Жестокий лик смерти

Дождь бил по Элк-Риверу с такой яростью, что Кидман не рискнула брать зонт. С вечера сославшись на личную встречу, она не могла дать заднюю и вызвать Коннелли. Ее доверия хватало лишь на него и Рубена, но как хоть что-то доказать последнему, если за ним и прятаться? Отстаивать Кидман предстояло многое: малодушный побег из дома из страха раствориться вслед за матерью, трижды проваленный экзамен в академии и наконец себя. Короткая цепь визитов к психологу, скованная в попытках оградиться от чувства вины, все усугубила. Сеансы Кидман оборвала решительно, приняв, что не готова ковыряться в страхах. «Да ты же боишься быть собой», – психолог тогда вбросил вердикт удивленно, не задумавшись. Кидман закрылась в ту же секунду, задетая чуть ли не до обморока. Сердце отказывалось разгонять кровь, конечности – шевелиться. Она оказалась в выдуманной ловушке, мутировавшей чисто на эмоциях. Глубокое мягкое кресло, подсвеченное торшером, показалось разинутой пастью глубоководной хищной рыбы. Со временем Кидман узнала, что видела в торшере иллиций – особый ловчий вырост глубоководных. Бесполезный факт, однако, страх не рационализировал; пустил корни глубже и выкорчевал установки. Кидман смутно осознавала, что выбрала академию вопреки чему-то. Впервые блеснувший на ладони значок был принят без радости. Она его заслужила, но не хотела. Кидман бежала от мыслей, что звание офицера лишило ее остатков индивидуальности. Она успешно выбрала парадное лицо и мысли, так сказать, на выезд, но прирастать к ней они не желали. Пусть Кидман, сцепив зубы, старалась. Решение провернуть дельце самостоятельно казалось логичным и необходимым. Ничто не взбодрит сильнее, чем осознание собственной нужности. Она способна выбраться из тени Рубена. Она заслуживает быть частью коллектива, а не интерьера. Она же сильнее старых страхов, не так ли? Нахмурившись, Кидман нырнула под дождь. Зябко поежилась, обхватила себя руками и припустила по главной улице. Дома отсчитывала по памяти, иначе бы заблудилась. Тянущийся к городскому лоску Элк-Ривер оброс пластиковыми окнами, аляповатыми вывесками, несуразными билбордами и однотипными постройками. Заливший дорогу асфальт затонул в лужах. Вода под туфлями шлепала в такт мелкому сору. Боль в щиколотке Кидман почувствовала не сразу, после того, как зацепила мусорку. Коротко вскрикнув, она замерла, балансируя на одной ноге. В правую щиколотку вцепилась проволока, прорвавшаяся сквозь плотные джинсы. Мокрые тяжелые пряди хлестнули по лицу, ледяные капли влетели под ворот, заставили вздрогнуть. Кидман растерла пострадавшую щиколотку, прежде чем завернуть к мраморному крыльцу. Двухэтажный монолит в готическом стиле усиленно выживал прочие постройки. Кидман казалось, тот раздавался буквально с каждой минутой. Едва заметные окна тонули во тьме. Тяжелая входная дверь грозила обрушиться на незваного гостя. Громоздкая устрашающая постройка бросала вызов и деревенской простоте, и городской элегантности; она целила в души. Наверно, по задумке дом должен был вызывать дискомфорт или пугать, но Кидман просто забрезговала. Ей казалось, что здание вот-вот раздуется, деформирует и разлетится на части, плюясь по сторонам слизью. Кидман зрелище заворожило, но ненадолго: продрогнув и вымокнув, она буквально ударила по звонку. Спустя минуту Кидман впустили. Сальвадор Грациано спустился к ней лично, потребовал убрать значок и пройти в кабинет. По-деловому жесткий, он не растрачивался на любезности и двигался быстро, следя за Кидман через плечо. Она особо не осматривалась, отметила лишь гулкую акустику в пустом холле и вырезанные на деревянных панелях силуэты: сгорбившиеся, бородатые, придерживающие циркули разных калибров. В одном углу мелькнули раскрытый талмуд и, кажется, заваленный полумесяц. – Я помню тебя, Джули Кидман, – мрачно заявил пастор Сальвадор, устроившись в кресле. Ей выделил обитый кожей стул напротив. Кидман опустилась с опаской, ей было заметно не по себе. Она держала голову ровно, расправила плечи, но в кабинете без окон отчаянно не хватало воздуха. Стены скрывалась за грузными стеллажами. Два узких просвета меж ними перекрыты густым блеском лака: кто-то прикрыл им гравюры. Косые штрихи на светлом дереве давали глубину и перспективу: изображение нашло свой фон, прибавило в объеме. Разобрать переплетение символов Кидман было не под силу, и она перешла к делу. – Я не хотела показаться бестактной, – она заправила вымокшие пряди за уши. – Значок достала по привычке. Сальвадор неодобрительно рыкнул, поджал губы и, сцепив в замок руки, облокотил те на стол. Из-за игры теней лица его почти не было видно. Редкие клочья сальных волос разделены пробором, прилизаны. Просвечивающие участки кожи казались воспаленными, у правого уха созрела крупная бородавка. Угрюмый Сальвадор усугублял уродство дома настолько, что хотелось сорваться на крик. – Я слишком давно не была в Элк-Ривере, – однако Кидман держала ровный, спокойный тон, – не привыкла к переменам. – То, что довлеет над разумом, не есть основная мера деяний, — смягчившись, Сальвадор выдал какую-то цитату. – Особенно в твоем случае, Джули. – Я знаю, – прикусив губу, она опустила голову, – что поступила не лучшим образом. – Твоя мать очень расстроилась, когда узнала о твоем побеге. Она хотела взять тебя к