Жестокий лик смерти

Кидман покинула участок раздраженной. Тесный архив, в котором она потеряла столько времени, был плотно заставлен коробками, пыль мирно соседствовала с паутиной, а в углу между шкафами Кидман заметила щербатую кружку. Прорезавшаяся на ее дне плесень напоминала высушенную крапиву. Низкий потолок был поделен трубчатыми лампами на квадраты. От затхлого воздуха на глазах проступили слезы, и Кидман милостиво отпустили. Зачем-то вернувшись к кабинету, она подергала ручку. Вопреки надеждам Рубен не подскочил под вечер, Себастьян ее ждать не стал. Кидман достала выданную днем шоколадку, попробовала, но легче не стало. Приторная сладость не могла заглушить тоску, Кидман нуждалась в чем-то более крепком. На выходе ее догнал один из сопровождавших в архив офицеров. На бритой голове очки в прозрачной оправе были заметны не сразу. Двухдневная щетина не скрывала шрам-звездочку на подбородке. Обычно он говорил торопливо, неуверенно, перебивая. Подобное Кидман дезориентировало, и она вежливо попрощалась. – Я думал, у копов из Кримсона будет что-нибудь крутое, – разочарование бритый офицер не скрывал, а по-детски выпячивал, – а у вас рядовой интерцептор. Кидман пожала плечами. Ее все устраивало. Местные шарады компьютерам не по железу; они взывали к эмоциям, логике и совпадениям. Кто ж знал, что убийство Хименеса выбьет покой из почвы Элк-Ривера? Себастьян Кастелланос – крепкий просоленный коп, способный многое затащить на упрямстве. Рубен Викториано – расчетливый гений, вернувшийся в ненавистный город вопреки здравому смыслу. И, наконец, она сама – готовая побороть прежние страхи и доказать непонятно что и кому. Кидман сбагрили Рубену. Мелочное назначение, в котором она – простая пешка. Ее опыт соответствовал званию, и в связке с опытным детективом она была бесполезна. Отточенный образованием интеллект Рубена подстегивал и ее, и Себастьяна. Привычная апатичность треснула, выпустив Кидман наружу, и она растерялась. Ее словно выбросило на берег после долго шторма, и мокрый песок по-прежнему путался с небом. Элк-Ривер не торопился просыхать. Со всех сторон тянуло сыростью, в которой явно звучали нотки горелых спичек. Ближе к курилке примешивался запах мокрого горького табака, и Кидман ускорилась. Кружилась голова: от нестихающего самоосуждения и немного от голода. Из-за урчащего желудка в полной мере признать ошибки не получалось, Кидман юлила и силилась списать их на усталость. Но быстро набравший разгон Себастьян не давал покоя. Он влился в поток мыслей Рубена с неподдельным энтузиазмом, а Кидман… Кидман так не могла. Не особо хотела. Она зациклилась на прошлом, и разум сгорал в нем без остатка: последняя улыбка матери, ответная ругань отца и дешевый виски, порванные колготки и злорадный смех брата, торопливые попойки за Седар-Хиллом, вкус чьих-то ногтей в остывшем чае и блеклые мечты о богатстве. Те выцвели на фоне Викториано, кичившихся богатством через одно существование. Кидман казалось, что Рубен тоже мелькал в воспоминаниях: бледный, опрятный, сухопарый, отстраненный. Нереальный. Тень его лица появилась словно из ниоткуда, окрашенная в хмурый. Кидман споткнулась и в ужасе замерла – дорогу перегородил отец Рубена. Иссушенное годами тело венчала светловолосая голова, впалые щеки плавно перетекали в козлиную бородку. Но в целом… Лицо Эрнесто Викториано даже в свете фонарей смотрелось зловеще. – Задерживаетесь, мисс Кидман, – то ли спросил, то ли осудил тот. – Вам не стоит ходить пешком в столь позднее время. Она ошарашено отступила. Горло пережало как изнутри, так и снаружи: ни сглотнуть, ни выдохнуть. Нервно задергался правый мизинец. Кидман с трудом подавила соблазн осмотреться, позвать на помощь, прикрыться делами – словом, сбежать. – Я вызову такси, – ответила она с хрипотцой. – Разумеется, – кивнул отец Рубена. – Но все же сначала нам нужно поговорить. Он крепко ухватил Кидман за локоть и повернул к своему «Фиату». Покатое лобовое стекло было затонировано, сливаясь с кузовом. Сквозь приоткрытое окно Кидман заметила голову в темной фуражке. Присутствие водителя несколько успокоило Кидман, и она поддалась, нырнув в салон. Протиснувшись к дальнему окну, она наконец смогла выдохнуть. Грудь, горло, диафрагму – все