Не убий

— Снейп, я, конечно, понимаю, что ты болен, умираешь, все дела… И даже герой! — Аластора перекосило. Он искренне не понимал: как же так? Правая рука Воландеморта, ненавидимый всеми, кто его знал лично, самозваный директор Хогвартса… Ну как… самозваный… Грюм стоял в ногах кровати в Святого Мунго и пялился на лежавшего навзничь Северуса Снейпа. Бледного, как брюхо Гигантского Кальмара, с перевязанным горлом, делавшего вид, что не замечает посетителя. Не получается с «самозваным». Хогвартс его признал, кабинет открыл, портретами предшественников не убил. Совсем из ума выжил старый замок. Как и распределяющая шляпа. Как и Выручай-комната, позволившая идиоту Крэбу разжечь адское пламя. Погреться захотелось старушке? Почему не сработали защитные заклятия? Грюм помотал головой. Когда он начинал думать о том, как бы всё правильно, достойно и грамотно устроил, получи он назначение на пост директора Хогвартса, у него мигом портилось настроение. У него все ходили бы по струнке, почище, чем у железной тётки — Амбридж! Но его прошения отклонялись одно за другим. Сволочи. Недальновидные ублюдки. Да замок, эта старая развалина, скоро схлопнется внутрь себя! Если не вливать в её замшелые выветрившиеся стены свежую магию умных деловых мозгов! Грюм даже зарычал от негодования. Хоть и старался избавиться от этой идиотской привычки. На Снейпа рык оказал благотворное влияние: сначала на казавшемся мёртвом худом лице появилось брезгливое выражение, словно Грюм не зарычал, а испортил воздух, потом раздался тяжёлый вздох. Глаз упивающийся открывать не спешил. Но Грюма немало обнадёжили и эти признаки того, что Снейп его слышит. — Давай-давай, хватит притворяться. Герой. Кто бы мог подумать… Снейп издал сдавленный звук, очень похожий на тот, что вчера вечером Аластор слышал от не-Поттера, когда тот умолял продолжить порку, но пощадить его уши и мозги. — Теперь не отвертишься. Грюм сел на стул для посетителей, привычно пошарил на поясе, но не обнаружил того, что искал. А душа требовала дозаправки. Грюм злобно сплюнул прямо на белоснежный пол индивидуальной — герой, как-никак — палаты. — А Дамблдор хорош — столько лет водить всех за нос. Личного шпиона прикормил. Мозги у старика что надо! — Аластор произнёс это с такой гордостью, словно вербовку осуществил лично он. Ход оказался неверным. Ибо слабая гримаса отвращения и та пропала с лица Снейпа. Казалось, что он вновь то ли уснул, то ли умер. — Так, значит? Игнорируешь. Ну ладно. Сейчас я тебя расшевелю… Аластор уже подался вперёд, вперившись здоровым глазом в лицо врага, оказавшегося… не врагом. Уже в запале стукнул протезом по полу, готовясь швырнуть в лицо Снейпа рой колкостей. Совсем как в не такие ещё и старые, но добрые времена в штабе Сопротивления — в недоступном ныне особняке Блэков. И… проглотил вертевшееся на языке первое, что пришло в голову: «Занятные ты сказочки рассказал, умирающий! О том, как всю жизнь любил чужую жену, идиот!» Мда… После такого Снейп точно откажется сотрудничать. Упрямая обидчивая скотина. Фестрал недокормленный. Снейп как раз в этот момент соизволил открыть запавшие тусклые глаза. Не раньше, не позже. Зрачки залили темнотой радужку. Грюм едва не схватился за палочку — показалось, что перед ним не Снейп, а выпивший оборотное дементор. Всё же схватился. — Люмус максима! Направил луч света в лицо «герою» и с облегчением вздохнул, когда тот проделал нормальные для обычного смертного действия: зажмурился и явно выругался. — Нокс! — Грюм отменил заклятье. — Ну… хм… прости. Снейп изобразил, что вроде как дёрнул плечом. Приподнял менее, чем на дюйм, и тут же опустил. Грюм, насмотревшийся на