Не убий

Гарри хотел бы знать: о каком таком плане покушения на Дамблдора идёт речь? Точнее, совершенно не хотел. Даже близко не желал подходить к лежащему на поверхности ответу: не в покушении дело. Не в том, что аврорату необходимо знать имена «сообщников». Не в доказательствах вины. Не в следствии вообще. Ответ на вопрос, какого дьявола Аластору нужно от победителя Воландеморта, был столь же прост, как и мрачен. И мрак этот был глубок. Бездна. Именно поэтому Гарри малодушно предпочитал укрываться за хлипкой плотиной успокаивающих мыслей: Грюм — обиженный судьбой, искалеченный упивающимися старый садист; в аврорате заведено дело о покушении; заключение под стражу-допросы-пытки. Всё как полагается. Боже милостивый! Да, конечно, всё так и есть. Ведь это правда. И ничего, кроме правды — испокон веку так повелось: чтобы добыть из человека информацию, нужно пытать. А то как же. Это на войне пленные, говорят, моментально раскалываются под жуткими пытками — в награду за лёгкую смерть. В тюрьме не то. Если ты вообще дожил до тюрьмы, если тебя оставили в живых, значит, есть надежда на спасение? Так? Тогда имеет смысл утаить правду, чтобы выставить себя в более выгоном свете? Или терпение и ресурсы тела неизбежно подходят к концу, и ты готов оговорить себя, только чтобы всё наконец-то закончилось? Да? Гарри не знал. Он молод. Так молод. Он и в мыслях не держал убивать Дамблдора. Экспеллиармус — не Авада. Но после смерти Лорда это не докажешь. Кто рискнёт встать напротив, чтобы проверить на собственной шкуре, от чего у победителя простенькое заклинание вдруг превращается в смертельное непростительное? Гарри и рад бы предъявить хоть какие-то доказательства невиновности, хоть как-то защитить себя. Только вот веритасерум не действует. Отчего-то. Но Грюму знать об этом не обязательно. Пусть верит в эротические фантазии юнца. И не только веритасерум. Есть ещё кое-что. Настолько пугающее, настолько нехорошее, что… Нет. Гарри не будет об этом думать. Ему дорог его порядком пошатнувшийся рассудок. *** Ритуал возрождения Воландеморта был мерзким и захватывающим одновременно. Гарри, прикованный к странному надгробию, дрожал от ужаса, но не мог отвести глаз от огромного чана неизвестно с чем. Не кипяток точно. Ибо магия-магией, а самые что ни на есть живые белки человеческого тела категорически против подобных испытаний. Да ещё в самом начале синтеза. Свариться заживо, только-только возникнув из небытия? Ужасная глупость. Значит, не кипяток. Можно ли умирать от страха и испытывать любопытство? Осознавая всё до мельчайших подробностей? Ведь вот он, Седрик — мёртв! И это не кошмарный сон. Как только «кровь врага, взятая насильно» довершит ритуал, то первое, что сделает возрождённый — прикончит этого самого врага. И глядя в лицо смерти, думать о посторонних вещах? Гарри теперь знал точно: можно. И это называется красивым магловским словом: «шизофрения». Это когда одно существо внутри тебя приказывает: «Отставить саможаление!», а второе уже давно сдалось под пытками и покорно ждёт неизбежной развязки. Следующая неразлучная парочка не лучше: один заморил возлюбленную голодом в подземельях, а второй так и не посмел осуществить идеально выверенный и тщательно подготовленный план. Впервые Гарри ощутил это раздвоение тогда, на кладбище. Тот, второй Гарри, с отстранённым интересом рассуждал о составе жидкости в котле и прикидывал, из каких аминокислот должны состоять белки, чтобы охотно подчиняться магическому воздействию. Вот же он — настоящий гомункул, мечта древних философов! Никому не удалось. А Волдеморт как-то сумел. Величайший учёный! Уровня Николаса Фламмеля. И на что тратит свой талант, спрашивается? И Дамблдор из той же странной породы. Гений. Гениальность и жажда мирового господства зашиты в одной хромосоме, что ли? Сцепленное наследование. Не иначе. «Ты приносишь удачу, Гарри!» Подразумевая: «Хватит нежиться в безопасности, Гарри, крестражи надо искать. Найду, исследую, пойму, как сделано — не идиот, чай. И понаделаю себе своих собственных!» А для того, чтобы никто не мешал искать, отыграем сцену с убийством директора Хогвартса Северусом Снейпом. Змеёй, пригретой на старческой груди, предателем. Не бывает бывших упивающихся. Гарри даже в беспокойном болезненном