себе, как только обустроится. Сальвадор выдал грустную улыбку, но Кидман ей не поверила. Хотелось схватить со стола резной стержень – кажется, такой называют штихелем, – и вырезать ему настоящий оскал. Короткая и слабая вспышка, тень настоящей злости, стихла быстрее, чем Кидман заговорила. – Почему она уехала, ничего не сказав мне? – Я не могу говорить за других, – хмуро отчеканил Сальвадор. – Я могу быть уверен только в себе и в тех словах, что волей Его доношу до людей. – Просто я… – Кидман судорожно вдохнула. – Я ощутила себя брошенной. Ненужной. Я словно потеряла мать – как вы своих детей. Искренность по злой иронии прорвалась именно с Сальвадором. Кидман доверила ему старую боль без сомнений, преподнесла и склонилась, в надежде на милость. Сальвадор не отозвался, прикрыл глаза и беззвучно зашевелил губами. О детях напоминать – рискованно. Кидман знала: о них Себастьян не догадался спросить. Возможно, содействие Рубена подтолкнуло бы, дало причину задуматься – с кого все началось, – вытрясти из Сальвадора правду, но… Кидман должна подтвердить право на значок. Сальвадор поерзал локтями по столу, задев странную поделку из мрамора, напоминающую груду камней. Похожая, кажется, таилась в холле, в одной из боковых ниш. Для Кидман подобные мелочи – точно хаотичные мазки маслом по холсту. Самые первые, задорно блестящие, пляшущие безо всякого смысла, словно на пробу. Подобная поэтичность Кидман была не свойственна. Она бы смутилась, не пытайся Сальвадор ее задавить. – При чем тут они? – тот наконец разродился речью, не сдержав раздражения. – Ты думаешь, судьба моих детей мне неизвестна, Джули? Ты думаешь, что я их выставил из дома? Убил? Или же сжег вместе с полями? Он виртуозно владел голосом, деля предложения точно по нотам. Тон Сальвадора змеился между октавами, и Кидман зачарованно подалась ближе. Дыхание стало тише, легче, исчез раздирающий тело холод. – Куда еще заведет нас твое безосновательное утверждение? К тому, что я плохой отец? Или, возможно, ты думаешь, что я выдаю всю эту патетику ради какой-то цели? Скажи мне, девочка, которая боится Творца настолько, что делает все, лишь бы не искать путь к матери… Скажи мне наконец, чего хотят твои коллеги. Кидман опешила, вскинула голову. – Что? – Если твоя вера истончает твой ум, то, значит, ты выбрал дурного бога. Или же я не прав? – Я вас не понимаю, – сказала Кидман. – Вы думаете, что я пришла от лица полиции? – Нет, – и, прежде чем ей удалось расслабиться, ударили последние аккорды: – Я это знаю. Поднявшись, Сальвадор прошел к дальнему стеллажу. Плотно втиснутые книги сливались в одну, обитую бурой кожей. Когда-то золоченые названия вытерлись, с расстояния не прочесть, даже если сощуриться. Сальвадор прошелся по каждой ладонью, и со спины было заметно, как ему полегчало. Кольцо-печатка с символом церкви ехидно поблескивало на морщинистом пальце. – Я просто хотела поговорить о матери. – Ложь. Он резко обернулся и вздернул подбородок. – Но я прощу ее тебе. Ведь ты просто боишься узнать, что твоя мать живет гораздо лучше тебя. Она, ее муж, твои младшие сестры. Они смирились с тем, что их судьбу вершит величайший архитектор. – Как-то больше похоже на наказание, – негромко произнесла Кидман. Тянуть разговор было надсадно, Кидман не понимала, как перехватить инициативу. Сальвадор умело разыграл слова, эмоционально вывернув каждое наизнанку. С таким человеком ей не потягаться. Словно в подтверждение, кольнуло в раненой щиколотке. Кидман поморщилась, но глаз от Сальвадора не отвела. – Как я уже говорил, наши судьбы мы не вершим. Мы вольны сделать один выбор – остаться с вещами, которые нам известны, или направиться к тем, что только предстоит открыть. А ты малодушно стоишь между дверьми, соединяющими эти миры. – Как и все копы? – Нет, – помедлив, сказал Сальвадор. – У некоторых есть шанс на спасение. Саму Кидман он явно заранее сбросил в пропасть. Осознавать подобное – все равно что распихивать всех на пути к кресту. Добровольные мучения не превратят ее в нечто достойное для Сальвадора. Его реально понять: вчерашний допрос неслабо потрепал терпение. Кидман поторопилась, решив сыграть на жалости. Она надеялась выстроить дежурно-вежливую беседу, сослаться на материнские молитвенники, порыться в воспоминаниях. Ей отчаянно не хватало искренности. Кидман зарыла ту слишком глубоко и теперь задыхалась, не в силах найти что-то, способное пробить Сальвадора. Умом нащупала несколько вариантов – поджоги, исчезновения, учение старца с циркулем, в конце концов, родные дети Сальвадора, – но… Кидман тряхнула головой, отгоняя правду. От мокрых волос разлетелись брызги. Большая часть облепила стол, почти мгновенно впитываясь в бумаги или соскальзывая по углам. – В тебе нет ничего от матери, Джули, – колко подметил Сальвадор, задрав подбородок максимально. Открылась дряблая шея, вокруг кадыка танцевали набухшие вены. Кожа отдавала болезненной синевой, переходящей в пигментные пятна. – Ей, к счастью, хватило совести лишить тебя своих генов. Он пересек кабинет с надменным видом и позволительно кивнул на дверь. Тратить манеры на Кидман для Сальвадора стало недопустимым. Она не заспорила и не накинулась с обвинениями. – Мне жаль вас. И ваших детей, – сказала она, приблизившись, прежде чем вырваться. Сальвадор ее не держал и не