допрашиваемых, вмиг просёк, что Снейпу чертовски больно. Но ни сострадания, ни злорадства не ощутил. Бывает. Сам весь искалеченный. Раны заживут, возможно. А возможно, и нет. Аластор потёр бедро — там, где не сходили раны, постоянно раздираемые ремнями протеза. Эх. Пока мазал снейповыми снадобьями, жизнь казалась куда как веселее. Закончились. Всё хорошее подходит к концу. А неприятности вон — валяются, изображая нежить. Неизвестно, когда зельевар приступит к своим таинствам. Захочет ли вновь варить специально для Грюма. Вопрос ещё тот. Непонятно, почему вообще варил, добивался, чтобы подходили идеально. Учёный, профессиональный интерес. Аластор — лишь подопытная свинка. Так было думать куда приятнее. Грюм утратил желание злить пациента и просто сказал: — Выкормыш твой что натворил! Ты в курсе? Разнёс кабинет директора, порвал твой портрет и запустил в пытавшегося ему помешать Дамблдора таким заклятием, от коего чёрной магией фонит на весь магмир. Твой, твой питомец! И ты за него в ответе. Снейп замер. Медленно открыл глаза. Зрачок постепенно сузился, уже не нагоняя жути. Глаза и глаза. Уставшие, измученные. В глубине разгорается непонятный огонь. Из-под одеяла показалась бледная, как и лицо, рука. Пальцы заскребли по простыне. Словно силились что-то объяснить. — Что-что? — Грюм вгляделся. Наконец дошло. — Совсем говорить не можешь? Вот подлость. Ладно. Артефакт — пирамидку Эйса — я принесу. Тогда побеседуем. Выздоравливай. Но Снейп слабо покачал указательным пальцем — не смей уходить, мол. С трудом ткнул пальцем на палочку Грюма, потом себе на горло. Губы отчётливо изобразили слово «сонорус». Аластор обрадованно кивнул, кастанул заклятье, но тут в палате объявилась мадам Помфри. Аппарировала совершенно беззвучно. Аластор и не знал, что она так умеет. — Вон! — Сухонькая старческая ручка указала на дверь. Голубые выцветшие глаза метали далеко не выцветшие молнии. — Аластор! Вон, я сказала! Грюм бы поспорил, покипел бы, изобразил психопата, глядишь, удалось бы пообщаться с немым, полудохлым, но столь необходимым инструментом в деле раскрытия тайн не-Поттера, но мадам Помфри он уважал. В детстве побаивался её зверских, но действенных методов, во время Последней битвы вынужден был пару раз прибегнуть к её услугам. И даже рука директора после манипуляций мадам Помфри уже не причиняла Дамбдору такой жуткой боли, от которой он буквально лез на стенку. Только распространение заклятия остановить не удалось. Чернота медленно, но верно ползла всё выше и выше. Помфри назвала это страшными, малопонятными, похожими на заклятие словами: «некроз тканей». И сказала прямо: «Он ещё жив лишь потому, что волшебник. Сильный маг. Величайший. Но он обречён». Аластор смиренно потупил взгляд: — Простите-извините. Пришлось ретироваться не солоно хлебавши. А вот интересно… А вот весьма интересно… Снейп так резво отреагировал на слова о «выкормыше». Неужто правдивы слухи, что он учил мальчишку тёмным искусствам вместо окклюменции? Говорят, каждый вечер не-Поттер возвращался в гостиную еле живой. Отчего вдруг от ментального искусства защиты синяки по всем телу? Говорят, что как-то раз явился покрытым чешуёй. А в другой так и вообще без носа и со склеенными губами. Сутки есть не мог, пока заклятие не исчезло само собой. Нос, по всей видимости, вырос заново. А у Волдеморта — не случилось. Что же там с ним Снейп делал всё же? Не скажет. Тогда не сказал, лишь грубо попросил не совать нос в его методику. А то можно остаться. Без носа. И все ему охотно поверили. А сейчас и подавно не раскроет тайну. Грюм вышел в коридор, рявкнул: — Аппарейт! — рассчитывая объявиться у врат Азкабана, но