Жестокий лик смерти

Человеческое тело оплетено мускулами, а лицо – умом. В тот вечер Кидман опутало разочарованием. Ее старания прошли мимо Рубена. Она безынициативно потыкала экран: новостей из участка тоже не было. Кидман еле дотащилась до номера и рухнула на кровать лицом вниз – от свежего белья пахло лавандой и мятой. Кидман подтянула подушку, вцепилась в наволочку зубами, чтобы не разрыдаться. Слезы – первый признак поражения. Сдаваться она не хотела, со скрипом признавая, что уступает Себастьяну и Рубену по уму и сообразительности. Ей просто нужно действовать иначе, опосредованно, не выходя на подозреваемых в открытую. Простое и логичное решение пробивалось к ней на удивление долго. Оно ведь не желало стыковаться с детским желанием «быть сразу как все». Кидман потребовалось около часа, чтобы подняться и сменить рубашку. Заказывать ужин в номер не стала, достала из тумбочки «Вагон виллс». Осталось вскипятить воду и заварить чай. Она не любила сладкое, но снять инвалидизацию с чувств способен только шоколад. И печенье с джемом. Устроив ноутбук на коленях, она повторно перечитала письмо. За каждый абзац вознаграждала себя, кусая печенье. К третьему прочтению она смогла подойти уже профессионально, внося малейшие зацепки в документ. Ее мать – на ласковое обращение Кидман не хватало – сошла с ума из-за мудреной религии отца Сальвадора. Избыток противоречий перекрутил ей мозги и насухо выжал. Какие-то схемы уравнений вещей, людей, идеологий, жестокость проклятого Уризена, мистические трансформации «ухода» в «отъезда» и обратно. И слишком, слишком много знакомых лиц. О том, что отец Сальвадор, отец Рубена и Хименес спелись, Кидман знала. Шокировало столкновение Себастьяна с Рубеном, которым никто не хвастался. Но, положа руку на сердце, сама Кидман умалчивала о многом. С друзьями детства посмеивалась над вечно серьезным отпрыском Викториано, ходящим в библиотеку как на работу. После Элк-Ривера тянулась за добротой и сочувствием, пока ее морально не выпотрошила чужая вера. Церкви, движения, секты, культы в теории служили разным целям, на практике же сводились к эмоциональной обдираловке. Пытаясь в них разобраться, Кидман предотвратила религиозный рецидив, но облегчения не почувствовала. Она будто специально уваривала переживания, не позволяя им разбежаться. Они дарили ей ощущение целостности, в которое Кидман вцепилась намертво. В Рубене она растворялась, пытаясь показать себя как личность, а тот намеренно отстранялся. Винить его было не в чем, и Кидман смирилась. Пока он не решил ее ткнуть носом в просчеты, отчитывая, точно не дотерпевшего до улицы щенка. Он даже не пытался проявить жалость. Он моментально сделал ставку на Себастьяна Кидман залпом осушила кружку и швырнула ту на пол. Толстое стекло выдержало, со звоном откатившись к окну. Все-таки полегчало, как будто с кружкой избавилась от целой канистры невыплаканных слез и переживаний. Уродливое безумие Уризена успешно паразитировало в интернете, и Кидман не сразу добралась до первоисточника. Миф разрастался, ассимилировал и адаптировался, заманивая – согласно самому себе – людей в цепи условного подчинения. Потребовалось время, чтобы соотнести письмо от матери с уризеновской пропагандой. Точнее – уравнять. Кидман задумчиво хмыкнула. Удачно выбранный глагол производил подмену понятий весьма изящно. Слова и действия обесценивались и, обезжиренные, встраивались в концепцию отца Сальвадора. От религии он оставил ничтожно мало, выстроив веру на простых математических функциях. Кидман осознала сей факт настолько отстраненно, что сформулировала новый запрос, не думая. Экран послушно вывел ряд новых ссылок. Американская толерантность теологические вопросы не разбирала, и в списке экстремистских организаций Кидман бы утонула, не знай о поиске по ключевым словам. «Церковь великого жреца-уравнителя была основана в 1985 году группой лиц, идентифицированных как агенты изменений. Центральное божество – Уризен. Основные догматы данного религиозного движения сводятся