останавливал, но, только оказавшись под ливнем, Кидман успокоилась. Под столь агрессивный прессинг она не попадала с юности. Пусть Сальвадор готовил пулю не для нее, но выстрелил уже рефлекторно. Себастьян определенно всполошил его, спровоцировал на агрессию. Не успокоившись, Сальвадор обернул ее против Кидман, всадив в белый флаг не одну пулю. Кидман пришлось отступить. Дом Сальвадора по-прежнему разводил на тревожность. Двухэтажная постройка, казалась, измучила прилегающую землю: виднелись трещины в асфальте, дома по соседству явно пустовали. Машины скользили торопливо, приглушив фары, прохожих и вовсе не наблюдалось. Сальвадор отгородился от Элк-Ривера, и тот отплатил взаимностью. Кидман могла понять обоих. Она шмыгнула носом, растерла замерзшие ладони и, пряча лицо от ледяных струй, поплелась в участок. Ей удалось развести Сальвадора на косвенные улики, но хвастаться этим Рубену – значит, выдать мотив ее сторониться. *** Самая надежная стратегия обмана – дать ложные ожидания. Опираясь на заведомо искаженные факты, изматываешь себя и окружающих. К невинной повседневной лжи адаптируешься быстро, а новизна шокирует. Коллеги к Себастьяну относились честно. Отвыкнув от уловок, он ждал Рубена с начала смены. То, что он принял за опоздание, помогло сформулировать вопросы. Себастьян вписывал их без логики, на чистых эмоциях. Понимать мотивы почти двадцатилетнего Рубена не требовалось, но без них Себастьян чувствовал, что оступался. Застрявший меж двух Викториано, Себастьян не доверял обоим. Эрнесто был принесен в жертву расследованию, а Рубен требовал особый подход. Его безумно хотелось допросить под запись, подсунуть диктофон ко рту и вслушиваться в «щербатый» голос. Звучать спокойно, ровно тот не умел; сыпал охриплостью и едва слышным скрежетом. Это лишало чистых эмоций и упрощало манипуляции голосом. Себастьян так не умел. Он напирал открыто, врываясь в каждое дело как в последнее. Интеллектуальную поддержку обычно предоставлял Джозеф, но здесь нужны мозги Рубена. Академически перекрученные, те генерировали идеи, к которым бытовую смекалку не приложить. Лавировать в водовороте сложных терминов Себастьяну не горело – он задыхался мгновенно. Рубен удачно компенсировал Себастьяна в подобном, и отказаться от него – преступная халатность. Сообразить такой вывод за день – весьма опрометчиво. Ставка делалась на чутье детектива, а не на совместно отработанный час и вызубренное досье Рубена. Рекомендательные письма загнали дотошность Себастьяна в гроб, ведь их оперативно не обработать. И шанс Рубену он дал в кредит. С Кидман было сложнее и проще одновременно. Та появилась с часовым опозданием, насквозь промокшая, безучастная. От глаз, казалось, остались распухшие красные раны. Себастьян невольно напрягся, готовый выдать Рубену скопившийся в лексиконе мат, но Кидман быстро созналась. Ругать ее Себастьян и не подумал, с нее хватило нападок Грациано. Тот сделал предупредительный звонок, пригрозив религиозной чушью. Себастьян в отместку припомнил ему дружбу с Викториано-старшим. Грациано задышал с такой яростью, что показалось, будто его вот-вот удар хватит. Попробовавший проявить заботу Себастьян сразу же услышал короткие гудки и ухмыльнулся. Еще немного, и он сумеет козырять инцидентом с поджогами. По крайней мере, его последствиями. Себастьян так и не вспомнил, как оказался тогда в больнице. Пикировка с Грациано довела до трясучки, затмила гневом глаза и вытолкала в пустоту. Запах лекарств, карболки смешивались с тупой болью, а мысли, путаясь, увязали в бинтах. Мир расползался на клочья, которые Себастьян сшил слишком поздно. Он понимал, что его попросили заткнуться и ковыряться в другой смердящей куче, но доказать ничего не мог. Да и кто его слушал? Поэтому и к Кидман он не привязывался, обеспечил ту несложными поручениями и выдал забытую Джозефом шоколадку. Она бесстрастно кивнула и отпросилась в архив. Решив повременить с расспросами, Себастьян кивнул и, взвинченный, развел бурную деятельность, чтобы отвлечься: кому-то звонил, составлял запросы, ругался в рабочем чате и ждал, ждал, ждал Рубена. Не появившись, тот вздернул терпение Себастьяна. Голову враз забило всякой дурью: зажатый у стены Рубен и локоть, впивающийся тому в кадык. Себастьян неистово жаждал хоть что-то с ним сделать, заставить стушеваться – нет, подчиниться. Из-за двери толкнуло реальным: послышался чей-то спасительный голос. Себастьян выдохнул, пригладил волосы и сдвинул кресло к столу. Перестраховался напрасно: к нему никто не зашел. Мобильник мигнул оповещением от сотового оператора. Баланс отчаянно стремился к нулю – как и рабочий пыл Себастьяна. Хватит. Он должен делать свою работу. И если Рубен продолжит вмешиваться без пользы, Себастьян придумает, как подвести Грациано под новое убийство. Скомкав наметки допроса Рубена, Себастьян смахнул их в ящик стола и чертыхнулся. Вот почему использованным почувствовал себя он? Он раскинул к вечеру по стопкам отчеты, заполнил необходимые рутинные бланки и, убедившись, что по Хименесу нет новых мыслей, прошелся к эксперту. Характер убийства не прояснился: повторная дактилоскопия указала на синдром Нейджели-Франческетти-Ядассона. Снова. Эксперт зациклился на отсутствии гребневого рельефа, расписывал схемы строения эпидермиса. Он видел сплошные аномалии и на