Ничего нового

— «Эрмитаж» в переводе с французского означает «место для уединения». Екатерина Великая приходила сюда, чтобы отдыхать от государственных дел, здесь она принимала самых почетных гостей, — голос гида улетал к высокому потолку в лепнину, позолоту, барельефы. — Вот! Приеду домой, заставлю Трейгера пристройку зафигачить на даче, — шепнула Катя. — Буду там уединяться с тобой, Гордина, и бухать, бухать. — Тссс, — Марина приложила палец к губам, — это слово нельзя сейчас произносить даже в мыслях. У детей наших от культурного перенасыщения к нему повышенная восприимчивость. — Посмотри, как они изнемогают, — Катя саркастично усмехнулась, — а мы еще только в начале пути. Окинув взглядом уныло бредущую за бодрым мужичком-экскурсоводом толпу одиннадцатиклассников, Марина инстинктивно отыскала в ней светлую джинсовую рубашку и маленький красный рюкзак со значками. Заславская внимала гиду с видом пай-девочки, волосы ее были аккуратно собраны в конский хвост, а на лице почти не было косметики. За зиму она похудела, вытянулась, стала будто вся состоять из острых углов и ломаных линий. «Ты ешь вообще?» — спросила как-то Марина, упираясь взглядом в торчащие из-под блузки ключицы. «Не бойся, это не анорексия, — усмехнулась Заславская. — Просто расту». Общались они теперь реже — с февраля началась интенсивная подготовка к выпускным экзаменам, и Лилино расписание трещало по швам от назначаемых предметниками дополнительных. Но все же она приходила на переменах, курила, чаще молча, иногда они разговаривали о каких-то малозначительных вещах, без всякого подтекста. Никакого флирта, никаких намеков, никаких нечаянных прикосновений — все было так, как Марина хотела. И все было не так. Группа остановилась перед Данаей, надежно спрятанной за бронированным стеклом. Пока экскурсовод в душераздирающих подробностях вещал о трагичном инциденте с психом, плеснувшим в картину кислотой, Марина вспоминала, как когда-то десятилетней стояла на этом же месте с родителями и, изнывая от скуки, ждала, когда уже наконец можно будет пойти есть мороженое. Зато в шестнадцать, бродя по этим же залам, она со жгучим любопытством рассматривала мраморные тела обнаженных женщин, еще не понимая, отчего ее влечет именно к ним, а не к атлетам с фиговыми листиками. — Нравится? — Лиля как-то незаметно оказалась рядом. — Ну так, — Марина пожала плечами, — без восторга. Думаю, если бы не история с маньяком, большинство посетителей проходили бы мимо. Можно сказать, он ее пропиарил. А тебе как? — Не очень. Все эти старые картины наводят тоску, — невесело улыбнувшись, Лиля поправила лямку рюкзака. — Потом на Невский? Она будто хотела сказать еще что-то, но в последний момент передумала. Спотыкаясь взглядом о табличку «Руками не трогать», Марина ответила нарочито непринужденным тоном: — Мы с Екатериной Александровной едем встречаться с ее институтской подругой. На пару часов. А вы пока с Аленой Борисовной погуляете, — Марина кивнула в сторону молоденькой преподавательницы русского, которая, стоя в нескольких метрах от них, разглядывала Данаю с одухотворенным лицом эстета, наслаждающегося прекрасным. — Понятно, — равнодушно обронила Лиля, — надеюсь, хорошо оторветесь. Она резко отошла и, обняв Никонову за талию, улыбаясь, что-то зашептала ей на ухо, указывая на огромное полотно с вакханалией голых амуров, женщин и сатиров. — Павлоцкая написала, к четырем будет на Восстания, — не обращая внимания на укоризненные физиономии смотрительниц, Катя победно взмахнула пискнувшим телефоном. — Слушай, тебе не кажется, что наш гид чересчур старается? У моих уже лица, как у этого, — она ткнула пальцем в изображение святого Себастьяна. — Кстати, ты заметила? Он тут самый популярный. Уже вторая картина с этими стрелами. — Эммм, это Тициан, а то был Перуджино, что ли, — Марина наморщила лоб, — не