словно выпустило из тисков. Нащупанный в кармане мобильник добавил спокойствия. Кидман вслепую потыкала экран, уверяя себя, что все в порядке. Отец Рубена устроился рядом и властно кивнул водителю. «Фиат» тронулся с места незаметно, и Кидман отметила, что бритый офицер смотрел вслед с недоумением. Она сама понимала не больше, но чувствовала: есть шанс узнать что-то полезное. – Куда вы меня везете? – спросила она с холодком, давая понять, что не растерялась. На ее месте ни Рубен, ни Себастьян не спасовали бы. – И, главное, зачем? – Разговаривать с моим сыном бессмысленно. А вы кажетесь достаточно непредвзятой, чтобы договориться. – Хм, – Кидман демонстративно пожала плечами. Взорвавшийся в голове хаос не сразу позволил сформулировать реплику: – Не думаю, что вы хотите помочь следствию. – Сколько официоза, – отец Рубена выдавил снисходительную улыбку и, глянув на наручные часы, продолжил: – Каких доказательств вам не хватает, чтобы закрыть дело? Кидман опешила. Дар речи, не теряясь, ударил ее изнутри, забив разум вопросами. Какого черта тут происходило? Чего отец Рубена добивался? Хотел заткнуть их фальшивыми бумагами? Списать дело в архив, чтобы спасти себя? Грациано? Кого-то еще? И если да, значит, что все они – Себастьян, его эксперт, Рубен, она сама – копали верно? Подобрались к разгадке вплотную или их пробовали изловить на границе? – Просто скажите, мисс Кидман. – Зачем вам это? – собравшись с духом, она повернулась к нему. До побелевших костяшек сжала левый кулак, который за коленями не заметить. Впившиеся в кожу ногти зажали нерв, рука дернулась. – Рубену здесь не место, – процедил его отец. – Не после того, что он сделал. Кидман нахмурилась, не понимая фальшивой прямолинейности. Подобное обвинение звучало слишком дешево для отца Рубена. Признак дурного вкуса, не вяжущийся с образом дельца, расчетливо пользующегося религией. Он пользовался ей как гербицидом, изничтожая ростки, не вписывающиеся на его участок. Элк-Ривер принадлежал семье Викториано с прошлых веков, и, глядя на отца Рубена, Кидман теряла остатки сомнений: он будет драться за городок до последнего выжившего. – Вы сделали не меньше, чтобы сказать то же самое и о вас, – сказала она. Излишне жестко, как будто ей удалось подсмотреть чужие карты. Отец Рубена отмерил ей пару секунд, чтобы сдать назад, но, не дождавшись, вновь надавил: – Я вам не по зубам, мисс Кидман. В ваших интересах сделать меня союзником. Позволить вам помочь. Она впустую сглотнула, не сдержав сухой кашель. – Вам вряд ли удастся вернуть всех пропавших. – Я уже, – четкий оскорбительный акцент, – вернул, мисс Кидман. В отличие от вас, люди с потерями не мирились. Нам с Сальвадором пришлось оказать посильную помощь, раз уж полиция, – высокомерие едва не закапало с подбородка, – оказалась бессильна. – Детектив Кастелланос с коллегами отработали все зацепки. Кидман сдержала обиду, не отводя от отца Рубена взгляда. Она испытывала не его, а саму себя, понукивая к жесткости. – Возможно. Они отказались от помощи гражданских. Вгрызались в локальные пожары, словно бездомные шавки, пока не обломали зубы. – В то время как вы сделали всю работу. Сарказм не требовало подкреплять интонацией. – Мы с Сальвадором организовали поисковые бригады и прочесали окрестности. Кого-то удалось найти живым, кого-то нет. Одна из бригад наткнулась на место, куда стаскивались кости. Коровьи, свиные, человеческие. Здесь Кидман невольно передернуло. – В те годы поголовье крупного скота существенно снизилось. Оголодавшие звери потеряли контроль. Инстинкт выживания у них развит намного сильнее, чем у людей. – Звучит логично, – Кидман попробовала расслабиться, устроиться вольготнее, но напряжение не отпускало. – Но почему от этого отмахнулась полиция? – Вы бы поверили человеку, чьи доказательства буквально в тот же день улетучились? Он точно говорил о пожарах; хотя Себастьян из принципа бы поправил – о поджогах. Поднапрягшись, Кидман припомнила: очаги возгорания тогда не определили, казалось, огонь возник одновременно везде. – Смотря о ком речь, – она ответила с осторожностью, боясь спугнуть потенциальную зацепку. Без помощи Кидман не купировать ошибки с отцом Рубена, их требовалось избегать. На его территории – тонированной и