вопрос о мнении Рубена выдал короткое: «Он явно чокнутый, придумал какую-то каннибалистику и умчался». Себастьян иронию оценил и сдержанно усмехнулся. Эксперта он недолюбливал и каждый раз морщился, пытаясь вспомнить имя. Себастьян обезличивал его и выставлял врагом – до первых ходатайств об экспертизе. Редкие неприятные эпизоды, кульминирующие в судах, обычно сбагривались Джозефу. Сегодня удар пришлось встретить грудью. Готовящуюся экспертизу заранее отменили. Всю биохимию велели перенаправить в Кримсон. Себастьян понимал, кто в частном порядке заказал пробирки и «стекла», и выругался, предвидев подмену результатов. – У нас останутся свои образцы, – утешил его эксперт. – Мы сможем оспорить любое заключение. Себастьян кисло улыбнулся. Если он прав и в смерти Хименеса замешан церковно-риэлтерский дуэт, им просто не позволят пикнуть. Любая инициатива вернется бумерангом. Им остается копать на опережение, и если окажется, что Рубен был все-таки не за них… На человека условно приходится по две невинные обманки в сутки. У гениев процент обмана может скакнуть до пятидесяти. Своеобразная верификация реальности или паранойя? Себастьян не знал, но в паранойю уже скатился. Нет. Да. Неважно. Растрачивая время на Рубена, он словно отсекал по одной улике. В ушах зазвенели нравоучения Джозефа, толкнувшие Себастьяна назад, к отчетам. Какие бы чувства Рубен не вызывал, он явно не приучен закапываться в банку с червями. Он сунет ладонь во вскрытый череп и перекрутит извилины – пусть и в угоду себе. Он препарирует любой абсурд и перекроит в нечто нормальное, если поверит в результат. Вот только какими методами? И ради чего Себастьян оправдывает его перед собой же? Не в силах разобраться сразу, он чертыхнулся и вхолостую махнул кулаком. Ближайший стол предательски заставлен техникой: принтер подпирал большую люминесцентную лампу, что нависала над лотком с пустыми пробирками. Периметр оцепили бутыли с медицинским спиртом, формальдегидом и непонятными растворами. Зачем хранить это здесь, если анализы проводят в лаборатории? Подсказку выдал соседний стол, тонувший в пакетах с бумажными уликами. Местами проглядывали лотки поменьше, мелькнул пузырек проявителя. Похоже, криминалист не брезговал подкидывать эксперту халтурки. Расспрашивать Себастьян не стал, по телефону вызвал Кидман и усадил ту за подшив отчетов. Их настроения срезонировали, ушли в минус. Гнетущая атмосфера накрыла обоих и крепко придержала до самого вечера. Себастьян, правда, пытался вырваться: названивал Рубену, что-то печатал в рабочем чате, давился кофе. После третьего перекура он перестал притворяться, что занят чем-то полезным. Откинувшись в рабочем кресле, лениво потянулся. Позвонки мстительно хрустнули, напомнив, что бумаги нужно спустить в архив. Себастьян без колебаний вызвал двух офицеров и снарядил вместо себя Кидман. – Эй, Кид, – окликнул он ее спонтанно, вскочив и оперевшись о стол, – что думаешь о задании на дом? Она вскинула бровь и вяло пожала плечами. Неудивительно: сизифов труд лишит энтузиазма любого. – Набросай мне три, – Себастьян подчеркнул цифру, – рабочих версии, которые свяжут поджоги с деятельностью Седар-Хилла. Попробуй связать то, что говорила твоя мать, с тем, что затирает Грациано. У любого фанатика найдется несостыковка в показаниях. Я это точно знаю. Он хотел расшевелить ее и, чего таить, занять самым нудным: сведением реальных данных с церковными выкрутасами. Себастьяну было бы проще, взывай Грациано к милости нормального бога. Угрюмый старик с гравюр размахивал циркулем, принимал воинственные позы или сурово размахивал огромной книгой. Наверняка Грациано на него равнялся, когда кичливо задирал нос в участке. – У вас было больше времени, чтобы найти их самому, детектив, – Кидман парировала безучастно, заметно тяготясь задержкой. Ее волосы высохли и, распушившись, наконец открыли лицо. Твердый широкий лоб подчеркивал сухую правильность черт, как будто вылепленных по учебнику. На ее фоне Себастьян почувствовал себя настоящим. Не привлекательным – запоминающимся. Непривычное ощущение оттолкнуло его от Кидман, подстегнуло к побегу. Сдернув пальто с вешалки, Себастьян выбрался на парковку в рекордные семь секунд, отметив, что дождь почти отрыдался. В свете фонарей Элк-Ривер привычно укрылся туманом. Глубокие лужи выкрасили асфальт в черный. Свет расходился точно клочьями, дезориентируя. Себастьян нахмурился, отметил, что оборвал петличку пальто. Накинуть его не успел – вибрация мобильника заставила вздрогнуть. «Я знаю, чего ты ждешь от меня, детектив. И жаждешь столь сильно, что прибежишь по первому зову, не так ли?» Самоуверенный вопрос-утверждение ударил под дых. Себастьян шумно втянул воздух и резко впечатал кулак в мобильник. Ни в чем не повинный экран мигнул, открылось какое-то приложение. Что, черт возьми, задумал белобрысый черт? Терпения и воли не хватит, чтобы проигнорировать, даже в отместку. Себастьяна хватило на быстрый перекур. «Оставь свои кошки-мышки для Кидман. Мне от тебя нужны лишь результаты». Перед отправкой Себастьян очистил сообщение от восклицательных знаков. Он не желал казаться жалким и взбудораженным. «Тогда приходи на кладбище». Лаконично, сухо, без пояснений. Условный призыв к действию забил сосуды адреналином. Не дотерпев до перехода, Себастьян рванул на проезжую