сне обдумывал сложный вопрос: не слишком ли он, Гарри, заврался в своих измышлениях? Это ж надо до такого додуматься: Дамблдор разыскивает крестражи не для того, чтобы их уничтожить. И в бреду раз за разом перечислял неопровержимые факты: ни он — Гарри, ни Рон, ни Гермиона — никто из них не видел, чтобы хоть один из крестражей был уничтожен. Их все забрал директор. Что он с ними сделал? Даже голову и ещё живое, бьющееся в конвульсиях тело Нагайны, жутко подползавшее к отрубленной голове, было немедленно — локомотор! — отправлено с глаз долой. А вот интересно: приросла голова обратно или нет? Мало ли. Если уж целого человека из полу-небытия воскресила какая-то там кровь врага, то почему бы змее голову на место не прирастить? Если быстренько всё обтяпать? Мысли. Невозможные бредовые фантазии. Пусть бы они и оставались всего лишь фантазиями. А Дамблдор — добрым старым волшебником. Война окончилась. Мир, спокойствие, тишина. А всё остальное — старые страшные замшелые сказки. Гарри просыпался, жадно пил воду, ему казалось, что он пьёт из озера в пещере. Вот-вот появятся инферналы — мужчины, женщины и дети с вва­лившимися, незрячими глазами — армия мертвецов вновь восстанет из черных глубин. Гарри понимал, что в этот раз Дамблдор не будет тратить последние силы на заклятие огненного шторма, да и Дамблдора рядом нет. Спасение невозможно. Ледяные руки утянут Гарри на дно озера. И там его ждёт бедолага Регулус. Вот он, ушедший навсегда сын несчастной сумасшедшей Вальбурги Блэк, поднимается на берег вместе с остальными. Его истощённое осклизлое тело еле прикрыто лохмотьями, затуманенные белые глаза ищут кого-то. Наконец устремляются прямо в лицо Гарри. Гарри кричит от ужаса, пятится и падает спиной в ледяную воду. В этот самый миг кошмар наконец-то отступал. Гарри прикладывал к горящему лбу фляжку, стонал от боли и невозможности хоть с кем-нибудь разделить одиночество. Беспросветное одиночество и страх перед грядущим сумасшествием. — Человек не может быть один… Нельзя так, — шептал Гарри, пялясь в беспросветную тьму. — Советник! Ну хоть ты… Хоть на минуту… Мне надо с кем-то поговорить! Я скоро рехнусь окончательно. Но мольбы часто оставались без ответа. Советник странным образом появлялся лишь тогда, когда сам того желал. Он вечно был занят. Где-то, чем-то. Гарри подозревал, что тот призрак. Они появляются, лишь когда чуют развлечение. Им и впрямь плевать на нужды живой души. О да, призраки могут давать дельные советы, рассказывать — если пожелают — весьма поучительные истории, но им неведомы привязанность и сочувствие. Им нет нужды изливать кому-то душу. Счастливые. Гарри искренне хотел бы перенять хоть часть столь полезных качеств. Хоть на то время, пока вновь не явится палач. Уж что-что, а отгонять этуалей безумия и возвращать трезвость ума Аластор умел превосходно! Правда, после общения с ним ситуация становилась плачевнее. Но это ненадолго. У Гарри почти не осталось сил. Скоро конец. Так и не дождавшись отклика от Советника, Гарри вновь впадал в забытьё. Словно смотрел бесконечный сериал, серия от серии всё страшнее. Нескончаемый триллер, где главным героем был он сам. Вот мозги утонули в событиях следующей серии. Ох, если бы серия! А то день сурка какой-то. Точнее, ночь. Но… позвольте, а как же тогда погиб Волдеморт? Если крестражи целы по сей день? А что, если не погиб? Если опять развоплотился? И сейчас… Где его душа, то есть части души сейчас? Гарри орал бы от ужаса дни и ночи, если бы хоть на секунду мог предположить, что и его, не-Гарри, тоже постигла судьба того, настоящего сына Лили и Джеймса Поттеров. Но нет. Ничего подобного. Гарри точно знал, что крестража в нём нет. Как мёртв и тот кусок души, с которым Гарри сражался в Последней битве, тот, чьё возрождение он видел на кладбище. Волдеморт мёртв. Окончательно. Бесповоротно. Навсегда. Откуда знал? Как такое вообще можно знать, да ещё точно? Ответ прост. Столь же прост, как и на тот вопрос: что нужно от Гарри Грюму. Это как те две буддийские змейки — инь и янь. Никуда друг без друга. Всегда рядом. Они сводят с ума этим бесконечным перетеканием одна в другую, этой обречённой невозможностью прекратить опостылевший бег. Как удалось убить-не убить Дамблдора? Ну как? Авада кедавра была самая что