже, а я — на четвертом, хотя до первого знакомства даже понятия не имели, кто наши соседи. — эти тёплые воспоминания отдаются сладко-колючей тоской, — Почти уже дошли, но оба остановились около одной из витрин, не ебу как в нашем районе ещё сохранился этот дохуя дорогой — для нас — магазин с одеждой, но это и неважно было. Увидели тогда манекен, одетый в захудалый красный костюм, мне-то было всё равно — яркие шмотки были не моего типа, не привык я тогда к ним. Денег ни у кого не было. Но тебе он понравился, не знаю, подъебал ты тогда или нет, но сказал, что хотел бы увидеть меня в красивом и до хрена дорогом красном костюме с цепью на шее, чтоб не подделка какая-нибудь, а чтоб если зубами проверить — их же и сломать… Чифую прикрывает глаза и сглатывает, собираясь с духом. Слова застревают где-то в глотке.       — Было тяжелое время — за душой ни у тебя, ни у меня ни гроша. Но ты никогда не жаловался, мечтал — да, говорил всякую херню, что будешь охуенным бизнесменом, а сам обычные примеры из математики решить не мог… Я хотел подарить тебе всё то, чего мы были лишены. Я проебался, киса, очень жестко проебался. Баджи не знает, как реагировать. Чифую никогда не рассказывал ничего из их прошлой жизни. И эти воспоминания… они медленно возвращаются, и Кейсуке вновь ощущает то нежное чувство, проросшее глубоко в груди к тому Чифую, настоящему и живому, радующемуся новой драке, пьяным посиделкам с друзьями, дождю, потому что любил его больше, чем солнце, облака и тучи, новому ножу, спизженному у какого-то пьяного алкаша, гречневой лапше, поделенной на две равные порции, напополам, потому что по-другому у них с Баджи не бывало. Другим отдать — нет, ни в коем случае. Кейсуке медленно возвращает себе свою память, свою драгоценность. Воспоминания о тех, кого называл всю жизнь сокровищем. Понимает, что в конце концов сделает только хуже. Будет больно. Чифую и себе самому. Но вновь молчит, не даёт себе сказать это вслух.       — Каким я был?..       — Кейсуке Баджи. Эдом. И этим всё сказано. Таких больше нет нигде. Бегай по всему миру ищи — не найдёшь. Говорить об Эде тяжело, выйдет затравленно и жалко, загнанно и измученно. Безысходно. Чифую не готов говорить о нём, как об ушедшем человеке, будто его Баджи умер, словно его больше нет. Его любимый никогда не поделится с ним этой чертовой лапшой, никогда не улыбнется привычной ухмылкой, похожей на оскал, не подъёбет, заходясь в заразительном смехе, никогда не скажет ему, что будет ждать выздоровления Чифую столько, сколько потребуется. Не признается в тысячный раз в любви, не докажет это делом. Ведь красивые речи — не его тема. Они ещё долго ходили по торговому центру, ни к чему не присматриваясь, но всё же Чифую заметил очень похожий бомбер на тот, что они носили несколько лет назад. Черный с золотой надписью. Лидер без слов заставил кису примерить и показаться, покрасоваться, словно тот стал новоиспеченной моделью, ровно вышагивающей по подиуму, а после купил её, не спросив цены. У Чифую была мысль затащить его в примерочную, но… Нет. Те счастливые моменты не должны перекрываться другими, он будет их беречь и вспоминать одинокими ночами, заходясь в безудержном немом плаче, переходящем в безумный, такой же немой крик о помощи. Ближе к позднему вечеру они вернулись в организацию, встретив по пути Такаши и Хаккая, поздоровались и направились в комнату к лидеру. Баджи заметил этот странный взгляд на себе, блуждающий и выискивающий знакомый вайб прежнего Эда, но значения не придал, мало ли что тому взбрело в голову. А когда Чифую наконец-то уснул, находясь в тёплых крепких объятьях, Кейске так и не смог расслабиться. В голове мелькали те многочисленный драки с разными бандами — Мёбиусом, Вальхаллой, Черными драконами и Поднебесьем — Тендзику. И все эмоции испытываемые в те моменты накрывали удушающим одеялом, заставляя переживать это всё по-новому. Его тело натянулось напряжённой струной гитары, руки покалывало, будто хотелось ударить и размазать кого-нибудь по шершавой стене, глаза горели невыносимой спонтанной злостью. Единственное, что было необходимо для восстановления шаткого равновесия, — пойти проветриться, подышать чистым весенним воздухом, вдохнуть сильно и глубоко, выдохнуть — так же. Кейсуке не знал, куда ему пойти, но ноги сами привели хозяина в то священное место — к ржавым качелям и треклятому, наполовину спиленному дереву. Только к незваным гостям Баджи не был готов.       — Привет, Баджи…       — Давно не виделись, старый друг… Перед ним стояли Мицуя и те два выросших мальчика со старой фотографии.

«ночь лишь наступила, Баджи…»