к познанию архетипа бога-мстителя. Идеологически служение строится на принятии неизбежной гибели человечества (см. аналогии – Великий Потоп). Согласно решению центрального кримсоновского суда от 31.12.1990 о запрете деятельности прекратила свое существование и была ликвидирована. В настоящее время ведется стратегическая судебная тяжба о реконструкции принадлежащего церкви собора». Хм. Себастьян успел пожаловаться на многочисленные земельные сделки. Отец Рубена перекрыл лазейки, оформив каждую с бухгалтерской дотошностью. На отца Сальвадора недвижимость переоформлялась также легально. Но тут вставал вопрос о безвозмездности сделок. Если имущество поступало в распоряжение физического лица, то вывести из этих афер вряд ли что-то удастся. Но вдруг они все оформляли на Седар-Хилл? Дом, купленный ее отцом, изначально значился в собственности церкви. И, будучи ее законным представителем, отец Сальвадор мог подмахнуть любой документ. – А это значит что… Не договорив, Кидман схватила мобильник и кое-как проскочила мимо номера Рубена. Она звонила прямо в участок. На третьем гудке внезапно объявился Коннелли, бодро отрапортовавшим об отсутствии происшествий. Неподдельный энтузиазм подкупил даже Кидман, и она рискнула запросить дело. – Ну, это без шансов, прости, – жизнерадостно отозвался Коннелли. – В кабинет Себастьяна полезет только суицидник. Или его этот захворавший напарник. Вот невезенье, он пропускает самое интересное! Кидман сдержала вздох. Похоже, ее отправляли работать в связке с Коннелли в мерах компенсации. Сомнительный комплимент для выработанной ею невозмутимости. – Оскар, – усталость она скрывать уже не стала, – кто сейчас с тобой на смене? – Офицер нытик! Обычно Кидман хватало на скупую улыбку, но не сегодня. Она забарабанила пальцами по крышке ноутбука. – Оскар, у меня мало времени. – Понял, не дурак. Со мной сегодня О'Нил, бритый чудак в очках. Он вроде как отошел за кофе. – Хорошо. Я наберу позднее. Кидман уже собралась отключаться, но Коннелли встрепенулся и зашуршал бумагой. – Подожди! Я кое-что вспомнил, – в динамик ударил взбудораженный вскрик, и Коннелли, деланно прокашлявшись, явно взялся читать с листа: – Сорок минут назад поступил звонок от Валерио Хименеса, брата убитого доктора. Он хочет дать показания. Кидман не сомневалась: Себастьяна с Рубеном не оповестили. В сознании Коннелли понятие срочности не родилось в принципе. Он безалаберно плыл по течению, довольствуясь малым. И это впервые не растрогало Кидман. Оперативная информация стынет в разы быстрее улик, и Коннелли ее напрочь переморозил. Однако растрачиваться на выговоры придется позже. Гораздо важнее – выжать из нового факта максимум. Спихнув с колен ноутбук, Кидман вскочила и нервно закружила по комнате. Рваные шаги в маленьком номере не работали: ни разогнаться, ни выправить походку. Кидман заставила себя вцепиться в подоконник и, выслушав с добрый десяток гудков, нырнуть в глубокий бархатный голос: – Добрый вечер. Валерио Хименес слушает. С такого тембра легко потерять голову; он щекотал нервы и ласково, точно любовник, спускался к низу живота. Кидман пронзило чуть ли не насквозь, и она выгнулась, сводя в момент задрожавшие бедра. Незримый собеседник хохотнул. Стыдом огрело мгновенно, Кидман съежилась, прикрыла лицо на старых инстинктах и удержала вызов, скорее, по случайности. – Я слышу ваше дыхание, – Валерио Хименес определенно забавлялся, окунув ее в ехидство с головой. – Вы дышите так нервно и напряженно, что я боюсь, без медицинской помощи не обойтись. Это был флирт – открытый, наглый… Желанный? – Все в порядке. Офицер Джули Кидман готова принять ваши показания. Кидман настолько привыкла к безучастности извне, что среагировало плоско и глупо. Валерио задумчиво хмыкнул, поигравшись с паузой. Фантазия взбунтовалась, взывая накинуться не на дело – на собеседника. Кидман ватными губами выдавила безмолвный отказ, и вожделение отступило. – В прошлый раз я весьма грубо отказал в беседе вашему коллеге. Прошу, не записывайте