ни на есть настоящая. Яркая, зелёная. Произнёс её Снейп с холодной яростью. Такое выражение лица Гарри видел у профессора зельеварения лишь однажды: после первого же урока окклюменции. Гарри думал — убьёт! Хотя отчаянно не понимал — за что? Он тогда вообще не понимал ничего. Он не понимает и сейчас: да на кой они вообще были нужны те уроки? Если не было в Гарри никакого крестража. Никогда не было. Не мог Воландеморт ни насылать видения на Гарри, ни свести его с ума. Но… Но ведь было что-то… странное. И началось это после встречи на кладбище. Гарри никому не сказал. Не открыл тайну: у Волдеморта было сколько угодно времени и заавадить его, и уничтожить кубок-портал. И закопать Гарри в любой из могил. Но нет. Лорд сначала чуть не продавил Гарри череп своим железным, даром что только синтезированным пальцем, а потом стоял и наблюдал, как Гарри добирается до портала, как исчезает с телом Седрика. И довольная усмешка не сходила с его тонких губ, чуть шевелилась кожа на том месте, где должен был быть нос. Словно только что решив трудную задачу, Волдеморт горделиво задрал подбородок, скрестил руки на груди и не отрывал устрашающего взора, даже не пытаясь поднять палочку и что-то там наколдовать. В этом взгляде было… обещание. Обещание чего? Ох, если бы знать. Гарри во сне подгрёб под ухо что-то тёплое, мягкое, живое. Словно кот Гермионы опять забрался к нему в постель — любил зверь погреться суровой шотландской зимой. Даром что мохнатый. Живое?! Гарри очнулся вмиг. Спросонья шарахнулся в сторону, отшвыривая странное нечто, шевелившееся под ухом. Боже… Крыса? Тьма, хоть глаз выколи, невозможно разглядеть собственную руку. Только нащупать. Предполагаемая крыса ударилась о стену, мявкнула и явно направилась к отползавшему от неё всё дальше Гарри. Пока тот не упёрся спиной в дверь камеры. Дверь, запертую — без сомнения — на сто замков! На миллион самых таинственных заклинаний. Ни малейшего шанса сбежать. И даже не прорезано окошечко для подачи еды. Дверь — монолит, сливавшийся со стеной камеры. Ни щёлочки. Отполированная скала. Так и нужно охранять опаснейших преступников. Особенно после позорнейшей истории с побегом заключённых. Особенно когда исчезли дементоры. Гарри заподозрил, что окончательно сошёл с ума. Крысы не мяукают. Крыса — не тот зверь, что согласится быть подушкой добровольно. В закрытом наглухо бетонном мешке неоткуда взяться котам. Да и крысам тоже. Какое из утверждений ложное? Он забыл и о боли в избитом теле, нашаривая хоть что-то, что можно швырнуть в надвигающееся свидетельство собственного безумия. Оно перемещалось на мягких лапах бесшумно, не слышалось цокота когтей по каменному полу, но издавало звуки. Явно кошачьи. Обиделось на жестокое обращение. Направлялось перегрызть горло обидчику? Хотя только что мирно спало под ухом? Или оно как-то проявилось под ухом лишь сию секунду? Кто его знает, что у него на уме. Оно вроде небольшое. Но пикси тоже не гиганты, а вдвоём вздёрнули Неввила за уши к потолку. Нечем было швырнуть. Никакого оружия. Куда-то исчезала даже фляжка. Табурет валялся где-то далеко, в какой стороне таз с водой — неясно. А оно всё ближе. От резкого пробуждения, плохого самочувствия и страха уже не столько за жизнь, сколько за собственный рассудок, Гарри вдруг почувствовал, что не владеет собой. Безвольно повисли руки, враз ослабело только что натянутое тетивой тело. Не защититься, не остановить неизбежное. Нет сил. Их просто нет. И тварь воспользовалась. И прыгнула. *** Аппарировать так и не удалось. Ни с лестничной площадки Святого Мунго, ни со двора госпиталя. Вот-вот… Ну, ещё чуть-чуть… Давай же! Но никак. Словно тонкая плёнка натягивается вокруг тела. Тончайшая! Но не порвать, не проткнуть. И не пускает. Что за?.. Аластор сел на скамью в больничном саду. Потёр культю, чуть сдвинул с ран ремни. Плеть не слушается. Прыткопишущее перо перестало фиксировать ход допроса, хотя сначала споро записывало даже ругательства. Агуаменти не получается. И так… куча всего по мелочи. Вроде ничего критичного, а неприятно, когда самому приходится вытирать пролитый кофе или стирать носки. К Помфри? Обращался, да. — Переутомление. Общее снижение магического уровня. Вам бы попить зелий, тех, что варил Северус, отваляться с