заклятие не сработало. Как так? А как же у мадам Помфри только что получилось аппарировать в палату? — Аппарейт! И опять ничего. Странно. Надо прояснить. Но с этим потом. На аврорский значок пришло оповещение — Аластора срочно требовали к не-Поттеру. Неужто запела птичка?! Или опять помирать вздумал, гадёныш? *** Гарри — так он привык себя называть. И так и будет. Это его имя. И всё тут. Гарри какое-то время лежал без движения в полной темноте. Но вот отпустило напряжение противостояния, отчаянно захотелось тепла, но стылый мрак исходил отовсюду, замораживая избитое тело. И душу? Душа с некоторых пор вела себя странно. Что-то с ней случилось, с душой, такое, что Гарри удивлялся самому себе: ради чего он, собственно, живёт? Почему не поднимет лапки вверх, не оговорит себя, не отправится добровольно на казнь? И все мучения будут окончены. Кстати, интересно, а как его будут казнить? Поцелуй дементора морально, то есть, материально устарел. Ибо материя — дементоры — куда-то подевалась. Нет, они не призраки. Гарри до сих пор помнил жёсткую сильную склизкую дементорскую лапу на своём горле. Более того, Гарри догадывался, куда эти твари исчезли, но молчал, ясен день. А то ещё и в краже дементоров обвинят. Мало ему покушения на жизнь Дамблдора посредством заклятия «Экспеллиармус», пособничества недобитым упивающимся в виде «подменил воспоминания» и пожара в фамильном особняке Блэков. Да, пожар тоже устроил он. Причём как-то так хитро, что особняк пылает уже два месяца, потушить его невозможно. Даже стоять неподалёку опасно: языки пламени словно охотятся за потенциальными пожарными и зеваками. Того и гляди, огненный протуберанец обратит в факел! Гарри сунули под нос колдографии с места преступления: вот, мол, на такое только ты, победитель Воландеморта, способен. Говорят, видели тебя неподалёку в ту ночь. Это что же за сорт-род-вид магии такой, что и огонь, и жар, и вся магловская огненная физика-химия в наличии, но особняк пока не думает осыпаться угольками, а маглы как жили себе по соседству, так и живут? И ни сном, ни духом. Да. Гарри тоже очень хотел бы знать, как ему удалось такое сотворить, особенно если учесть, что после Последней битвы он и в миле от особняка не был. — Сюда бы огоньку… Вон хоть табурет тот поджечь, на котором Аластор сидел. Всё теплее будет. Гарри ощущал, как всё тело трясёт мелкой противной дрожью. Холодно. Ноги и руки ледяные, а в груди и голове начинает тлеть тяжёлый душный жар. И это плохо. Очень плохо. Ибо нет сил справиться с ним. Жар принесёт за собой тяжёлый кашель. Это Гарри знает, не впервой. — Хм. Расклеился. Отставить себяжаление. — Всё тебе нипочём, кэп, — с завистью обратился Гарри к незримому командиру. — Я ослабел на дрянной жратве. Мне не протянуть долго. Да и плеть эта… Сомнительное удовольствие даже для истинных мазохистов… Он дышал осторожно: сильно болело в боку, кружилась ушибленная о стену голова. Одолевала слабость, но Гарри невольно наполнил свои слова живыми нотками удивления и почтения. Словно тот, к кому он обращался, являлся его духовным учителем, путеводной звездой во мраке ночи. Допустить мысль, что никакая это не звезда, а болотник — блуждающий огонёк, хищная тварюшка из семейства огнёвок магических, заманивающая припозднившегося путника в трясину? Возможно, и так. Ну что ж, значит, хоть кто-то будет сыт и счастлив. Выхода-то иного нет. В трясину, значит, в трясину. Ну помрет. И? Кто-то станет оплакивать его? На этом месте скользившая гладко нить отчуждённых, почти фаталистических рассуждений начинала путаться, петлять, свиваться в подобие воистину мистических образований, которые учёный магловский народ называет «хроматиды». В памяти вставал облик той, что будет печалиться. Несомненно! Хотя Гарри сам сделал всё возможное, чтобы держаться в отдалении, не подпускать на расстояние даже мимолётной грёзы. Ибо подозревал, что всё может окончиться плохо. Ни к чему напрасные надежды, чаяния, переживания. Всё у неё ещё будет. А он, Гарри, со временем превратится лишь в память. Не подпускал, хотя видел постоянно обращённый в его сторону задумчивый взгляд. Она тут же отводила глаза, но, улучив момент, полагая, что он не замечает, смотрела вновь. И всегда была рядом. Они так и не сказали друг другу ни слова о любви. Он читал, что именно во время войны люди сломя голову бросались в водоворот любви. Завтра умрём! Гулять, так гулять! Хоть напоследок ощутить, задержать хоть на миг! Не одобрял. Ну да… Ему-то что, он во сырой земельке. Ничего не чувствует, уснул навсегда. А вот ей каково? — Нет. Нет. — Гарри невольно произнёс вслух и провёл рукой по начинавшему пылать лбу. Не любил он мыслей о том, чего не будет, потому что не может быть никогда. Старался отогнать. Смешно. Как суметь приказать себе не думать, не вспоминать? Но он и впрямь пытался. Он с трудом приподнял голову, силясь пронзить тьму взглядом. Вода! Боже… там вода… Если Грюм не забрал ведро с собой. Но вроде нет, не забрал. Гарри в тот момент не очень понимал, на каком свете находится после удара головой о стену, а пришёл в себя уже в кромешной тьме. Он даже сделал попытку приподняться и ползти в надежде добраться до того угла, где видел ведро. С сожалением пока пришлось отложить. От малейшего движения сильно болел бок и начинало мутить. Ладно. Никуда ведро, если оно там, не денется — Грюм не имел обыкновения тревожить узника вскоре после допроса. Время у Гарри точно есть. Гарри сумел принять позу, в которой боль чувствовалась меньше, опять погрузился в смутные видения. Не разобрать, где ложь, порождённая постепенно охватывающим мозги жаром, а где то, что действительно произошло. Но и то, и другое мучительно. Что, если ему пришлось поступить с ней нехорошо? Гадко. Что, если она вынудила? Не оставила выбора. Зато она осталась жива. Потому что он просто запер её в одном из самых глубоких казематов Хогвартса. Туда не доберётся никакой пожар. Тамошним глубинам не страшно обрушение. Замок, говорите, магическая школа, говорите, да? А зачем тогда эти подземные камеры? Хранить запасы продовольствия, если вдруг забудешь заклятие стазиса? Гарри сквозь волну жара улыбнулся, вспомнив, как с помощью одного весьма предприимчивого не-человека таскал в этот каземат запасы продовольствия. Мало ли что. Вдруг ей придётся там просидеть месяц. И не только продовольствия, всего, что могло понадобиться. Откуда взял средства? Нагло, на глазах директора, тратил остатки галлеонов на «своём» счету в Гринготсе. Дамблдор даже как-то вызвал Гарри в кабинет — побеседовать о том, что не стоит проматывать родительское наследство. Да, Гарри позаботился обо всём. Отчётливо осознавал, что так и рехнуться недолго — в изоляции, без единой весточки. Разве что призраки могли навестить узницу. Но их мало интересовали людские судьбы. Улыбка превратилась в гримасу: больно… Рассечённые плетью губы вновь начали кровоточить. Чёртов Грюм. Мозг забыл о каземате, расплылось на изнанке пышущих жаром век лицо той, что не простила бы, если бы он так поступил с ней. Или он всё же сделал это? Гарри не знал, не мог вспомнить. Мозг коротнуло. Замыкание: хватит об этом, а то рехнёшься. И переключился на иные мысли. Аластор. Вот когда на собственной шкуре довелось узнать, что Хорьку повезло: побывал в его лапах и даже ни одного перелома! Можно подумать, это