меня сразу в убийцы, просто… Я давно вычеркнул брата из жизни. Я не хотел быть связанным с его делами. – Могу представить, – губы Кидман тронуло мягкой улыбкой. – Но вот вы здесь. – В каком-то смысле, – он похрустел пальцами, прежде чем взяться за объяснения: – Я слышал, к расследованию подключились детективы из Кримсона, а это обычно значит, что дело – дрянь. – Не совсем так. У нас есть определенные прорывы. Подозреваемые, – Кидман вступилась за коллег на автомате. Простым убийство Хименеса не назвать, улик скопилось с лихвой, и копы не забывали подкладывать новых. Внести свою лепту умудрился и Коннелли. – Вот только нет доказательств, – Валерио выразительно причмокнул губами. – Не думаю, что смогу это исправить. Я просто хотел сказать, что, присоединившись к местной церкви, Марсело словно с цепи сорвался. – Что вы имеете в виду? Глотку забило волнением, Кидман шумно сглотнула. Свободная рука коснулась шеи, ключиц, и пальцы вцепились в воротник. Внешность Валерио по голосу не разгадать, движения – тоже, но Кидман словно вживую увидела блеснувшие круглые очки. Или же так сбликовал свет от люстры? – Марсело, как бы это культурнее сказать, – Валерио выразительно цокнул языком, – обладал целым рядом комплексов. Он нуждался в признании сильных мира сего. Он заслужил снисхождение со стороны вашего святейшего батюшки, вызвавшись лечить каких-то женщин. Не помню, что именно вызвало такой восторг со стороны Марсело, но то, что он делал, медициной нельзя назвать. – Почему? – шепотом спросила Кидман. Ответ казался ей чрезвычайно важным. Он нужен был ей лично, чтобы оправиться после письма. Застарелая рана искалывала ее болью двенадцать лет, мешая чему-то важному. Чему-то, отброшенному ради снисходительных пояснений. – Он превращал несчастных в монстров. Бедняжки просто сходили с ума от мешанины таблеток. – А вы? Почему вы не вмешалась? – Я пытался, – Валерио собственная пассивность, похоже, не смущала, – но Марсело тогда дико раскричался и отволок меня в церковное подземелье. Там была настоящая пыточная. Везде валялись пучки сушеных трав, разнокалиберные пилюли, какие-то бланки. Я помню, крови там было столько, что ею разъело воздух. – И? Что было дальше? Вспотевшие ладони отяжелели, Кидман механически сгорбилась. Суставы и мышцы проржавели от стресса, дурные предчувствия перекрыли кислород уже ей. – Я увидел, что они держали в клетке настоящее чудовище. Облысевшее создание с мертвецки бледной кожей. Конечности деформировались, иссохшая кожа обтянула кости. Такого монстра было сложно назвать человеком, но я не сомневаюсь, что он им был. – И вы ничего не сделали? – Это не моя война, девочка, – Валерио тянул слова приторно ласково, отчего у Кидман мурашки пошли по коже. Запястья будто сковало льдом. – К тому же, мне было не так-то просто услышать, что брат готов обратить и меня в нечто подобное, если посмею вмешаться. – Полицейские бы вас защитили. Отправили бы подальше по системе защиты свидетелей. – Эрнесто Викториано предложил купить мне клинику за молчание. А что бы я получил от полиции? Кидман стушевалась. К ее стыду, циничность не изуродовала Валерио, а органично вписалась в образ. Он был абсолютно свободен от овеявшего Элк-Ривер аргументом от чудес. Желать лучшего свидетеля – это уже кощунство. – Тогда почему вы передумали? Вы думаете, за показания полиция вам заплатит? Валерио оглушительно расхохотался. Его самодовольный жизнерадостный смех вклинился в реальность, пустил трещины. Память подбросила Кидман виды бескрайних полей, усеянных зубровкой и мятликом. Пшеничные посевы, спускаясь под холм, тонули в разжижавшейся земле. Сочные колосья сменялись поблескивающей от росы водяникой. Соцветия мелких листиков полыхали нежным зеленым, слепя Кидман на уровне воображения. – Малышка, я просто выполняю условия старой сделки, – Валерио мягко вклинился, и его теплый голос вытянул из Кидман улыбку. – К тому же, было весьма приятно поговорить с красивой девушкой. – Спасибо, – Кидман неловко приняла комплимент. – Теперь