обтянутой дорогой кожей – достаточно комфортно, чтобы не повторить сценарий с Грациано. Отец Рубена скривился, позволив додумать ответ за него. Кидман крепче сжала кулак и еле скрыла облегчение, заметив, как «Фиат» вырулил к гостинице. Водитель опустил стекло, что-то сказал парковщику. – Значит, мы не договоримся? Опять блеснули дорогие часы, на исхудавшем лице мелькнуло разочарование. – Пастор Грациано говорил о моей матери так, будто она еще жива. – Так и есть, – отец Рубена не смутился, извлек из кармана на обшивке прозрачный файл. Небрежно в нем покопавшись, выудил конверт и протянул Кидман. – Она отправилась служить в другой город. – Только она? Кидман не сдержала скепсиса, но за конвертом потянулась. Почтовый штемпель заставил сердце предательски екнуть. До боли хотелось поверить, забыть о своем малодушии, выловить из письма намек, что мать ее по-прежнему любит. Сбежав, она сглупила, почти насильно разочаровала в себе близких. Ведь правда? – Только она? – тихо повторила Кидман, вцепившись в конверт, но не решаясь хотя бы взглянуть на него. – Нет. Сальвадор дал шанс выбраться из нищеты многим – в обмен на миссионерскую службу. – Странно, что вы не говорите об этом публично, – пробормотала Кидман. Она припомнила все города, в которых успела побывать. После Элк-Ривера ее таскало по всей западной Америке, пока не задержалась в Кримсоне. Одиночество подставило подножку и вынудило остаться в надежде обрести семью. Но ни в одном городе не было церкви с гравюрами мускулистого старца, грозящего уравнять вселенную. Ей довелось услышать о многих верованиях, культах и сектах; в одной, влюбившись, она подзадержалась. Кидман не пропустила бы слух об интеллектуально-религиозном течении, родившимся где-то под Кримсоном. Кто и зачем хранил Элк-Ривер от наплыва церковной братии и просто любопытствующих? Столь рьяно утаивать один из инструментов власти – значит, в открытую признать ущербность Седар-Хилла. Отказ от деноминации обычно связывали с погрешностями в самом учении, либо со сложностями его распространения. Но если примешивать скрытность – стоит надеяться только на худшее. Во всяком случае, так научили Кидман. От этих мыслей – перегружено сложных, зазубренных для удобства, не из понимания – стало не по себе. Кидман погладила конверт по краю большим пальцем. Чье бы письмо внутри не хранилось, оно ее не успокоит: мать впуталась в новую веру с готовностью мученицы. И, видимо, ей навязали эту роль. – Почему вы в открытую не призываете к миссионерству? Наверняка бы многие вызвались добровольно. А я бы отправилась тогда с матерью… Пришлось сморгнуть поступившие слезы. Здесь Кидман не лгала, а искренне давилась вздохами. Спустя двенадцать лет ей так и не удалось оплакать мать, и вросшее в сердце горе плотиной перекрывало слезы. Невозмутимый отец Рубена вздернул подбородок. – Десять человек разъехались по Америке, в более крупные города. Они шлют семьям деньги, письма. Разве дефектив, – намеренно ошибочный слог, – Кастелланос не проверял эту информацию? Кидман не знала. Она не видела бланков допросов, свидетельских показаний – только заявления о пропаже. Себастьян с коллегами могли схалтурить или забыть о повторных опросах. Но если так, значит, Себастьян целенаправленно копает под Седар-Хилл? Есть ли на то причины? И в чем, в конце концов, виноват Рубен? – Убедите моего сына уехать, мисс Кидман. Уверен, вы сделаете это без промедления, как только прочитаете письмо. – Почему? – Вы перестанете в нем нуждаться. И сможете наконец понять, что именно вам требуется доказать для закрытия дела. Точку отец Рубена поставил жестко, словно взаправду выплюнув вместо слюны. На этом аудиенция завершилась, водитель к ним обернулся, осведомился по дальнейшим планам. – Через полчаса начнется вечерняя служба. Кидман поймала намек, но интуитивно замешкалась. Не глядя нащупывая ручку, заметила, как сильно напряглось лицо отца Рубена. Знакомое выражение: быстра волна желваков, сведенные до предела брови и скользнувший по нижней губе палец. От призрака Рубена в его отце стало заметно не по себе. Заледенели пальцы, конверт выскользнул на колени. – Доброй ночи. Визитки, контактов или чего другого отец Рубена не предлагал. Бросился сухим прощанием и вытащил из нагрудного