лично Гарри оставил господина бывшего профессора без ноги и глаза, и, по слухам, убил его молодую жену вместе с нерождённым ребёнком. Всё он понимал — ненависть аврора, его едва ли не беспричинные вспышки ярости, неизбывную злобу. И потому старался придерживать язык. Не из страха перед пытками, нет. И всё же вздрогнул, застонал и очнулся — показалось, что на спину вновь опускается плеть. Какое-то время лежал, пялился в темноту, прислушивался — не идёт ли мучитель, но слышал лишь бешеное биение крови в ушах. Пот катился градом. Стало жарко. Постепенно отпустило. Всплыла мысль о ведре с водой. И вновь развеялась пред болезненной грёзой. Он ловко выхватил палочку из её рукава! И зачаровал дверь так, что открыть её могли лишь два существа, кроме него самого. И оба не имели отношения к роду людскому. Но прежде всего вплёл в заклятие таймер. Если никто не освободит узницу раньше, то ровно через месяц, когда, хотелось бы верить, вероятность получить шальную аваду существенно уменьшится, дверь распахнётся сама. Куда отправится пленница по истечении страшного месяца? Конечно, она подойдёт к странной мозаичной картине, набранной на стене возле выхода из каземат. Проколет палец и коснётся стеклянного полупрозрачного силуэта в том месте, где должны быть губы. Венецианская золотая мозаика на минуту вернёт себе яркость красок, озарит мрак подземелья. Что будет дальше? А дальше она увидит всё собственными глазами. Главное — она будет спасена. Ведь она спасена, да? Он всё сделал так, как нужно? Гарри зыбко плыл меж реальностью и бредом. Засосало вновь. Откуда такая уверенность, что она сообразит, что делать? Всё продумано, всё выверено до мелочей. Гарри протянул ей письмо, где подробно описывалось, что именно нужно делать, а в самом конце умолял о прощении, дождался, пока она вчитается. Жадно следил за её лицом, зная, что видит её в последний раз. Услыхал её удивлённое: «Мозаика? Настоящая? И как это я её не заметила. Не знала, что существуют картины-порталы за пределы Хогвартса!» и в этот момент лишил её палочки банальным «акцио». Бросил палочку в угол камеры. Неловко — впервые в жизни! — чмокнул в побледневшую щёчку свою безнадёжную любовь и выскочил за дверь. Захлопнул с силой. Твёрдой тренированной рукой наложил вызубренные до кровавых мозолей на языке и пальцах неснимаемые заклятия и бросился вон сломя голову. Как преступник, спешащий укрыться от правосудия. Как заключённый, ухитрившийся в последний момент сбежать прямо из-под топора палача. Она должна жить. И всё тут. Гарри обрадовался во сне, что всё получилось, удалось, он сумел обмануть «самые светлые мозги Хогвартса за последний десяток лет». И тут же испугался. Что, если те, кто должен был освободить узницу, не смогли этого сделать? Что, если и заклинание не сработало? Запасы еды давно закончились. Она умерла. По его вине. Гарри задёргался, забился, охваченный невыразимым горем. Зарыдал в голос, потом захрипел, чувствуя, что не хватает воздуха. И пусть задохнётся. Ему незачем жить. И вырвался из овладевшего им кошмара. Очнулся. Сознание с величайшим трудом продралось в явь. И какой бы ни была эта явь на стылом каменном полу Азкабана, она была прекрасна! Потому что кошмарные видения оказались ложью. Гарри подумал, что рехнётся, если немедленно не выпьет воды. Пожар воспалённого сознания надо залить. Станет легче. Возможно, удастся уснуть. Медленно-медленно, с огромным трудом удалось встать на четвереньки. Во весь рост не подняться — упадёт. Когда голова кружится при свете, то можно закрыть глаза, переждать. А если головокружение является словно бесконечным продолжением окружающей тело и душу тьмы, тогда как