Философия, любовь и сигареты

Дазай болеет. Он тонет в море салфеток, свитеров, пледов и даже наматывает на горло колючий шарф, но всё равно трясётся от озноба. Дазай бы не был Дазаем, если бы не воспользовался шансом и не попытался бы повеситься на этом самом шарфе, но сил еле хватает на то, чтобы доползти до туалета и обратно, какие уж тут петли с табуретками. К тому же вылезать из-под горы одеял и пледов слишком холодно, так что, Осаму уверен, в этот раз оно не стоит того. Да и кажется, что, полежи он ещё немного вот так и покашляй как туберкулёзный дед (привет Акутагаве в старости), и Осаму откинется сам, без всяких дополнительных действий. Куникида на проводе, конечно, орёт, и Дазай буквально видит, как у того раздуваются ноздри, пока он перечисляет всевозможные синонимы к слову «бездельник». Правда в конце сквозь зубы интересуется, занести ли ему что-нибудь, но когда Дазай вежливо просит принести ему верёвку с мылом, пару колбочек яда и бутылку сакэ, Куникида лишь выкрикивает «разгильдяй» — последнюю потугу своей фантазии — и бросает трубку. Дазай живо представляет, как по всему кабинету разлетаются бумажки, а Доппо с остервненением принимается их собирать, шепча проклятия в его сторону. Представляет и весело усмехается, наверное, впервые за день, но оглушительный чих, за которым следует новая порция боли в чугунной башке, портят всю картину. Он морщится, отматывая длинный свиток от прохудившегося за день рулона бумаги, громко сморкается и тут же прячет трясущиеся руки обратно под одеяло — теплее не становится, но зато лихорадочная дрожь чуть затихает. Следом звонит Ацуши, пугливо интересуется, как самочувствие, предлагает занести рамёна с курицей — вот же ж милый ребёнок, — но инициативу обрывает Куникида, крик которого вместе с требованием «ничего не давать этому лоботрясу» доходит и до Дазая. Накаджима поспешно извиняется, скороговоркой желает скорейшего выздоровления и отключается, оставляя Дазая в одиночестве медленно разлагаться под гнётом многочисленных бактерий, вгрызающихся в его слизистую. Чуя приходит ближе к обеду: врывается без приглашения, пока Осаму с трудом продирает слезящиеся глаза, выныривая из болезненного забытья. И Дазай почти жалеет, что однажды дал ему ключи под предлогом просьбы вовремя вынести его хладный труп из квартиры, чтоб та не успела провонять. Ему не хочется, чтобы Чуя видел его таким, а ёрничать и клоунадничать сейчас кажется слишком непосильной затеей. — Учти, тебе придётся хорошенько постараться, чтобы у меня сейчас встал, — Дазай пытается усмехнуться, но вместо этого выходит лишь задушенный кашель. Кажется, ещё чуть-чуть, и он выхаркает собственные лёгкие, но оно и к лучшему, — хоть мешаться так сильно не будут. — Было б там чему вставать, — в лицо прилетает что-то грузное, хорошенько так давая по носу, который и так уже ничего не чувствует, кроме редкого зуда. — Что это? — Дазай хмурится, поднимая с лица белый аптечный пакет, внутри которого обнаруживаются всякие таблетки, пшикалки и микстуры. — Вообще-то, у меня уже есть лекарства. — Что? Феназепам? Морфин? Или смертельная доза парацетамола? — Чуя скептически фыркает. — Вообще-то, я не мазохист, чтобы выбирать настолько долгую и мучительную смерть, как от парацетамола. — Не смеши меня, — голос доносится с коридора — кажется, Чуя направляется на кухню, — и Дазай с неохотой раскрывает прищуренные глаза, чтобы сквозь пелену разглядеть размытый коренастый силуэт. Дазай успевает задремать на пару минут, когда Чуя возвращается с кружкой дымящего чая, всовывает её ему прямо в руку и заставляет пить, пока Дазай жалуется на ожоги ладоней, языка и всего остального, даже если чай других частей тела не касался. В конце концов Осаму приходит к выводу, что Чуя наконец дорвался до обещанных пыток, но чай всё-таки допивает, чувствуя, что, посопротивляйся он ещё немного, начнутся пытки пострашнее. Дазай принимает таблетки, обиженно шмыгнув, когда Чуя гравитацией отнимает у него всю горсть, оставляя лишь положенные две штуки. Дазай с капризами и воспитательными подзатыльниками от Накахары вливает в себя горький сироп — явно не горчее, чем его жизнь, на самом-то деле, но от привычных капризов отказаться он просто не может. Дазай ещё долго ахает, охает, жалуется до самого вечера и словесно пытается выгнать Чую, но тот в упор не уходит, хмуро отвечая, что не хочет упускать шанс поглядеть на его страдания. А сам новую порцию травяного чая подливает, снова заставляя его пить сплошной кипяток, — вот уж правда садист тот ещё. Осаму не задумывается, зачем Накахаре это в действительности, предпочитая не загонять себя в склизский лабиринт собственных мыслей — мрачности и сырости и на улице хватает, за окном моросящий дождь пререходит в серьёзный ливень. Вот только Дазай вопреки погоде наконец начинает согреваться: потихоньку, шаг за шагом, но лихорадка проходит и дрожь успокаивается. Правда непонятно, что именно согревается — несчастное тело, которое и до этого бил жар, или всё-таки нечто внутри? Он предпочитает и об этом не задумываться. В конце концов, стоит ли портить халявный выходной?