знаю… ну, намекни ему, чтоб закруглялся. Хотя как-то неловко перед человеком. — Гордина, ты дурочка? Он будет счастлив. За три часа все равно уже уплачено, какая ему разница. И он по-любому нас дремучими провинциалами считает. — Значит, не будем ломать его стереотипы, — Марина кивнула в сторону опять начавшего движение экскурсовода. — Давай, пока он в режиме пробежки. Несмотря на свою подмоченную дождями репутацию и на то, что на календаре был март, Питер встречал их солнечной погодой. Даже ветер, безжалостно трепавший волосы утром по дороге в Эрмитаж, утих, напоминая о себе лишь редкими ласковыми дуновениями. — Дорогие дети, — Катя, метр с кепкой ростом, смотрелась очень комично на фоне окруживших ее высоченных старшеклассников, — сейчас вы с Аленой Борисовной ор-га-ни-зо-ван-но отправитесь на пешеходную прогулку по главному проспекту этого замечательного города. Ключевое слово здесь «организованно». Ясно? Все закивали, и Трейгер продолжила: — У вас будет свободное время, чтобы купить мамам сувениры и поесть пиццу. Не застревайте там в Пассаже и бутиках и не пытайтесь скупить все, что видите. У нас все то же самое в полтора раза дешевле. — А на корабликах мы когда будем кататься? — пробасил Макаров. — Ути-пути, Лёшенька, — Катя сложила губы бантиком. — Кораблики послезавтра. Дотерпишь? Одиннадцатиклассники загоготали, и Макаров громче всех. Марина покосилась на Заславскую: та не улыбаясь, со скучающим видом разглядывала фасад Зимнего. *** С Людой Павлоцкой договорились встретиться сразу в ресторане. Благодаря Катиным рассказам, Марина уже была с ней заочно знакома и знала все перипетии головокружительного романа Павлоцкой с женатым бизнесменом. Бурная история любви соответствовала всем канонам мелодрамы и состояла из бесконечных страданий, разрывов, примирений и конечно же козней суки-жены, никак не желающей понять, что ее муж имеет право на счастье. После растянувшейся на годы нервотрепки Людке удалось выцарапать этого поца, как выражалась Катя, из удушающих супружеских объятий, и наконец отвоевать статус «жены номер два». Опоздавшая на полчаса Павлоцкая, подлетев к Кате с радостным визгом, обрушила на нее суматошные поцелуи. Длинные ноги, тонкую талию и натуральную высокую грудь Марина оценила на пятерку, отметив неяркий макияж. Видимо, по какому-то негласному правилу коренная петербурженка должна была выглядеть интеллигентно-блеклой. Поздоровавшись с Мариной, Павлоцкая сразу окликнула официанта и потребовала воды «Бонаква» с лимоном. Меню она отодвинула в сторону, не раскрывая, и объявила, что здесь надо непременно заказывать только «божественного» копченого угря и домашнее белое вино. После первого же бокала Люда сообщила, что собирается напиться, так как жизнь — дерьмо и у нее депрессия. Главной в списке причин числилась дочь мужа с несомненно бесящим именем Женевьева. Присутствующие единодушно поддержали: уже за одно только имя можно было придушить. — Когда она приезжает, я схожу с ума. Шляется по дому с кислой рожей, а-ля жертва, травмированная разводом родителей. А у Кирилла гипертрофированное чувство вины. «Мерс» купил ей на день рождения. Меня она, конечно, в упор не видит… — Люда усмехнулась, — зато с папой вся такая приторно-ласковая, аж тошнит. — Людмила! — Катя сурово посмотрела на нее. — Забей на эту сучку. Ты получила мужчину своей мечты, и это главное. После стольких суровых испытаний! Вспомни, как ты пряталась от его жены в подвале со свиными окороками. — Дааа, — Люда рассмеялась, — ты Марине рассказывала? Марина кивнула: — Когда вы были у него на даче, и жена неожиданно приехала, потому что у нее отменили рейс на Кипр. — Такая романтика, — Люда мечтательно вздохнула и налила всем еще, — только вот, девочки, пиздец в том, что она проходит… — Не знаю, о чем ты тут говоришь, — Катя замахала руками, — у нас с Трейгером