часть, словив ушами скрип тормозов и возмущенные гудки. Зачем-то посветил значком и прибавил скорости. Предстоящая встреча гнала его как от смерти. Себастьян не различал прохожих, зданий, фонарей – он просто огибал препятствия. Маршрут выстроился сам, ведя по лужам и грязным проулкам. В ботинках быстро захлюпало, промокший подол пальто тормозил бег. Однако Себастьян споткнулся только перед воротами кладбища. Согнулся, вцепился в колени, пытаясь отдышаться. Землю размыло, воняло дождевыми червями – здесь их скопилось с целое озеро! – и затхлой листвой. С нависших над оградой кедрами сыпались мелкие зеленые иглы. Седар-Хилл, темнеющий за кладбищем, смотрелся изломанным. Узкие высокие шпили давно проржавели, часть витражей заменили, а большую часть фасада скрывали строительные леса. Обещанная реставрация настолько затягивалась, что превратилась в шутку. За право обосноваться на лесах раньше сражалось местное хулиганье, но быстро схлынуло. В причинах Себастьян тогда не разбирался, а в свете последних событий – многое заподозрил. К ногам неожиданно швырнули лопату. Из-за ближайшего кедра отделился мужской силуэт в практичных джинсах и потертой кожанке. Льняная рубашка заправлена в джинсы небрежно, а старые кеды Рубену и вовсе не шли. Он выглядел абсолютно обычным – и это заставило отшатнуться. Себастьяна прошибло дрожью, он пошатнулся. – Кто ты, блядь, такой? Рубен негромко рассмеялся. Не снизойдя до пояснений, он поманил Себастьяна за ограду. Пришлось поднимать лопату. Вязкая земля быстро сменилась щербатой гранитной дорожкой, что позволяло идти быстро, уверенно. Себастьян настороженно оглядывался, не отпуская кобуры. Могильной тишины, вопреки ожиданиям, не было: шорохи, шелесты, бьющиеся о камень капли нагнетали тревогу. Вдали, у поросших мхом склепов, мерцали лужи. Рубен высвечивал путь походным фонарем, бесцеремонно сворачивая по могилам. Когда его правая нога вошла в землю по щиколотку, Себастьян был готов замахнуться лопатой. Рубен, как назло, оглянулся, чтобы подразнить: – Только в таких местах по-настоящему понимаешь, что время тоже может смердеть. Себастьян скривился, но смолчал. Рубен взял курс левее, скользнул ладонью по одному из надгробий. Коснулся весьма собственнически, отчего Себастьяну стало совсем не по себе. Среди мертвецов не должно быть уютно. Себастьян выдохнул с облегчением, когда Рубен остановился. Влажный розовый мрамор был окантован весьма искусно: скругленные края, готическая вязь, впивающаяся в табличку. Возможно, Себастьян заметил бы больше, не высвети Рубен надпись: «Беатрис Викториано. Верная жена, справедливая мать. 08/12/1953 – 11/05/1993». Фотографии не было. – Зачем, – Себастьян внезапно охрип, ошарашенный, – мы здесь? Лопату он выронил, и та ударила в центр надгробия. Рубен не шевельнулся, но свет фонаря с неистовством заплясал по мрамору. – Хименес убил мою мать. Себастьян споткнулся, не сделав и шага. Казалось, вот-вот лопнет разогнавшееся сердце, он торопливо схватился за грудь. Сминая пальцами жесткую ткань жилета, он чувствовал, что провалился в яму с забродившими эмоциями. Не в силах барахтаться, он решил сдаться и выдавить хоть что-то напоследок. – Я… Сочувствую твоей утрате. Рубен не дал ему утонуть: обернулся, направил фонарь в лицо. Себастьян сощурился, прикрылся ладонями, его же подтянули за запястье почти вплотную. – Хименес тоже сочувствовал, – в шепоте Рубена сквозила неприкрытая злость. – И где он теперь? – Себастьяна снова приблизили, и по губам ударил горячий нервный выдох. – Вот только он умер по-настоящему. – Что ты имеешь в виду? Их губы опасно сблизились. Нос Рубена – холоднее мрамора, в глазах – нечто опасное, беззвучно ревущее. Себастьян сглотнул, но не отстранился. Шепот выжал остатки сил, все, что ему осталось, – держаться Рубена. Он даже вздрогнул запоздало, когда по шее скользнула капля. Зачем-то вспомнил о своих перепачканных ботинках. Кеды Рубена наверняка выглядели хуже. – Хименес убил мою мать, – тот повторил жестче, чеканя каждое слово, – но не позволил ей умереть спокойно. Он выдавил из нее жизнь, чтобы подмазаться к отцу. Он ампутировал ее разум, заставив сердце биться быстрее. Он выпотрошил ее личность и подверг тело пыткам. Рубена затрясло, он пережал запястье Себастьяна до боли, и тот коротко рыкнул. Перехватил фонарь, заставил выключить, лишь бы не всматриваться в глаза напротив. В них слишком много блеска, огня и лопнувших капилляров. – Он посмел составить некролог. «Глас Элк-Ривера», номер четырнадцать от тринадцатого мая девяноста третьего. Причина смерти – тромбоэмболия легочной артерии. Контекстуальная причина смерти – недобросовестное отношение к работе со стороны местных врачей. Им якобы не хватало компетентности заметить кровянистую мокроту. Заставить пройти обследование. И, наконец, просто приехать на вызов! Себастьян молчал, давая высказаться. Он ждал, что Рубен сорвется, выплеснет скопившуюся в душе грязь, выпотрошит себя на живую. На полпути тот сдался; его лицо исказило болью. Фонарь повторно щелкнул, освещая землю. – Я бы спалил местную больницу дотла, чтобы купаться в пепле, вслушиваясь в хруст уцелевших костей, – произнес Рубен чуть ли не с облегчением. – Досталось бы не только Хименесу, но и отцу. Он бы хвалился сумасшедшим сыном, лишь заточив того в психушку. Ведь