мне нужно зафиксировать ваши показания, – с кряхтением потянулась за ноутбуком, – и задать еще несколько вопросов. – Безусловно. Ты можешь звонить мне в любое время, девочка. К большому сожалению, сейчас нам стоит обоим поторопиться. Без лишних прощаний Валерио отключился, оставив Кидман в нелепой позе посреди номера. Пальцы заграбастали воздух, а на лице стыла ошарашенная улыбка. До Кидман не сразу дошло, что Рубен с Себастьяном могут не знать о белом монстре. *** С реляционной парадигмой Себастьян сталкивался на курсах по верификации лжи. Закрепившаяся взаимосвязь сознания и тела способствовала раскрытию многих преступлений. На себе Себастьян ее ощутил впервые. Остервенелые мысли забили нервы, сосуды, чтобы пробиться к легким и передавить их. Дыхание стало частым, тяжелым, от перепада кислорода виски пронзила мигрень. Сросшийся с рукой револьвер повело, пришлось убрать палец с предохранителя. Рубен перехватил лидерство и, обшарив глазами зал, кивнул на дверь слева от фрески. Себастьян прикинул, что, следуя архитектурной логике, та выведет их в коридор. У входа тот должен оборваться или уйти вниз – и хоть бы к чертовым катакомбам! Если свернуть направо, параллельно фреске, то вероятнее всего попасть в хозяйственные помещения и кабинет Грациано. Себастьяна устраивало оба варианта, и он схватился за разболтанную ручку первым. Та обиженно звякнула, но провернулась. Дохнуло живыми запахами: старыми книгами, вином, хлоркой. Казалось, мелькнула нотка чьего-то одеколона. Время потрепало коридор, расшатало кладку внешней стены, из редких щелей тянуло холодом. Держатели для факелов проржавели, выбоины в полу заросли плесенью. На фоне главного зала коридор выглядел одичавшим. Левый проход, заваленный старой мебелью, упирался в стену. Из-под продавленного кресла слышались шорохи и писки, мелькнуло несколько розовых хвостов. – Теперь я действительно вижу, как твой отец монетизировал веру, – скептически подметил Себастьян. Он чувствовал себя крайне глупо в жарком пальто, затекшие от прицеливания руки вспотели. Держаться настороже причин не было, но, оставаясь вооруженным, Себастьян удерживал над собой контроль. – Вера и место сбора недальновидных идиотов весьма далеки от полной идентичности, Себ, – усмехнувшись, процедил Рубен. – От вторых, как и от посторонних корней в уравнении, легко избавиться. Себастьян сердито закатил глаза. Перед ними простиралась очередная лестница, плотно вмурованная в стену. Это смутило Себастьяна: ограничивать первый этаж одним залом – весьма неразумно. Логистика требовала организовывать складские помещения вблизи скопления людей, но, черт знает, какое уравнение решала местная архитектура. Привычную логику она сократила первой. Ступени уходили круто вверх, игнорируя второй этаж, и обрывались у полукруглого пролета. Бойница с выбитыми стеклами разделяла очередной лестничный марш и коридорную арку. Старомодная готика резко обрывалась, уступив вычурному классицизму. Обилие стилизованных под медь лепнин обескураживало. Они оттягивали потолок вниз, сужая пространство. Безыскусная отделка стен и простой паркет компенсировали тяжелыми рамами. Себастьян бегло осмотрел картины: похоже, художник пытался рассказать историю жреца с циркулем. Культ личности Уризена вгонял Себастьяна в недоумение. Образ жестокого божка-тирана, желающего избавиться от детей-рептилий, противоречил титулу жреца разума. Возложенные функции уравнителя и вовсе напоминали язвы. Себастьян, как атеист, не мог пожертвовать логикой во имя невнятной веры. – Наверно, я совсем чокнулся, если пытаюсь найти хотя бы крупицу смысла. Он деланно вздохнул, мотнул головой. Пялиться на жуткие рисунки – это не для него. – Но самое страшное, что я хочу понять их. Без мало-мальски приличных улик я буду вынужден доказывать, что Грациано облажался в собственной религии. Расследование придется строить на твоих дурацких монологах. – Разве я дал тебе повод сомневаться, Себ? – Рубен начал с привычной вкрадчивостью, будто хотел скрыть за риторикой слова поддержки. Однако свернул на половине пути, схватив Себастьяна за подбородок. Раздражение било из него, как кровь из яремной вены. Оледеневший до равнодушия голос впервые нагонял страх. – Я знаю, чего ты хочешь прямо сейчас. Чего боишься – так сильно, что продолжаешь тормозить. Ты готов до смерти заморить себя, лишь бы не признаваться, что не способен доказать хоть чью-то вину. Ты двадцать лет упрямо топтался на месте, отказываясь верить в очевидное, что довел себя до отчаяния. Ты готов вгрызться в любую брошенную тебе кость, втайне надеясь, что вся ответственность осядет не на твоих плечах. Возразить нечем. Напарник в лице Джозефа вынудил Себастьяна присмиреть. Бюрократическая дыба избавила не только от иллюзий. Слетела ответственность, клочьями сошел энтузиазм. Себастьян адаптировался к паразитизму, скинув на Джозефа то, что давало ему преимущество. Протестовать все равно хотелось. Себастьян дернул головой, освободился и получил очередной хлесткий удар словами: – Можешь сколько угодно злиться и отрицать факты, но действовать тогда будешь в одиночку. Его голос выродился до шепота. Терпеливо раскладывавший культ Уризена на факты Рубен признал неокупившиеся расходы времени. Себастьян лекций не усвоил и порывался сбежать с последнего теста. – Попробуй сам оказаться на моем месте, – он огрызнулся просто из вредности. – Быть самым тупым не так-то просто. – Поверь мне, я знаю. Рубен загадочно усмехнулся. Пристыженный Себастьян шагнул в коридор. Невольно зажмурился, ожидая скрипа паркета. С намеком кашлянувший Рубен не дал остановиться. За полиптихом ютились три одинаковых двери, из-под которых пробивался свет. Похоже, со временем они просчитались. Кто-то задерживался после собрания, и Себастьян приготовился к худшему. Держа пистолет наготове, он осторожно провернул ручку правой двери. Заперто. Рубен проверил комнату слева. Там оказался туалет. Центральную дверь выделял дверной молоток. Простое медное кольцо, которое чем-то не понравилось Рубену. Между бровей залегли тяжелые складки, он вжался в дверь ухом. Себастьян, не спрашивая, повторил: послышались звуки шагов, треск сломанной ручки и перешептывания, сложившиеся в имя Хименеса. Неконтролируемый триггер вошел в Себастьяна с адреналином. Он выбил с пинка дверь, прицелился. Викториано-старший и Грациано синхронно прикрыли спинами стол. Их перекошенные лица выбили все козыри с рук до начала игры. – Смотрю, вам снова неймется погеройствовать, детектив, – проскрипел Грациано. – Кто-то же должен. Себастьян недокрутил эффектный ответ, но Грациано его хватило. Загнанный в угол, он растерял былое высокомерие и сгорбился. Морщины разом проступили на злом лице, кривые губы обнажили зубы. Викториано-старший опешил, заметив Рубена, и кое-как выдавил нотки высокомерия: – Как быстро крысы нашли путь из подвала. Под вечер он выглядел омерзительно. Иссохнувший, с сереющей кожей лица, за бородой проглядывали брыли. Дорогой костюм буквально молил сменить владельца: топорщился на груди, шел грубыми складками на бедрах. – Найти ближайшую помойку было нетрудно. Рубен выбрался из тени Себастьяна, небрежно сунул тому фонарик. Невозмутимый, укрывший в карманах руки, расслабленный, лениво шныряющий глазами – он создавал возмущение осознанно, лучше прочих зная, чем спровоцировать отца. – И я готов в ней копаться, – Рубен хищно усмехнулся, – пока не выужу из отходов единственное, что ты не успел уничтожить. Викториано-старшего заметно покорежило. На контрасте с Грациано он не казался загнанным. Себастьяна он презрительно игнорировал, на Рубена пялился без уважения – с чистой всепоглощающей ненавистью. – Игнорировать четвертую поправку весьма опрометчиво. Особенно там, где вес имеет только мое слово. – Считайте, мы воспользовались исключительными обстоятельствами, – решительно заявил Себастьян, удерживая его на прицеле. Разглядеть стол не удавалось, из-за двух спин виделись только бумажные завалы и старые фото. Подавшись вперед, Себастьян прищурился, и это было ошибкой. Грациано, не