все как в первый день, я на него ору, он нудит. Ничего не прошло. — Может, я просто какая-то ненормальная? — задумчиво произнесла Павлоцкая. — Но когда Кира был женат, вообще не так все было. Может, мне адреналина не хватает… но все какое-то скучное теперь, и он… постарел, что ли. Короче, что в жизни, что в койке — сплошная предсказуемость. — Да брось, — сказала Катя возмущенно, даже не прожевав. — Ты вспомни, как он тебе на день рождения розы слал! Каждый час огромные букеты, мама твоя еще к соседям за ведрами ходила. А как вы с ним ночью полетели в Амстердам, кофешопиться. Вспомни! — Ой, да ладно, нет больше ничего этого, — Люда откинулась на спинку стула, — мы щас как два пенсионера. — По вечерам новости по телику зырим. Вернее, он под них спит, а я любовные романы читаю. Походу, до Донцовой скоро опущусь. — Боже, это идиллия, — Катя подняла бокал, — ты с жиру бесишься, Павлоцкая. Иди в школу поработай. Маринин телефон как раз в этот момент гневно затрясся. На экране зажглось тревожащее «Алёна филолог». Роуминг стоил дофига, значит, определенно что-то случилось. Маринины опасения подтвердились, как только она ответила на звонок. Дрожащим от волнения голосом Алёна Борисовна сообщила о том, что, как и договаривались, она отпустила детей в вольное плавание по Невскому, назначив сбор через час у Казанского. Вернулись все, кроме Заславской. Опоздавшая на двадцать минут Никонова сообщила, что Лиля сказала ее не ждать. — Что мне делать, Марина? Они торчали в баре на Думской. Но не факт, что она уже не ушла оттуда. — Никонова сообщила название бара? — Марина встретилась взглядом с вопросительно хмурящейся Катей и губами сартикулировала «пиздец». — «Фидель». Вы с Екатериной Александровной поедете туда? — Да. Веди всех в гостиницу, пусть сидят по номерам. Мы скоро будем, не переживай. Все нормально. Сейчас найдем ее и привезем. Она опустила телефон в сумку и встала: — Заславская застряла в каком-то «Фиделе», на Думской, Алёна с ума сходит. — Ничего нового, — Катя допила бокал до дна, — с ней всегда все не слава богу. Но виновата только ты… — Прошу тебя, — взмолилась Марина, — давай ты сейчас не будешь читать мне лекции. И вообще, тебе не обязательно ехать, я сама ее найду. Вы столько не виделись, — она обратилась к Люде: — Извини, пожалуйста, что так вышло. — Девочки, вы что?! Это же приключение! — глаза Павлоцкой загорелись азартным блеском. — Я с вами поеду! И я, кстати, знаю, где этот «Фидель», такой себе колоритный гадюшник для люмпенов, но атмосферненько. В такси Катя продолжила брюзжать: — Мы не доели и не допили. Я никогда не прощу твоей Заславской, что осталась без десерта, учти. И тебе не прощу. Люд, представь себе, эта нахалка малолетняя из нее веревки вьет. Творит что хочет… — Прекрати, ничего особенного она не творит… — Марина досадливо поморщилась. — Ну конечно! У меня пальцев на руках не хватит. Носишься с ней как дурень с писаной торбой. Ах, Лиля, ах, она талантливая, ах у нее мама сука и папа козёл. Таксист, пожилой мужчина в кожаной кепке, укоризненно крякнул и покачал головой. — Извините, — Катя понизила голос до заговорщицкого тона:  — У моей Севастьяновой вообще матери нет, а у Иванчука папа сидит, и что? У нас у всех проблем хватает. У меня вон, свекровь — энергетический вампир вообще… — она горестно вздохнула. — Кать, ну что ты хочешь, чтобы я тебе сказала? Это трудно объяснить. — Да все объяснимо, — Трейгер закатила глаза, — не делай из меня дуру. — Она наклонилась к Марине и едва слышно произнесла: — Будто я не вижу, как ты смотришь на нее. Марину прошиб холодный пот. — Обыкновенно я на нее смотрю, не говори ерунды, — она из принципа не стала переходить на шепот. — Моя ориентация в данном случае не имеет никакого значения, я отношусь к ней как к ребенку, — поставив ударение на последнем слове, тихо добавила: — И