кармана кольцо-печатку. Шесть углов и медный обод бросились в глаза, но Кидман не обратила внимания и, вежливо кивнув, выбралась. Асфальт упруго толкнулся под ноги, по волосам прошелся влажный ветер. Дождевые облака начали расходиться, с дружелюбием мелькнули звезды. В одном из гостиничных номеров трижды мигнул свет, и Кидман заметила в окне смеющегося мужчину. Она послала ему слабую улыбку, которую тот, конечно, не заметил. Он снова пощелкал выключателем, прищурился и скрылся в номере. Кидман отчего-то полегчало, как будто ее коснулось детство. Они с друзьями также перемигивались в ясные ночи и после сбегались к Седар-Хиллу. Им нужен был сигнал, чтобы напиться. Сегодня Кидман увидела причину воздержаться. Достав мобильник, она впервые улыбнулась искренне, радостно, как в детстве. На белом фоне повис красный кружок, вокруг которого расходились волны; внизу отмерялось время. Почти десять секунд. Ей все-таки удалось записать разговор с отцом Рубена. Она все-таки довольно рассмеялась. Взъерошенные волосы прикрыли лицо, кольнули губы. Гордиться такой малостью – это ли шаг навстречу самой себе? Она отправила запись Рубену без колебаний и, отсчитав с десяток секунд, продублировала в участок. Что бы ни вытащили из файла, зацепок в нем хватит на всех. Попытка саботажа, требование форсировать дело, чистейшая неприязнь к полиции, манипуляции именем Рубена, репутацией Себастьяна. Одним допросом Викториано-старший не отделается. Кидман подцепили на семейных узах и добили Рубеном, оставив на холодной улице с конвертом. От осознания ей хуже не стало, напротив – уязвимость впервые показалась уместной. Отец Рубена воспользовался ей, сыграл на застарелых ранах, как на клавишах, и выдал виртуозную паузу перед финалом. Он дал Кидман возможность вспомнить мать, нырнуть в затихшую грусть и осознать, что боль постепенно уходит. В отличие от надежды, с которой Кидман разорвала конверт, и в свете фонарей и мобильника вчиталась в кривые торопливые строки. «Хей, зайчики. Простите, что все так внезапно, я сама до сих пор не верю. Пишу вам из дома самого пастора, можете себе представить? Я знаю, вам никогда не нравилось то, во что я верю, не нравился отец Сальвадор, не нравилось, что по вечерам меня не бывает дома. И мне правда жаль. Но вы сами не хотели посещать мессы, и я… Не стала давить. Я понимаю, что это сложно, особенно для Джули. Моя малышка подросла и стала проявлять характер. Джулс, милая, наверно, и правда непросто смотреть часами в толстые книжки и пытаться понять, почему чума – это солнце, а луна – глины комок. Да-да, я помню твои слова, они тогда меня ранили. И тем, что я делаю, тем, что собираюсь сделать, я уравняю былые обиды. Мне дали свободу воли, чтобы испытать. Я не стала колебаться. Отец Сальвадор сказал, что я достойная мать и могу стать еще лучше, если отдамся Уризену. Отдамся в своем служении полностью, отрешив мирское, семейное, связывающее по рукам и ногам. Я долго думала над словами отца Сальвадора, ведь они не похожи на то, что обычно говорят в церквях, верно? Привычнее слушать про покаяние и смирение, но радикальные жертвы… Наверно, это то, в чем нуждается каждый. Отец Сальвадор отдал Уризену своих детей. Он обещал очистить их от лепром этого мира, и я ему верю. Мистер Эрнесто Викториано тоже там был, а он человек умный, деловой. Он точно знает, что надо делать. Он говорил, что все будет в порядке, за нами проследит доктор Хименес. Медицина – великий дар, воистину. Хоть мне и страшно, я признаю это. Отец Сальвадор просил рассказать вам правду, зайчики. Мы собираемся спасти наш мир, который вот-вот истратится до конца. Не для нас, а для вас. Мы хотим, чтобы вы смогли жить без страха. Мы столько всего должны успеть сделать! И я стану важной шишкой, смогу вам помогать, слать деньги, представляете? Не только спасу вам будущее, но и настоящее! Жаль, что с нами нет жены мистера Викториано, она была хорошая женщина. Хоть и слабая. Говорят, ее добил сын, Рубен. Я точно не знаю, но мистер Викториано винит его в ее смерти. Жуткое дело, конечно. Этот Рубен всегда был странный, он как-то был на собрании. Ему ничего не нравилось, он долго листал библию и вдруг, обругав отца Сальвадора, ушел. Разве это правильно – идти вопреки отцу? А