божок, верой в которого он так кичится, нуждается в жертвах и показных муках совести. Рубен делился с Себастьяном сокровенным, и тот метался между сочувствием и долгом. Выскальзывающая информативность укладывалась в ожидания. Очередная косвенная улика дала надежду на то, что Грациано пожертвует кем угодно. Он выстроил веру не на классических заповедях, а, значит, способен содействовать любому безумию, что впишется под острие циркуля. Эрнесто Викториано в сознании Себастьян виновен априори, но справиться с ним сложнее. Влиятельно-денежный щит пробить сложнее, и только Рубен своими признаниями сумеет пробиться. Визит к материнской могиле стоит считать за первый шаг. Себастьян неловко коснулся светлых волос, и Рубен резко дернулся. Сочувствие ему заметно претило. Его разрывала целая буря, чей эпицентр – прямо у них под ногами. – Так что же, – Себастьян старался смягчить голос, – на самом деле случилось с твоей матерью? – Я не знаю, – с безумным хохотом заявил Рубен и, отступив, развел руки. – Ты детектив, тебе и решать эту загадку. – Ты же сказал, что Хименес ее убил! – Себастьян выкрикнул, сжал левый кулак, вторым потянулся к кобуре. – Или что он там с ней сделал, чтобы она исчезла! Чего ты от меня хочешь, когда ты сам – блядский эксперт по беседам с трупами. Он не сдержался, припомнил колкость вчерашнего дня. Это с концами истратило шаткое взаимопонимание. Шумно вдохнув, Рубен нагнулся, воткнул фонарь в землю и схватил лопату. Без колебаний вонзил ту в землю и начал копать. Неумелые дерганные движения сопровождались шумными хрипами. Себастьян пробовал вмешаться, вцепился Рубену в плечи, но сразу получил локтем в грудь. Второй удар прошелся плашмя по голени; тяжелый металл лопаты заставил поморщиться. На автомате вцепившись в черенок, он все-таки вырвал его у Рубена. – Ты что творишь! Сначала выбей разрешение на эксгумацию! Рубену было плевать, он рухнул на колени и вцепился в землю руками. Уже не копал, а разрывал, наверняка ломая ногти о мелкие камни и сучья. Ошалевший, Себастьян протормозил, прежде чем вмешаться. Рубен залепил ему землей по лицу – пришлось сплюнуть вязкие комья, – вывернулся из хватки и снова запустил пальцы в могилу. Он продирался к гробу матери с детским отчаянием, выворачиваясь из захватов. Себастьян в ответ уходил от ударов, хватал за кожанку, тянул к себе, прикидывал, как не поранить. Он нападал вполсилы, пока не получил в кадык. Поперхнувшись, едва не подавившись собственным языком, наконец просто накинулся и повалил в сторону. Не рассчитал – чужой затылок проехался по надгробию, за что Себастьяну вцепились в лицо. Рубен не бил и не царапал, просто ухватил пальцами за губы и притянул к себе. Грязь заполонила рот мгновенно, разбивалась слюной, закапавшей прямо на Рубена. Себастьян сжал зубы в отместку, мотнул головой и без предупрежденья боднул соперника. В косом луче от фонаря прицелиться не вышло, и Рубен увернулся. Но наконец-то притих. Его шумное раздраженное дыхание выровнялось, а руки ослабли. Себастьян освободил только его пальцы. Плечи не отпускал, за бедра удерживал своим весом. Ему было жарко, предательски взмок лоб. Пальто прибавило в весе, начав сковывать движения. Себастьян почувствовал, будто конечности забило ветошью, лишив подвижности. Именно сейчас Рубен бы с легкостью его сбросил, но тот лежал смирно. Он отвернулся и от Себастьяна, и от фонаря, оставив теряться в догадках, почему так дрожат его плечи. – Какого. Мать твою. Хрена. Ты вытворяешь. В присутствии. Гребанного. Копа. Себастьян хотел избить того хотя бы словами, вернуть к привычной надменности и заставить думать. Он не желал бороться с обезумевшим Рубеном, и не хотел, чтобы их поймали. Незаконное вскрытие могилы, надругательство над трупом, несанкционированная эксгумация – если Викториано-старший пронюхает, им впаяют все, довесив сверху чего похлеще. В противном случае лишат значков и, вымарав публичным унижением, вышвырнут из участка. А запасного плана на жизнь у Себастьяна не было. – Отпусти меня, – хмуро выбросил Рубен куда-то в сторону. Себастьян мотнул головой, сильнее вжал в землю. Хрустнуло несколько веток. Вдали шмыгнуло что-то мелкое, хвостатое, нырнуло в один из склепов. – Отпусти, – повторил Рубен. Снова немой отказ. – Я думал, что в этой войне ты будешь на моей стороне, Себ. – Ты бредишь, – категорично заявил тот. – Ковыряться в могиле матери – это уже вообще за гранью. Что дальше, снова начнешь втирать про каннибалов и шкериться от работы? – Земля холодная, – Рубен дернулся, но голову не повернул. – Переживешь, – отбрил Себастьян. – Лучше попробуй объяснить, как эти выкрутасы связаны с нашим делом. – Я просто хочу удостовериться, что ее могила пуста, Себ. По-моему, вполне невинное желание для такого как я. Рубен начал восстанавливаться. В голосе проявились знакомые нотки. На Себастьяна он посмотрел с вызовом, скривив в усмешке тонкие губы. – Зачем? Себастьян невольно облизнулся. – Я уже говорил, что ее некролог – подделка. Отсутствие интеллекта не даст умело жонглировать медицинскими терминами. Зато всегда будет соблазн свернуть на простой, продуманный кем-то другим путь, – Рубен кивнул на Седар-Хилл, чей шпиль еле виднелся с кладбищенской земли. – Воспользоваться неизбежным ради религиозных экспериментов. Я бы сказал, вернуться к пролонгированному