вообще, если ты помнишь, у меня есть Рита. — Главное, чтобы ты помнила, — усмехнулась Катя. — И о Рите, и о всяких мелочах типа того, что по школе могут пойти слухи. Ты с ней в подсобке своей торчишь часами, думаешь, только я это замечаю? — Да не торчу уже давно, — с раздражением сказала Марина, — сидели часами, потому что готовились к олимпиаде, и, конечно, ничего между нами нет, не было и не может быть. Теперь мне что, с ученицами индивидуально нельзя заниматься? А когда ты с Гайсинским до десяти вечера сидела, Аркаше надо было начать переживать? — Аркаше всегда надо переживать! — со зловещей улыбкой произнесла Катя. — И не переводи стрелки на всех учениц. Я знаю только одну, к которой ты неадекватно относишься… — Прошу прощения, — перебила Люда, — Марина, а ты что… ммм… тебе нравятся женщины? Ты только не подумай, я ничего против не имею. Просто мне всегда было интересно… — ее голос утонул во внезапно полившемся из колонок баритоне Магомаева. — О море! море, преданным скалам Ты ненадолго подаришь прибой… Марина развела руками и отвернулась к окну, с неприязнью глядя на пролетающие мимо дворцы и мосты — надменное великолепие города на Неве действовало на нее угнетающе. Еще перед поездкой она подспудно знала, что-то должно случиться. Нервы у нее за эти три месяца стали совсем ни к черту, еще и Рита подлила масла в огонь, вдруг предложив составить ей компанию. «У меня там есть знакомые девчонки из местной темы, остановлюсь у них, будем ночами тусить, когда ты своих недорослей спать уложишь». Марина возразила излишне резко: «С ума сошла? Это исключено! Я должна быть с детьми двадцать четыре на семь!» В ответ Рита сказала, что ее заебала вся эта педагогическая поэма, и, хлопнув дверью, уехала к себе. До самого отъезда они не созванивались, и только в ночь отлета Рита написала смс с пожеланием счастливого пути и коротким «Буду скучать». Отправив автоматическое «Я тоже», Марина поняла, что больше не чувствует того яркого всплеска эмоций, который раньше испытывала во время их примирений. В «Фиделе» царил стандартный красноватый полумрак. Людей было ожидаемо мало — семь вечера — детское время. Лиля сидела на высоком деревянном стуле, одна за длинной барной стойкой. Подперев подбородок рукой, она с меланхоличным видом слушала оживленно рассказывающую ей что-то барменшу, мощную широкоплечую девушку в черном жилете и полосатой рубашке с засученными до локтей рукавами. Возле нее стояли три пустых стакана и один — наполовину полный, с каким-то устрашающе багровым коктейлем. — Добрый вечер, — поздоровавшись учтивым голосом, Марина встала рядом с Лилей. — Скажите, а вы проверяете документы у ваших посетителей? Или даже детсадовцам наливаете? — Я помню, что видела студенческий билет, — барменша даже глазом не моргнула. — Ого! — повернувшись к ней всем корпусом и рискуя свалиться со своего насеста, Лиля округлила глаза. — Какие люди! Марина Викторовна! И Екатерина Александровна! — она широко улыбнулась. — И институтская подруга, очевидно! Знакомьтесь, это Глафира, — она ткнула пальцем в барменшу, — она охуенная, сорри, — Лиля захихикала, — Глафира, ты оху…. — остаток слова она проговорила почти неслышно и опять захихикала. — Это что? — заинтересованно спросила Люда, показывая на коктейль. — «Кровавый Боярский» — уничтожая улики, барменша поспешно убрала стаканы. — Водка, гренадин, табаско, лимонный сок. — Нам пора, идем, — Марина мягко взяла Лилю за рукав. — Да нет, ну ты что-о-о, — протянула Лиля и легла на стойку грудью, — тут же скоро движуха начнется, танцы. Потанцуешь со мной? — качнув плечами, она чуть не упала со стула. — Так! — сказала Катя командным тоном. — Хватит, надоела! Заславская, ты знаешь, что я не Марина Викторовна, и я с тобой церемониться не буду. Встала и пошла, иначе я тебя сейчас за шкирку вытащу. — Глаша, налей всем, я плачу, — Лиля