если слухи не врут, и он избавился от своей матери, от милой Беатрис? Тогда в чем его судьба? С чем его можно уравнять, чтобы спасти его душу? Но я немного понимаю, почему сын мистера Викториано сорвался. Приходил детектив, такой высокий, смуглый, в грязных брюках. Он совсем ненормальный был, придумал столько ерунды про отца Сальвадора… А сын мистера Викториано еще ухмылялся, понимаете? Он подхватил этот бред, подхватил с такой готовностью, словно ждал чего-то такого! Не будь рядом отца Сальвадора, все кончилось бы намного хуже. И этот детектив, и сын мистера Викториано… Они оба не те дети, которых могут желать отцы. Они быстро загрубеют с концами, что внутри, что снаружи. Я так боюсь подобной участи для вас, зайчики, особенно из-за Джули. Поэтому мне и надо уйти. Сейчас, без объяснений, вам все потом расскажут. А меня немного подлечат и отправят дальше. Куда-то в Кримсон, не знаю. Но для начала и это хорошо, да? Детки отца Сальвадора давно ушли и, по его словам, очень счастливы. Я тоже уйду. Точнее, уеду, но отец Сальвадор забавный такой, любит использовать старые слова. Мы все уходим, как он говорит, но некоторые в своем пути заходят дальше, чем другие. Странно, не так ли? Я не могу этого понять, но могу сравнять свое непонимание с истиной благодаря вере. Это, конечно, не совсем правильно, но я хочу хоть немного помочь вам понять, почему я здесь, в храме Уризена, а не осталась среди католиков. Уризен… Он жесток, да, но он помогает все уравнивать, а это очень помогает жить. И я хочу, чтобы и вам помогло. Поэтому… Пожелайте мне удачи, зайчатки. Джулс, Дженни, Коннор, я вас люблю и обязательно вернусь за вами. Не знаю, когда, ведь сначала надо полечиться у доктора Хименеса, а только потом уже уйти. Но просто ждите меня. Не слушайте пьяные вопли отца, потерпите. Его жизнь настолько жалкая, что ее не с чем уравнивать, а, значит, надо просто прорваться. Так или иначе смерть обдаст его своей вонью, а вы встретитесь со мной. В мире, где страха станет намного меньше». Письмо выпало из рук Кидман. Налет душевного покоя сошел мгновенно, разъеденный ужасом. Такой бред невозможно писать под диктовку. Но что еще хуже – он не родится в здравом уме. Кидман, конечно, читала заметки матери, ее молитвенники, подслушивала разговоры с соседями, но это уже перебор! Мать никогда не сходила с ума настолько, да что там – она держалась в рамках нормального до конца. Она была какой-никакой, но матерью, и это письмо хранило остатки того, что любила в ней Кидман. Ее никто не называл Джулс. А эти кривые строчки, с обрывистыми завитушками букв, могли принадлежать только матери – Кидман не сомневалась. Она беззвучно плакала, осознавая лишь то, что не хочет утирать слезы. Надежно выпотрошила Кидман без наркоза, выскребла чувства и залила полости кислотой. Внутри все трепетало, шипело и разъедало. От нее действительно ничего не осталось, и быть собой сейчас она не хотела. Она желала орать от ужаса и втаптывать письмо в мокрый асфальт. Давить каблуками, плевать на него, кидаться всем тем, что найдет в карманах – лишь бы уравнять до нуля. – Ты этого хотел, демонический бог? – она выдавила обессилено, в пустоту. Большего ей не вытянуть: ни из письма, ни из реальности, ни из себя. Ей дали возможность попрощаться с матерью, но проживать его – мучительно. Переживания отыгрывались за каждый из двенадцати годов, впивались в Кидман с особой мстительностью и заставляли глотать слезы. Вкус соли не ощущался. *** Двадцать лет назад Себастьян топтался на пепелище, но в эту ночь он сам разжигал огонь. Высеченная на могильном камне искра разошлась, и пламя поглотило его вместе с Рубеном. Краткосрочное безумие выжгло нервы, от быстрых жадных поцелуев губы окаменели. Отнявшийся язык, казалось, забил рот, и Себастьян осоловело заморгал. Прижав ладонь к разгоряченному лбу, он мотнул головой, отстранился. Рубен нахмурился, на мгновение обернулся к надгробию. Себастьян услышал сухой смешок, напрягся. Порыв ветра швырнул ему в лицо мокрый лист, затхлая влага брызнула на щеки. Свет от фонарика в ладони Рубена прыгал по могилам, тропам, оградкам, стволам деревьев. Что-то заскрежетало, точно пытаясь расцарапать мрамор, и Себастьян не был уверен, что ему не почудилось. Он бдительно