Философия, любовь и сигареты

Тоска вылетает тихой птицей с поломанными крыльями, ломая грудную клетку, пробивая рёбра и выпархивая наружу с кровавыми брызгами. Чувствовать что-то трудно, не чувствовать — ещё труднее. Хочется вздохнуть, да воздуха не хватает. Ни воздуха, ни сил, ни смысла. Ты растворяешься во тьме, поглощённый собственными пороками. Исчезаешь, будто бы тебя никогда и не было. А мир продолжает жить и существовать, как прежде, ни капли не изменившись.

Дазай не чувствует ног, Дазай не чувствует ничего. Сейчас, в очередной раз сталкиваясь с врагами, в очередной раз выстреливая в людей и сладостно представляя, как посланные в него пули всё-таки достигнут своей цели, слыша, как его коллеги за спиной отчаянно сражаются, защищая Агентство, Мафию, людей, город, может, и его самого, он пугается лишь одной-единственной мысли: дрогнет ли в нём хоть что-нибудь, если кто-то из этих людей погибнет? В этом бою Агентству с Мафией в очередной раз пришлось объединиться против вражеской организации ради спасения Йокогамы — места, в котором они живут и ради которого готовы закрыть глаза на мнимую вражду («От которой ничего уже и не осталось» — хмыкает Осаму про себя). Потому, кажется, Дазаю в пору и порадоваться, ведь все его давние знакомые (назвать кого-то из них близкими людьми было бы, пожалуй, слишком лицемерно с его стороны) сражаются бок о бок, а значит, как минимум, не придётся стрелять друг в друга и опасаться, что хотя бы с одной стороны непременно будут жертвы. Однако он не уверен, что знание об этом делает ему хоть чуточку легче. Кажется, всё, что его волнует — каков шанс попадания в него пуль или бомб, отклонятся ли события хоть на долю процента от его плана и выйдет ли хотя бы на миг развеять эту вселенскую скуку и изнуряющую тоску? Всё так или иначе касается самого Дазая, и не важно, сколько человек, в том числе и «давних знакомых», погибнет. Эгоцентризм — определённо. Так не должно быть? — возможно. Плохо ли это? — вопрос слишком очевиден, глуп и неуместен одновременно. У каждой монеты две стороны, мир не делится на чёрное и белое и прочие скучные очевидные истины. Не важно, сколько людей погибнет, но если ответ на все волнующие его вопросы будет отрицательным, вряд ли это пробудит в нём что-то, кроме разочарования. А если ответ окажется иным? — пожалуй, это имеет шанс вызвать в нём интерес. Но затронет ли в нём хоть что-нибудь смерть кого-либо из Агентства? — очень вряд ли. Из Мафии? — вряд ли вдвойне. Дазай краем глаза смотрит на сражающихся за его спиной эсперов, пытаясь представить, как кого-либо из них всё-таки настигают пули или смертельный удар чужой способности и те погибают. В нескольких метрах от него сражается Куникида: в одной руке револьвер, в другой — любимый блокнот, готовый в любую минуту подкинуть хозяину новое оружие, как только прежнее окажется бесполезным. Дазай прищуривается, на ходу обезвреживая очередного эспера, уже протянувшего к Акико обезображенные способностью руки. Он смотрит на Куникиду размытым взглядом, представляет, как того пронзают насквозь вызванные врагом штыки, глаза Доппо расширяются, тот падает, отхаркиваясь кровью и всё ещё продолжая отбиваться от врагов из последних сил. Но в конце концов всё-таки умирает, не забыв сказать на последок нечто бравое и воодушевляющее, что-нибудь на своём перфекционистком языке идеалов. Дазай прислушивается к себе, пытаясь понять, какие же мысли вертятся в его голове. Куникида неплохой напарник. Его забавно бесить, он выполняет большую часть бумажной работы, на него можно скинуть ответственность, если она покажется Дазаю нестоящей. И без него наверняка будет гораздо скучнее. Возможно, вставать с кровати, чтобы пойти на работу, станет ещё труднее. Да, без Куникиды станет скучно, в чём-то тяжелее — но не более того. Дазай разочарованно вздыхает и переводит взгляд на Ацуши. Тот сражается и рвётся на рожон, будто ему совершенно плевать на собственную жизнь (кто бы говорил, Осаму). Убить тигра будет сложно, но никто не вечен, так что, стоит тому отрубить голову, и он окажется не жилец. Ацуши смел, искренен, эмоционален, неуклюж и ценен для многих. На нём завязано слишком много всего. Таких людей называют главными героями, причём не только собственной жизни. Дазай невольно