порылась в кармане и вытащила пять сотенных купюр. — Екатерине Александровне — двойной. От любящей ученицы! — Марина, чего ты стоишь? — свирепо поинтересовалась Катя. Видимо, все же осознав, что сама вряд ли дотянется до «шкирки», она явно требовала от Гординой решительных физических действий. — А что ты хочешь, чтобы я драку тут устроила? Или чтобы ее со скандалом охрана вынесла? — прошипела Марина. — Тебе нужен лишний шум? Лиля достала еще несколько купюр и киношным жестом припечатала их к стойке пятерней: — Вот, если не хватает. Барменша вопросительно посмотрела на Марину. — Кровавый Боярский — это супер! — Лиля подняла большой палец вверх. — По-ора-по-ора-порадуемся на своем веку… — Заткнись, — Марина дернула ее за капюшон и тихо процедила в ухо: — Если ты сейчас не встанешь, я не буду с тобой разговаривать. Клянусь. — Хорошо. Пошли…. Но только я и ты, ладно? — Лиля склонила голову набок. — Ладно, — Марина кивнула, — только я и ты. — Отлично, — спрыгнув со стула, Лиля чуть не упала, но в последний момент Марина подхватила ее и, крепко сжав предплечье, притянула к себе. — Осторожно. Она посмотрела на Катю в упор: — Я ее сама отвезу, не парься. Туси спокойно, — Гордина легонько подтолкнула Лилю в сторону выхода. — Сейчас выйдем на воздух, и она протрезвеет. Алёне позвони, скажи, что все в порядке. — Такси давай вызовем, — миролюбиво сказала Катя, снимая плащ и вешая его на спинку стула. — Не хочу такси, — заныла Лиля и пошатнулась. — Хочу пешко-о-м. — Офигеть! Она еще и капризничает! — Катя возмущенно фыркнула. — Нет, ну вы видели такую наглость?! — Нам два этих «Боярских», — спокойно попросила Люда барменшу, а затем обратилась к Марине: — Удачи тебе. Будешь в Питере, звони. Мы не договорили, — она подмигнула ей на прощанье. На улице сумеречный прохладный ветерок брызнул в лицо дождевыми каплями и через мгновение стих, словно затаился перед бурей. Вдыхая пивной запах Думской улицы, они медленно двинулись мимо мигающих рекламными щитами бесконечных баров, мимо жующих, пьющих, курящих за столиками туристов. Из раскрытых дверей неслись ритмичные звуки ударных и жалобный вой электрогитар. — Мне плохо, — выдавила вдруг Лиля, ухватившись за Маринин локоть, — мутит. — У меня дежавю. Попей, — Марина вытащила из сумки бутылку воды. — Не могу, — сделав пару глотков, Лиля страдальчески сморщилась и вернула бутылку. — Лучше скажи, какая я скотина. Вдруг как в прошлый раз поможет, и меня стошнит. — Ты скотина, — вяло произнесла Марина, с ужасом осознавая, что вообще не злится. Катя точно права: она ненормальная. — И все? — Лиля криво усмехнулась. — Тебе даже лень на меня тратить энергию, да? — Конечно, именно поэтому я тут с тобой гуляю, — Марина дернула ее за рукав. — И кстати, обвиняющим тоном здесь только я могу разговаривать, если что. Они свернули на какую-то улицу, где уже не было баров, зато были светящиеся витринами магазины. Косметика, косметика, обувь, обувь, сумки и снова косметика. Женский рай. Марина вдруг заметила шляпы. — Я тебе сейчас куплю эту шляпу, Заславская, — она указала на черную шляпу с широкими полями и красной тесьмой. — А я тебе, — Лиля вымученно улыбнулась, — с вуалью, какую-нибудь. — Отец дал деньги на Питер? — Марина остановилась, разглядывая витрину. — Немного, — стоя сзади, Лиля положила подбородок ей на плечо, — остальное в поезде… новенький из параллельного не в теме и решил со мной в покер перекинуться. — Ты скотина, Заславская, — Марина прищурила один глаз, — и за это я куплю тебе шляпу. Но себе не разрешу сделать подарок. Вот такое наказание. В магазине не было никого, кроме скучающей девушки, грызущей большое зеленое яблоко за кассой. — Добрый вечер. Можно вот эту, черную, примерить? — Марина ткнула в витрину. Продавец критически посмотрела на Марину: — Мне кажется, это не ваша форма, вам надо что-то