растерявшись, толкнул Викториано-старшего и судорожно рванул вперед. Себастьян замешкался, но все-таки развернулся, прицелился ему в спину. – Стоять! Грациано споткнулся, ему мгновенно прилетел точный удар локтем от Рубена, заставивший грохнуться на колени. Обвислый подбородок проехался по полу. Викториано-старший воспользовался секундой и выхватил мини-беретту. Он выстрелил бы, прикрывшись самозащитой, хвати ему скорости. Сверкнуло тонкое лезвие, от скрипа паркета едва не лопнули барабанные перепонки, чтобы их сразу же залило воплем. Агонизирующий животный крик вырвался изо рта Викториано-старшего, он выронил пистолет, пытаясь прикрыть лицо. Слишком поздно. Рубен вцепился ему в плечо, второй рукой с лезвием атаковал глаз. Кровь била без остановки, в глазнице что-то премерзко чавкало. От резкого треска свело скулы, Викториано-старший заскулил. Ноги его подогнулись, он слепо хватался за Рубена, не в силах найти опору. Шок напрочь парализовал Себастьяна. Он был уверен, что следующим вскроют череп. Однако Рубен остановился и оттолкнул дергающееся тело. Спина ударилась об стол, взметнув бумаги, руки раскинулись, как на кресте. Быстро отяжелевшие ноги перетянули тело на пол, уткнувшись лицом в кеды торжествующего Рубена. В посмертной позе Викториано-старшего не было ничего достойного. Выпавший изо рта язык, затекшая в морщины кровь и бурое месиво в левой глазнице. Виднеющиеся нервы мучительно напоминали червей, остатки белковой массы, казалось, пузырились. И Рубен, мать его, Викториано смотрел на отца с любовью. В руке его кровоточил скальпель. – Ты… Себастьян был готов задохнуться от возмущения. Заметно тянуло порохом. Ближе к стене блеснул укороченный ствол, где-то зияло пулевое отверстие. Себастьян нехотя признал, что будет чем оправдаться в участке, но Рубен не дал себя оправдать. Он торопливо упивался содеянным, задрав голову и прикрыв глаза. – Остался последний, Себ, – устало выдавил он, не шевелясь. Черт, Грациано! Выругавшись, Себастьян рванул обратно и, долю секунды поколебавшись, чуть ли не кубарем скатился вниз. В эти секунды – рекордно долгие, непостоянные, рвущие разум на части – он ненавидел себя за Рубена. Он поддался тому, кого, увидев в крови, жидком эквиваленте восторга, возжелал только сильнее. Сейчас было не время, не место, и это могло убить Себастьяна в момент, будь он слабее. Но он оказался быстрее смерти. Ботинки что-то размазали по камню. Писк перекрылся хрустом, Себастьяна передернуло. Он ухватился за дверной косяк, чтобы влететь в главный зал быстрее, и, не колеблясь, выстрелил в мелькнувшее багряное пятно. Ожидаемо мимо. Грациано обернулся, в его лице сверкнула паника. Бежать по прямой к выходу – уже не вариант, Себастьян дважды вряд ли промажет. Грациано пришлось вновь плюхнуться на колени, чтобы ползти между скамеек. Себастьян сделал круг до парадных дверей, отсекая попытки к бегству, вслепую нащупал мобильник. Старая кнопочная «Нокиа» не светила, а пробивала бело-желтый туннель в воздухе. Маршрут Грациано был предрешен, Себастьян готовился к перехвату. В него, однако, швырнули тяжелый обтянутый кожей том. Потом еще один. И наконец подсвечник. Увороты лишили преимущества, и Грациано дополз до фрески. Мелькнуло белая оскалившаяся морда, взметнулась дрожащая рука. Себастьян что-то проорал, спустил курок, но пуля срикошетила от камня. Грациано исчез на полпути к кафедре. – Нет, – Себастьян тупо мотнул головой. – Это невозможно. Он подбежал к нужному месту, растерянно осмотрелся. Скрыться в дверях у Грациано времени не было, других путей отхода тоже не видно. И ставить можно либо на тайный проход, либо на какой-нибудь мутный религиозный обряд. Себастьян дошел до рубежа, готовый поверить в невероятное. Пройдясь вдоль фрески, он так и не выцепил подсказок. И, вскинув голову от звука шагов, уставился на Рубена, наверно, с безумной надеждой. Заляпанное кровью лицо не выражало эмоций, на место скальпеля в ладонь легла мини-беретта. – Упустил, – бесстрастно констатировал Рубен. – Но не