патопсихологическому исследованию и попытаться, – здесь вырвалась из горла брезгливость, – на нем заработать. Закостеневший за день мозг Себастьяна с трудом вылавливал факты. Рубен выдавал их частями, пересыпая намеками. Привычная грубая смекалка не работала, к дедукции на лету Себастьян не был приучен. Он понимал, что по меркам Рубена соображает со скрипом, но не сдавался. Похоже, он получил намек на буйство фанатиков, перекроивших Седар-Хилл по новым лекалам. Недаром их чокнутый бог изображался с дурацким циркулем. И если принять это за основу, то логика рассуждений Рубена приобрела смысл. Эрнесто Викториано чурался простых вещей. В его характер вполне укладывались манипуляции Грациано: предложить тому сменить курс веры, подкрепить уговоры деньгами или недвижимостью, а после вплести в схему Хименеса. Роль Беатрис Викториано пока что выглядела жалкой, ее использовали, чтобы не поднимать повторной шумихи. Значит ли это, что правду Себастьян принимал за ошибку? До появления Рубена он связывал события весьма условно. Возможно, втайне желал найти нечто другое, не столь заряженное чужими надеждами. Элк-Ривер тонул не только в тумане, но и в нищете. Жители искали мира на дне бутылки или же в церкви. И если первые банально прятались от жизни, вторые желали сбросить проблемы. Любой бог, пусть даже самый низкопробный, годился на роль спасителя, однако его самопровозглашенные апостолы… – Они забирали людей для своих экспериментов, – неверяще прошептал Себастьян. – Твой отец и Грациано. А потом устраивали поджоги, чтобы никто не догадался, к чему они по итогу пришли. – К поражению. – Они… – Себастьян сполз с Рубена и повалился на спину, уставившись в небо ослепшими глазами. – Они что-то делали с людьми, ведь так? Какие-то жертвоприношения, не знаю. В память без спроса постучались былые слухи о волчьих набегах. Примерно незадолго до пожаров стало заметно, что крупного скота стало меньше. Куриц и уток уже никто не держал, как будто сговорившись. Уместно ли к версии пришить и это? – Не останавливайся, Себ, – хриплый шепот обжег ухо. – Ты почти меня понял. – Они… – Себастьян шумно сглотнул, облизнул губы. Рубен был слишком близко, желанная и в то же время мешающая издевка из плоти и крови. – Они же не убивали, верно? Пытались что-то с ними сделать, но я не могу понять, что. Чего, блядь, хочет их поехавший бог? Невольно застучав пальцами по промерзшей земле, Себастьян нащупал что-то склизкое. Червяк. Отдернув руку, он не заметил, что ухватил разгоряченную ладонь Рубена и сжал ее, испугавшись ответа. – Безумие надо приписывать не ему, а тем, кто упивается своей верой, Себ, – Рубен поправил его почти ласково; казалось, он наконец-то улыбнулся. – И если в классическом понимании божок Грациано – великий уравнитель, мстящая совесть в старческой плоти, что вычеркивает из формул то, чего стыдится… – То что бы он там не уравнивал, он попросту хочет всеобщей смерти, – бесцеремонно перебил Себастьян, не в силах впитать религиозных метафор. – Он ненавидит человечество и выдумал для него грехи, концепции ада и рая, чтобы потом посмеяться. А идиоты вроде Грациано, с промытыми мозгами и тупой фанатичностью, – здесь он заметно слукавил, – придумают, как выжать из своей паствы денег. В уплату грехов и всего такого. Себастьян выдал речь сумбурно, на одном дыхании. Он понимал, что выставил себя бестолковым и бескультурным, но времени тратить на подбор верных слов не захотел. Рубен сдержанно усмехнулся, высвободил ладонь и с легкостью поднялся. Себастьян приподнялся, опираясь на локти, непонимающе сощурился. – Забавно, насколько убого можно истолковать мифологию, когда не знаешь подоплеки. Я даже готов тебя похвалить – никто из моих знакомых не опустил бы Уризена с такой же простодушной наивностью. Себастьян разозлился. Рубен оправился быстрее, чем следовало, и, подтолкнув к важным мыслям, незамедлительно вывернул диалог на глумленье. При таком раскладе валяться перед ним на сырой земле – почти что унизительно. Себастьян поднялся, нашарил в кармане сигареты и закурил. – Давай сразу к сути, – он сделал две судорожные затяжки, не выдыхая. – Я прав? – У каждого своя правда, Себ, – Рубен не унимался, похоже, из чистого упрямства. – И то, что движет поступками Грациано, по-своему верно. Жестокость выбранного бога поставила его перед ложной дихотомией. – И ты так спокойно об этом говоришь? Прекрасно зная, что он повязан с Хименесом? – Не только с ним, – в глазах Рубена сверкнуло раздражение, – но и с моим отцом. Мне же хватает ума отделять зерна от плевел. Себастьян снова затянулся. Говорить не хотелось: потратив день на поиск оправданий для Рубена, он слишком измотался. Желания атрофировались, осталось две витально важные потребности – выбить хоть что-то полезное по делу и завалиться в кровать. – Так в чем на самом деле они замешаны? Твой отец, Грациано, Хименес… Себастьян остановился, не зная, куда деть окурок. Надгробие Беатрис Викториано смотрелось расколотым – от рассекающего его света. Рубен, спохватившись, забрал фонарь, прокрутил в ладони. – Они сделали все, чтобы религия выродилась. Уцелевшие проблески веры, пройдя сквозь рационализацию, мутировали в то, с чем мы имеем дело. В выверенную математикой систему, скрытую за понятными мифологическими образами. Непонимание отозвалось скрипом