поменьше. — А это не мне, это вот девушке, — Марина указала на Лилю, стоящую позади нее с выражением лица мученика Себастьяна. Продавец, не став дальше уточнять, безмолвно поднялась на маленькую стремянку, чтобы достать с верхней полки коробку. Когда Заславская надела шляпу, Марина, взглянув на нее, поняла, что сегодня неизбежно совершит какую-нибудь роковую ошибку. Выйдя из магазина, они некоторое время брели молча. Временами Лиля делала глубокий вдох. Лицо ее приобрело немного зеленоватый оттенок. — Не легче? — взяв ее за руку, Марина сжала холодную ладонь. Лиля мотнула головой, в глазах ее блеснули слезы. — Никогда больше не буду пить, — произнесла она сквозь зубы. — Будешь, конечно, — Марина ухмыльнулась. — Но с коктейлями непонятными лучше завязывай. Они вышли к Екатерининскому парку. На фоне здания Александринского театра и почти уже ставшего темно-синим неба величаво застыла огромная императрица. По пустынной аллее сонно бродили голуби. — Вот это знаменитый в народе «Катькин садик». Между прочим, тут еще с царских времен геи собирались, — Марина поднялась к подножью памятника. — Удачно мы пришли, — Лиля кашлянула. — Мне что-то совсем нехорошо. — Воду попей, не упрямься, — она протянула ей бутылку. Сделав глоток, Лиля тут же, резко отвернувшись, согнулась, и ее вывернуло прямо на ступени. — Прости, — пролепетала она, — прости, это ужасно. — Да ничего, я начинаю привыкать, — Марина усмехнулась. — Будем считать, что у нас уже традиция. Водички попей еще. — Трындец, — Лиля отпила, закашлялась и снова склонилась над ступенями. — Давай, давай, сейчас будет хорошо, — ободряюще сказала Марина, испытывая острый прилив какой-то почти материнской жалости и отчего-то чувство вины. На безлюдной аллее, недалеко от памятника, они выбрали относительно сухую скамейку. Усевшись рядом, Заславская надела на нее шляпу. — Гриффиндор или Слизерин? — клацнув зубами, спросила она, сотрясаясь от дрожи. — Иди сюда, — Марина рукой обхватила ее за плечи. — Ты замерзла? Куртка легкая совсем. — Точно, Слизерин, — осторожно опустив голову к ней на колени, Лиля, прижавшись затылком к ее животу, подогнула ноги. — Я знала, что ты придешь. Ты всегда приходишь. Она почувствовала, как Лилина рука гладит ее колено, и прикрыла глаза. — Всегда, — Марина не стала убирать руку. Сумерки сгущались, а фонари почему-то не зажигались. — Я ничего не могу с собой поделать. Это все невыносимо, — пробормотала Лиля. Колено через тонкий капрон обожгло поцелуем. Запустив руку в густые темно-русые волосы, Марина слегка сжала их в кулаке, ощущая слабое головокружение. В глазах слезилось то ли от запаха распускающихся почек, то ли от стремительно холодеющего воздуха. — Невыносимо, — согласно повторила она вслед за Лилей и, нагнувшись, поцеловала ее в макушку, пахнущую сигаретным дымом и цитрусовым шампунем. — Я очень старалась, но у меня ничего не получается, — рука Лили медленно скользнула вниз по голени и снова вверх. — Еще немного осталось, — Марина гладила ее по голове, испытывая какое-то странное облегчение. Она понимала, что оно сиюминутно и потом она будет жалеть, но она так устала бороться с самой собой, — апрель, май и выпускной. — И что потом? — Потом ты будешь поступать, а я буду за тебя переживать. — А потом? — А потом ты начнешь учиться, тебя захватит студенческая жизнь, ты начнешь все реже приходить и звонить, — она начала тихонько покачиваться, словно надеялась, что Лиля заснет и перестанет задавать все эти неправильные вопросы, на которые у нее не было правильных ответов, — потому что у тебя не будет времени. И постепенно все пройдет, все пройдет, вот увидишь. — Я боюсь, что не пройдет, — едва слышные слова унесло разбушевавшимся в кронах высоких деревьев ветром, но Марина расслышала. — Значит, — она помедлила и все же сказала то, что не должна была, — будем бояться вместе.