быть? Ну, пополз. То есть пошёл. На четвереньках. Стеная в голос. Никаких мужественных тихих стонов сквозь плотно сжатые зубы. А чего таиться? Никто не услышит. И даже если услышит — да пошли они. Больно. Плохо. А надо добраться до ведра. И не дай бог обнаружить, что его там нет. Гарри, похоже, заблудился. Пошёл не туда. Вот вроде и камера небольшая, всего-то и места — на размах плети. И ещё чуть-чуть, чтобы вместился стол и не зацепить устало трепыхающееся облезлое самопишущее перо, а вот глядишь ты — заплутал. — Не туда, я же тебе сразу сказал, — хмыкнул голос. — Давай, нащупай стеночку правой рукой и иди вдоль. — И почему ты являешься только тогда, когда я уже совершенно без сил, Советник… — не спросил — констатировал печальный факт Гарри и пополз выполнять приказ. По пути Гарри на что-то натолкнулся. Это что-то с грохотом полетело на пол. Гарри перепугался, не в силах сообразить, что это такое. Жар никуда не делся, туманил разум. Мозги не хотели думать. Они хотели воды и спать. — Табурет, — подсказал Советник. — Не прав ты, — заявил горячечным шёпотом Гарри. — Табурет был намертво прикручен к полу. Я сам видел. Тюремщики справедливо опасаются, чтобы заключённые не размозжили им головы. Голос промолчал. А Гарри тем временем ощупал упавшее нечто и вынужден был согласиться — да, табурет. Следующей пугающей остановкой поезда странностей оказалось вообще нечто непонятное, сегодня точно в камере не присутствовавшее. Гарри даже на какое-то время забыл о боли, непрестанно терзающей исстрадавшееся тело. — Да что же это такое? Откуда это? — Он долго не мог понять, что держит в руках. Вроде… хм… фляжка… Без крышечки. Вот дырка, а вот и цепочка, но на ней нет крышечки. Гарри похолодел. Не было при Аласторе в этот раз фляжки! Ни разу аврор не приложился к огневиски. Гарри хотел было съязвить: неужто, мол, профессор изменил обыкновению накачиваться до изумления под конец допроса? Но в который уже раз промолчал. А фляжки точно не было. А теперь есть. — Не нравится мне это… — жалобно прошептал он. — Чертовщина какая-то… И где тогда кружка, если на месте кружки на углу табурета стоит фляжка? Гарри нащупал то, что должно было быть ведром, успел ощутить какое-то неясное шевеление под пальцами и отпрянул назад. Упал. Больно. Ох… Аж дыхание перехватило. — К-кто здесь? — заикаясь от какого-то иррационального ужаса, закричал он. — Дементоры? Призраки? Я схожу с ума? — Последнее было бы весьма печально, — сухо прокомментировал происходящее голос. — Ты один в камере. Ты не сходишь с ума, не надейся. Лёгкой жизни захотел. Обойдёшься. А теперь погрузи в таз фляжку, набери воды. Осторожно, не переверни. Там не так уж много осталось. Гарри прекратил трястись. Хоть он и сам не понимал, отчего ему так страшно. Ну дементоры, допустим, ну призраки. Что ж тут особенного-то? Но тут же его тряхануло вновь. Словно за оголённый провод схватился, как в далёком магловском детстве. — Таз? Советник! Какой к чертям таз?! Было же ведро! И после этого ты уверяешь, что и в камере никого нет, и я в здравом уме? — Доорёшься, явится кто-нибудь. И вообще без воды останешься, — резонно ответил Советник. — Пей уже. Минут через десять, смирившийся, то есть совершенно обессиливший от творящейся во тьме неведомой чертовщины, Гарри напился воды, хотел было набрать и во фляжку, даже поискал на ощупь закатившуюся, возможно, куда-то крышечку. Но идею пришлось оставить. И вскоре и впрямь уснул, прямо рядом с непонятно откуда взявшимся тазом, подложив под ухо фляжку. Но во сне опять его окутал жар. Обратил сон в бред. И опять Гарри переживал смерть той, которая так и осталась навсегда в каземате Хогвартса.