зубов. Себастьян не сразу заметил, что в кулаке сжал окурок. Замерзшая перепачканная ладонь не среагировала на жар. Рубен, направив фонарь на могилу, осторожно, точно забрезговав, начал загребать кедами землю. – Алгебраически подкрепленную веру проще монетизировать, Себ. «Пожертвовать сотнями завтра, чтобы спасти миллионы в дальнейшем». – Зачем верить в бога, который требует смерти? – Себастьян тряхнул головой, сильнее хмурясь. – Твой отец прагматик до мозга костей, он разве не должен искать чистой выгоды? – Ты правда думаешь, что реконструкция Элк-Ривера не принесла дивидендов? Сомнительная логика криво, но все-таки выстроилась. Эрнесто Викториано, похоже, метил в отсроченные результаты. Уверовав, он обратил на себя внимание местных жителей; разбавив монотеизм новой символикой, привлек новые лица; примерив личину мецената, с концами завоевал доверие пастора, а, значит, получил союзника. Хименес, скорее всего, подстраивался под Эрнесто по доброй воле – недаром Рубен посмеивался над его назначением. У этой троицы есть куча мотивов спеться. Кто же осмелился стереть черту между законом и преступлением? – Тогда при чем тут старик с циркулем и его культ? – Себастьян тупо перефразировал старый вопрос в надежде на конкретику. – Массовые убийства не вяжутся с властью. Не с той, к которой рвался твой отец. – Человек полагает, а бог располагает, – иронично усмехнулся Рубен. – Ирония ложной дихотомии Грациано прекрасна как раз поэтому. Он полагал, что может обмануть реальность, заранее подготовив жертв, но, видимо, разгневал своего бога окончательно. Рубен умело держал паузу, но чувствовалось: он тяготился религиозными пояснениями. Его хлесткую и динамичную высокомерность подобные разъяснения тормозили. Себастьян, наверно, переживал нечто похожее, когда натаскивал новичков. Сросшиеся с обыденной жизнью вещи казались настолько естественными, что при попытке их объяснить Себастьяна накрывал ступор. В словах Рубена отчетливо звучала скука. – Теологически к богам Уризена никто не приравнивал. Его история настолько противоречива в своей нетривиальности, что поклоняться такому созданию – значит лишиться любой системы ориентиров. Грациано вычленил один, наиболее близкий к классическим верованиям, аспект и выстроил на нем остальное. Он выбрал архетип бога-мстителя, уравнивающего людей в смерти. В подобной трактовке Уризен предвещает истребление человечества – его уродливого потомства, скатившегося в развитии до рептилий. – Рептилий? – Себастьян скептически хмыкнул. Патетика Рубена сошла на нет благодаря одному слову: – Не я выдумываю правила для этого мифа, Себ. Он опустился на колени возле могилы матери. Нежно коснулся земли, приглаживая ту, словно котенка. – Человек пал, и Уризен от него отказался. Моя мать заболела, и отец избавился от нее. Хлесткая грубая аналогия оглушила. По напряженной спине пробежали не мурашки, а остро заточенные клинки. Ответы лежали на его столе с первых исчезновений, а он позволил себе в них не поверить. Импульсивно бросился к высокому шпилю Седар-Хилла, ворвался посреди службы и выплеснул гнев на Грациано, не найдя доказательств. А в результате Рубен и Кидман лишились матерей. Они и еще тридцать восемь семей, терявших поочередно отцов, матерей, братьев, кузенов, свекровей… – Что же они с ней сделали? – пересохшими губами спросил Себастьян. – Как в наше время такое вообще возможно? Рубен, с болью поджав губы, впечатал ладонь в землю. Податливая почва приняла ее, по запястью, кажется, пробежался жук. Фонарь высвечивал крупные комья, размокшие щепки, мелькнул старый прогнивший цветок. В груди Себастьяна екнуло. Он опустился справа от Рубена и мягко отстранил от могилы. Он не осмелился взять того за руку или прижать к себе, пусть чувствовал – сейчас было можно. – Черт тебя дери… – усталый, подернутый беспокойством вздох. – Как, ну как ты можешь быть уверен, что ее здесь нет? – Себастьян спросил осторожно, надеясь не спровоцировать на новые раскопки. – Ты помнишь, как угодил в больницу? После той знаменательной стычки с Грациано? Рубен привычно атаковал вопросами, заставив опешить. На удручающем кладбище былая неудача ударила больнее прежнего. Себастьян поперхнулся, и губы нервно задергались. Однако следующая реплика буквально пустила по ним электроразряд. – Тебя не планировали отпускать живым, Себ. Ты выжил только благодаря тому, что я оказался рядом. Допытываться до деталей Себастьян не хотел – потом, потом, все потом. Он поверил сразу, без колебаний, как будто всегда знал, что обязан Рубену. Спустя почти двадцать лет картинка сложилась. Себастьян грубо, нетерпеливо схватил ворот чужой рубашки, подтянул к себе. Заставил обоих подняться, пройти чуть назад, к выходу. Он толкнул Рубена к высокому надгробию справа, принудив вжаться в холодный мрамор. Рубен чуть вздернул подбородок, сощурился – и этого хватило. Поцелуй был боевым, грубым, жадным. Они точно наверстывали упущенные годы, отыгрывались за отношения на стороне, испытывали друг друга на прочность. И если поцелуй можно считать за схватку, то в ней Себастьян с треском проиграл. Рубен добивал без жалости, прижавшись вплотную, спуская руки к его бедрам. Он жаждал Себастьяна невыносимо долго и был готов отдаться – средь ледяных надгробий и пахнущей сыростью земли. Себастьян ни секунды не колебался.