осмотрелся и жестом велел посветить в даль. Рубена, однако, приказы и просьбы уже не касались: он опустил взгляд к мобильнику, скользя пальцами по экрану, точно по льду. В пальто у Себастьяна – выложенная кнопками «Нокия», в зазорах между которыми забилась пыль. – Кидман прислала какую-то запись. Бесстрастный комментарий перетек в зевок. Рубен инстинктивно прикрылся ладонью и зажмурился. Простой рефлекс придал ему человечности, стащив с лица на пару секунд надменность. Себастьян не успел коснуться такого Рубена, не сразу поняв, что огорчился. Он упустил не важную улику, не убийцу, но показалось, будто проигрался в пух и прах. Разочарованный, Себастьян обратился к Седар-Хиллу, угрюмо рвущему небо. Острый, обитый ржавеющим железом шпиль точно пытался сосчитать звезды, серая кирпичная кладка сдавливала стеклянные витражи и тяжелые двери. Ее подтачивала расползающаяся плесень. Строительные леса обвили первый этаж, будто пытаясь согреться в свете из окон. Себастьяну это не понравилось настолько, что он заторопился, грубо схватив под локоть Рубена. Тот с цыканьем высвободился, чтобы напомнить о сообщении Кидман. – Потом, – нетерпеливо бросил Себастьян, повторно ткнул пальцем в церковь. – Они, похоже, что-то затевают. – Ты хочешь снова ворваться посреди проповеди, чтобы очнуться в больнице с забитыми кровью легкими, Себ? Насмешка Рубена била без промаха, Себастьян почувствовал себя жалким. Чужая расчетливость отправила его импульсивность в нокаут. Себастьян обессилено выдохнул, зарылся лицом в ладони. – Какого хрена ты вечно оказываешься в гуще событий, но даже со всеми своими мозгами не можешь доказать хоть чью-то вину?! – он не сдержал крик. – Сплошные догадки, так густо пересыпанными умными словечками, что меня от них уже просто тошнит. Он взорвался, так и не догадавшись, почему. Избыток эмоций, должно быть. С Рубеном всего было много и сразу, Себастьян с таким прежде не сталкивался и реагировал на инстинктах. Рубен не стал его распалять, а, сунув в карман мобильник, осмотрел обувь. Кеды замызгались, он вытер подошвы без колебаний о ближайшую оградку. – Ты знаешь, почему история стерла эпоху анатомических театров, Себ? – Рубен перешел на метафоры, которым Себастьян заранее проиграл. – Публичность лишала вскрытие мистицизма и низводила до голой науки. Поняв, к чему тот вел, Себастьян сменил тему: – Так что там с Кидман? Рубен щелкнул фонариком и погрузил их во тьму, перемежающуюся шорохами, тресками и свистом ветра. Себастьян стал вслушиваться в диктофонную запись, прикидывая каждое движение Кидман. И раз за разом находил ошибки, ярясь от бессилия перед Викториано-старшим. Тот задавил и обескуражил Кидман первыми фразами, отчего руки у Рубена задрожали. – Что, черт возьми, она делает? – раздраженно шепнул Себастьян, вклинившись в паузу. Запись оборвалась без предупреждения. Что-то незримо лопнуло в атмосфере. Рубен коротко скрежетнул зубами. – Он убьет ее. Никаких догадок, сухая констатация. – Тогда мы просто обязаны остановить его. Чистейшая решительность быстро обрела форму: Себастьян выхватил пистолет. Он был готов штурмовать Седар-Хилл в открытую. Ведь Рубен точно сумеет подогнать запись-улику под дело. – Ты сможешь довериться мне, Себ? Никаких заигрываний или насмешек, Рубен впервые говорил настолько серьезно. В хрипотце его голоса звенел холод. Себастьян не раздумывая кивнул. Он выслушал план внимательно и терпеливо дождался, пока Рубен проинструктирует Кидман. Все было просто: перетерпеть их отсутствие в закрытом номере. Кидман пыталась выговориться, но Рубен жестко ее обрывал. Отстукивая на фонарике слабый ритм, он трижды отказал ей в самодеятельности и, наконец, отключился. Повернул голову к могиле матери, но, прежде чем Себастьян к нему обратился, заговорил сам, чеканя каждое слово: – Тебе следует проследить, чтобы ее не прибил уже я. К Седар-Хиллу они приблизились спустя два часа. Без света витражные окна казались мертвыми. Контрфорсы отбрасывали тени даже ночью. С подпирающих шпиль крестоцветов до сих пор капало. Себастьян, сосредоточенный и напряженный, держал револьвер перед собой. Он неосознанно выдвинулся вперед, прикрывая Рубена. По плану им следовало обогнуть фасад и по лесам пробраться через второй этаж. Как