недельку, отдохнуть. Аластор! Вы совершенно не бережёте себя! Отваляться. Ишь ты. А работать кто будет? Ничего. Разберётся с мальчишкой — пойдёт в отпуск. Пацана осталось дожать всего ничего. Не может же он держаться вечно. Проявит себя, ещё как проявит. И тогда все ниточки свяжутся своими обгрызенными кончиками. Всё станет ясно, Визенгамот примет решение, оценит заслуги Аластора и — наконец-то! — предоставит вожделенную должность директора Хогвартса! Всё равно Снейп не сможет работать директором. Он инвалид. Без голоса. С незаживающей раной. Помфри полагает, что в яд Нагайны вплетено какое-то чёрное проклятие. И не осталось специалистов, чтобы распознать, что именно. Разве что сам Снейп. Беллу-то Молли ловко отправила на тот свет. А Блэк, что ни говори, отлично разбиралась в подобной дряни. Может, и она руку приложила. «Побег!» — значок на груди нагрелся так, что обжигал сквозь одежду. Да, это могло означать лишь одно. Кто? Поттер? Как? Из каменного мешка?! Когда — позорно, с помощью дежурного по министерству — Аластор добрался до Азкабана, выяснилось, что виновника происшествия уже отправили в… Мунго! Что за насмешка судьбы? — Лежал на спине, рука вот сюда. Ноги в камере, словно сидя прислонился спиной, а дверь внезапно открылась. Он так и вывалился. Сигнализация почему-то не сработала. Но он не попытался воспользоваться шансом. — Не смог. Он был без сознания. Грюм внимательно слушал доклад дежурных, не в силах поверить ушам своим. И глазам. — Дайте люмус максима! — крепко выругавшись, потребовал он. Света от магических факелов было мало, чтобы оценить всю невозможность того, что предстало его взору. Двойной луч осветил магические запоры на двери, подобной сейфу самого надёжно защищённого хранилища в Гринготсе. Разве что дракона не хватало. Да, дракон не был бы излишним. Ибо змея, запиравшая замки, исчезла. На полу валялась лишь кучка трухи. И два крупных изумруда поверх — бывшие глаза твари, поверженной в прах каким-то невероятным колдовством. — Почему в Мунго?! — взревел Аластор. — Почему не дождались меня? Я бы быстро привёл его в чувство! Ох, запела бы у меня птичка! Но крики были излишни. На вроде бы бесстрастных лицах охраны тем не менее ясно читалось: «Ну да. Оставь мы его умирающим без помощи, кто отвечал бы? Мы?» На морде более молодого охранника так и вообще буквально сияло: «Узник — победитель Волдеморта! А ты, Аластор, старый, выживший из ума пень». — Уволен, — тихо сказал Грюм, сверля наглеца магическим глазом. — Вон! И парень тут же по-уставному развернулся, выказывая аврорскую выучку, и молча, печатая шаги в стылой тиши длинного мрачного коридора, отправился к далёкому выходу. Аластор тщательно осмотрел камеру. Трижды проверил на предмет всевозможных невербальных заклятий, хотя и знал, что это невозможно: магия заключённых безжалостно подавлялась вплетёнными в защиту тюрьмы заклинаниями. Ничего. Только знакомые кучки трухи на полу: отчего-то в прах рассыпались магические крепления табурета, стола и второго табурета, на котором стоял… таз. Крепления те, что привинчивали мебель к гранитному полу. А таз… Сюрприз. Посудину эту Аластор взял в комнате охраны, трансфигурировал его в ведро, набрал воды. И вот, здрасьте, таз отчего-то опять обратился тазом. А ведь Аластору не было равных в трансфигурации! О, Мерлин… Неужели настолько всё плохо? И действительно пора в отпуск? Грюм велел собрать труху по разным пакетикам и отправить на экспертизу. Хотя и не верил в возможность хоть что-то выяснить. После того, как не-Поттер поработал с Волдемортом, толку от останков было ноль, помнится. Поднял с пола тяжеленный табурет, сел. — Проверяй! Ещё раз. Всё проверяй досконально. Своей палочкой! И принялся следить за умелой работой старого надёжного охранника. Привлекли внимание кандалы, в которых не-Поттер висел во время экзекуции. Крепления оказались целы. — Не магические потому что… — не веря самому себе, прошептал Грюм. Вскочил. Его глаз завращался с бешеной скоростью. Вот оно! Вот то самое, чего он ждал! Не-Поттер наконец-то проявил свою истинную сущность! Аластор сухо отдал последние приказания и бросился по коридору, проклиная непослушную, крайне болезненно натиравшую культю деревянную ногу. — При нём была ваша фляжка… — донеслись последние слова охранника.