хмыкает, представляя, что от смерти тигра наверняка приостановится хотя бы на несколько минут весь бой. Тут не обойдётся без слёз, пафосных фраз и истеричных просьб не бросать его. Кого именно не бросать, Осаму пока не уверен, но кто-нибудь из таких «неброшенок» наверняка найдётся. Он насмешливо кривится от представившейся картины, и ему становится тошно от самого себя. В каком-то смысле Ацуши, возможно, даже важен ему. По крайней мере, без него в душе будет более пусто, чем обычно. Скорее всего, он почувствует досаду от того, что некто столь живой и светлый в очередной раз несправедливо и незаслуженно покинет этот мир. Дазай пытался стать ему хорошим учителем, но больше шансов у него не будет. Возможно, за это это тоже станет обидно. Но — опять же — не более того. На миг призадумавшись, он понимает, что больше кого-либо рассматривать в Агентстве смысла нет. Увернувшись от очередной пули, он переводит взгляд на отряд Мафии. Первым на глаза попадается Акутагава, с хмурым выражением лица раскидывающий врагов расёмоном. Кажется, Дазай даже отсюда сквозь шум сражения слышит хрипы его погибающих лёгких. Этот паренёк сам по себе вряд ли протянет слишком долго, но парочка пуль, отсутствие щита — и тот скончается на месте. Жаль будет потерять столь лёгкую мишень для манипуляций, а ещё более жаль будет узнать, что он так и не сможет увидеть полное раскрытие его способностей, как и дуэт переемников Двойного Чёрного во всей красе. Но вряд ли Дазаю удастся скучать по нему слишком долго. Признаться честно, он и так нечасто о нём вспоминает. Хмыкнув, Осаму переводит взгляд на Мори. Без босса Мафии придётся трудно, и он бы не без удовольствия глянул, как та будет выкручиваться, вот только Мори держится слишком хорошо и умирать явно не собирается. Неподалёку от босса сражается Коё, всегда готовая прикрыть его тыл в случае чего. Эта женщина часто вызывала в нём уважение, вот только её преданность Мафии и непонятная ему любовь к Кёке однажды её погубит. Дазай, правда, не уверен, что же подведёт первее. Наконец взгляд останавливается на знакомой рыжей копне волос. Сколько раз он насмешливо трепал их, получая за это рассерженный рык и парочку тумаков, сколько раз зарывался в неё ватными пальцами, сколько прижимал к себе, вдыхая въевшейся запах сигарет. Чуя… пожалуй, всё-таки вызывал в нём что-то. Но Осаму так и не определился, что. Разбираться в собственных мыслях и чувствах, пожалуй, самое занимательное и одновременно ненавистное для него занятие. А уж когда они касаются Чуи — бесполезное, это он уже понял давно, хотя вновь и вновь так или иначе возвращался к этим размышлениям: тёмными ночами, сбегая от иных, более пугающих мыслей; жаркими вечерами, прижимаясь чужому влажному телу, и ленивыми утрами, вылезая из-под скомканного одеяла. Да, Чуя определённо вызывал в нём что-то, природу чего Дазай так и не смог объяснить, но вызовет ли в нём что-то его смерть? Он прикрывает глаза, не обращая внимание на разворачивающиеся вокруг баталии, представляет бледное тело в луже крови, пустые серые глаза, холодную кожу без малейшего намёка на пульс. Пытаясь прислушаться к себе, внутри он находит лишь оглушающую пустоту. По ушам бьёт мёртвая тишина и замедлившийся стук сердца. Он не чувствует ничего — совсем-совсем — и к собственному разочарованию среди этого ничего не находит ни скорби, ни боли, ни сожаления. Говорят, люди живут ради эмоций. Говорят, люди живут ради других людей, что в них эти эмоции вызывают. Говорят, люди живут ради целей и мечт, в которые непременно вписывают мелкими аккуратными буковками имена близких. Дазай не уверен, что после смерти Оды у него осталось имя, которое он мог бы вписать в одну из таких затей. Хотя париться не приходится, когда и вписывать некуда. Говорят, есть много всего, ради чего людям стоит жить. И Дазай в очередной раз убеждается, почему же его жизнь столь бессмысленна. У него нет этого всего, он пуст внутри, а тишина слишком оглушает, чтобы услышать, что же вокруг говорят. Вопрос о том, плохо ли это, по-прежнему глуп и неуместен, как и любой вопрос, содержащий в себе слова плохо или хорошо. И в этот раз ему всё-таки ненавистно копаться в самом себе. А потому он открывает глаза, рывком вырываясь из удушающих мыслей, и вновь погружается в бой.