понял Себастьян, там были повреждены витражи. Было противно по-воровски красться. Осторожно передвигаться, носком ботинка прощупывая путь. Держать дистанцию с Рубеном и прижиматься к стенам. Разгадывать редкие шорохи и злиться на плохую видимость. Седар-Хилл залег гораздо ниже Элк-Ривера, прикрываясь не только кладбищем, но и пологими склонами. Себастьян чувствовал себя паразитом, особенно на фоне проломов в ограде. Каменные громады, стягивающие металл, местами пошли крошкой. Сварная симметрия кованых прутьев была нарушена в районе кладбище. Заметив это, Себастьян замешкался и промахнулся, вцепившись в воздух. Лестница царапнула по ребру ладони, в спину его толкнул Рубен. Себастьян споткнулся, едва не выронив револьвер. Но глаз от погнутых прутьев не оторвал, прикидывая, с какой силой те дернули. Человек даже в состоянии аффекта с ними не совладает, тут нужно нечто большее, отчаявшееся, измученное… – Себ. – Да знаю я! – он огрызнулся без недовольства и полез выше. Настил издевательски скрипнул. Себастьян взял правее, ближе к стене, для равновесия уперся ладонью в шершавую кладку. Рубен беззвучно продвигался следом. В его компании вылазка вышла за все границы законов и конституции. Легальными остались только мысли и уколы совести. Что бы они не нашли, придется добывать повторно, чтобы использовать в деле. Себастьян весьма смутно догадывался, как выпросить ордер на обыск. Бюрократическую волокиту обычно тянул Джозеф, но он бы в первую очередь выдал донос. Коп должен насаждать порядок, а не искать в том лазейки. Добросовестность, подотчетность, ответственность – три главных столпа полицейской системы. Себастьян расшатывал их неосознанно. – Под нами проходит первая развилка церковных катакомб, – шепот Рубена его одернул. – Насколько я помню, они должны обрываться в зоне первых захоронений. Местным кладбищем, пожалуй, стоит гордиться: просевшая земля позволила сдвинуть гниющие доски и кости намного ниже обычного. – И что это значит? – Себастьян спросил на автомате, без энтузиазма. Его сильнее заинтересовали катакомбы. Столь соблазнительная связка для старых пожаров и церкви. Проложив маршрут через подземные лабиринты, любой способен с легкостью избавиться от компромата: следов борьбы, насилия и трупов. Если представить, что катакомбы протягиваются под всем Элк-Ривером… – Возможно, нижние уровни церкви давно завалены. Себастьян разочарованно царапнул кладку. Дождавшийся момента Рубен, хмыкнув, неслышно обогнул его, прежде чем выдохнуть – прямо в ухо: – За двадцать лет должны остаться хотя бы кости. – Прекрати нести всякий бред, – Себастьян среагировал раздраженно, цепляясь за иллюзию догадки. – Я видел заключение пожарного инспектора, и он не установил конкретные очаги возгораний. Если ты хочешь выдумать что-то полезное, попробуй понять, как подземные лабиринты стыкуются со старыми пожарами. О пробах угля распространяться уже не стал. Эксперты выдали достаточно емкие заключения, чтобы толкнуть ряд обзорных статей в «Гласе Элк-Ривера». Поджоги в открытую они не классифицировали, ссылались на метеорологические особенности и аномалии почв. Типичная журналистская диффамация: без должного образования никто не укрепится в ненужных подозрениях. После недавней тирады о некрологе Франкенштейна Рубен не просто может его понять – а даже обязан. Себастьян чувствовал, что притормозил. Странные изгибы кованых прутьев, удачно вырисовавшиеся катакомбы, очередная вспышка самодеятельности Кидман: все в сумме дезориентировало, сбивало. Себастьян был вынужден набрать разгон повторно и втиснулся вслед за Рубеном сквозь щерящуюся осколками раму. Пустынный зал под сводчатым потолком встретил их гулким молчанием. Второй этаж почти «съелся»; осталась коридорная надстройка с примыкающими ступенями. За узкими ограждениями темнела подвесная люстра. Массивная конструкция со множеством плафонов была оторочена пылью. Хрусталь помутнел, напоминая, скорее, сталактиты, нежели самого себя. Рубен пощелкал кнопки на фонарике, на первый этаж хлынул рассеянный свет. Высветились ряды широких дубовых скамей, потертая ковровая дорожка, напольные подсвечники. Напротив входа обличительно выставлена кафедра, придавленная книгами. Себастьян непроизвольно представил, с каким упоением Грациано тыкал пальцем с печаткой в опоздавших. Расхаживал вдоль первого ряда скамей, вооружившись цитатами и мнимой моралью. Грозил безмозглым мстительным божком – в стенах церкви Себастьян все-таки с опаской вскинул глаза – и по испугу отбирал жертв. Как там объяснял Рубен – отдать сегодня сотню, чтобы спасти оставшихся? Стена за кафедрой была облицована фреской – во всяком случае, раньше. Себастьян весьма смутно припомнил образы и, поддавшись воспоминаниям, спустился. Рубен последовал за ним, и его молчание не сулило ничего. Себастьян сварился бы заживо в котле из впечатлений, не проявись в свете фонарика стенная роспись. С углов стекали трещины, теряющиеся в общем узоре фрески. Усыпанное звездами пространство смотрелось густым и вязким. Оно пыталось облепить силуэт мускулистого старца, который, точно предвидев, закрылся шипастой броней. Редкие всполохи голой кожи щедро покрыты кровеносными сосудами. Умелая рука дала им объем, напитала силой. Они сходились в ладонях старца, которыми тот разгонял всполохи пламени. Лепромы на уставшем лице смотрелись влажными, залитыми слезами. Себастьян не мог не впечатлиться. От мастерства художника сперло дыхание, и он запутался в мыслях. Безумие сквозило в каждой детали фрески, и им до чертиков хотелось напитаться. Себастьян с готовностью протянул руку, с подрагивавшими пальцами – Рубен ударил по ней, не предупредив. – Себ, – он выдохнул без осуждения, кивнув на низ фрески. Рубен наверняка считал с нее весь символизм, поэтому держался хладнокровнее. Донесся звук глухого удара. Они, вздрогнув, синхронно обернулись. Себастьян крепче вцепился в револьвер, готовый спустить предохранитель. Никого. Он с облегчением выдохнул и снова обернулся к фреске. Внимание привлекла выполненная в готическом стиле строка: «Жрец разума, создатель омерзительной пустоты, отказывается от своего творения». Похоже, бог Грациано одним титулом не удовольствовался, и этот вписывался в Элк-Ривер намного удачнее. Себастьян хотел обратиться к Рубену за пояснениями, но выхватил взглядом фрагмент, ломающий замысел фрески. В звездчатой пустоте умудрилось родиться нечто странное, угловатое, гуманоидное. Себастьян отметил тощие, напоминающие лошадиные, ноги. Безволосое существо с выбеленной кожей скалило зубы в профиль, и на его вытянутой ладони виднелось человеческое сердце. Оно стояло на цыпочках, и пальцы на ступнях были как у людей. Себастьяна буквально вырвало из реальности и вышвырнуло на поля. Воображение заполнило пустоты фактами, позволив увидеть, с какими муками умирал Хименес. Он, будучи мертвым, донес наконец свою правду. Его действительно загрызли не звери, плоть изуродовало вот это вот… отродье. Наверно, впервые Себастьян не усомнился в мифе. Воспользовавшись моментом, гнев выдавил из него милосердие. Себастьян чувствовал, что не закроет дело. Он должен сравнять число смертей. И если мир заслуживает спасения, то пусть он давится насквозь прогнившим Грациано. Такая жертва быстро окупится, и культ Уризена рухнет – вместе с амбициями Эрнесто Викториано. Ему Себастьян инстинктивно желал худшего. А что сломает сильнее, чем хруст осколков собственной жизни? – Это ведь только начало, верно? Вопрос был задан даже не для проформы, Себастьян мучительно нуждался в звуках реальности. Если он, оступившись, не вернет точку опоры, то скатится за Хименесом. – Для тебя – может быть, но не для тех, кого ты не сумел спасти, – Рубен парировал жестко, направив фонарь в лицо Себастьяну. – Не для тех, кого обрекли на смерть, просто потому что ты только сейчас начал думать. Дыхание сперло мгновенно, но, подслеповато щурясь, Себастьян упрямо держал голову. Он принял неосязаемый удар и добровольно подставился снова. От яркого света выступили слезы. Перед глазами запрыгали темные круги, мир на периферии дрогнул. Себастьян терпел и мужественно проговаривал имена. Выдавливал фамилии, даты рождения, особые приметы. На то, чтобы просить прощения, его уже не хватило. Ушедшее в тень лицо Рубена заострилось и обросло чем-то пугающе диким. Себастьян непроизвольно прижал к груди его руку, и под теплом чужих пальцев пульс перестал наконец сбиваться. Себастьян вдруг осознал, что застрелил бы Рубена, будь у того больше сходства с отцом.