убил. – Ты просто бы сделал это позже. Себастьян не отрицал, хватило недовольного бурчания. Рубен приблизился к кафедре, его пошатывало. Идеальный момент его уязвимости. Язык Себастьян прокусил до крови осознанно. Рубен, мать его, чертов Рубен. Зубы ныли от одного имени, прикосновение наверняка сорвет пару мышц, а Себастьяну еще тащиться до Грациано. – Здесь нет других выходов, – демонстративно развел руки, лишь бы держать их дальше от Рубена, – да и как бы он успел. В его возрасте сбежать с лестницы, не переломав бедра, уже чудо. – Действительно, – подозрительно легкое согласие к чему-то вело, не иначе, – у него просто не было шансов. Себастьян спустил ему издевку. Рубен поблагодарил быстрой усмешкой и показал кольцо-печатку. Зажатое меж пальцев, оттенявшее бурую корку под ногтями, оно смотрелось знакомо. Расползшаяся по шести углам вязь расшевелила память. У Грациано было точно такое же кольцо. А это Рубен, должно быть, стянул с отцовского пальца. Замешкался ли он хоть на секунду? Позволил вине и совести кольнуть себя? Или напротив – почувствовал, что ему полегчало? Не заметивший его смятение Рубен заставил встать ближе к стене, на двух конкретных плитках. С загадочным видом подкинул на ладони кольцо и наклонился к фреске. Масляные краски использовались не случайно. Жирные грубые мазки умело прятали огрехи самой кладки. Отродье, пожирающее сердце, в своей фактуре скрыло больше. В распахнутой пасти – Себастьян вздрогнул, безотчетно вцепившись в волосы, – скрывалось едва заметное отверстие. Печатка вошла в него как влитая, и несколько плит беззвучно разъехались. Себастьян быстро подсчитал: пять из трех рядов, отделявших его от фрески. И, не успел он шевельнуться, как Рубен столкнул его. Не сосчитать носом ступеньки – опять, сколько же их тут! – Себастьян умудрился вопреки всему. Он в панике вскинул голову, чтобы успеть заметить, как быстро плиты сошлись за спиной Рубена. Облегчение от одного факта, что Рубен спустился следом, буквально ошпарило. Себастьян стянул пальто и высветил дорогу. – Мне стоит еще что-то знать? – Держись как можно дальше от тех, кого мы можем встретить. Уклончивость Рубена взрастила очередное сомнение. Для кримсонского эксперта он слишком многое знает о Седар-Хилле. Но если представить, что он уравнивал жизни на пару с отцом – тогда все складывалось идеально. Себастьян решил обдумать это позднее и перехватил пистолет так, чтобы прицелиться в Рубена было удобнее. На всякий случай. Рубен с пониманием усмехнулся и нарочито громко перезарядил беретту. Они продвигались быстро. Узкая галерея расширялась, но выводить на развилку не торопилась. Стены были украшены выбоинами, несколько раз мелькнули следы когтей. Себастьян заметил на полу щепки, крысиные скелеты и странную белую гальку. Присев на корточки, хотел взять в руки, но резко отдернулся. – Не стоит так бояться выбитых зубов, Себ. Уверен, они не посмеют обидеть последнего нормального детектива в этой дыре. Себастьяну стало обидно чуть ли не до тошноты. – Мой напарник Джозеф ничем не хуже. Рубен безразлично двинулся дальше, пришлось догнать. Коситься на него в какой-то мере небезопасно: он словно контролировал окружение. Паники или хотя бы смутного беспокойства Рубен не демонстрировал, его хватило только на настороженность. Помимо этого Себастьян думал об отродьях с фрески. Рубен не сомневался, что они реальны, умело подначивал Себастьяна и… эксперта? «Он явно чокнутый, придумал какую-то каннибалистику и умчался». Нет, Рубен Викториано был кем угодно, но точно не психом. Он определенно знал, как подвести полицию к Седар-Хиллу, и выбрал лучшего проводника. Болезнь Джозефа сыграла ему на руку, позволив безоговорочно завладеть Себастьяном. Прибывший с ним водитель, Коннелли, безучастная овечка Кидман – податливые, удобные кандидатуры, но Рубен искал вариант понадежнее. Как давно, зачем, где собрал информацию, почему не взял кримсонских детективов – Себастьян не понимал. Да и не собирался. Ему хватало лапши на ушах и без этого. В мрачном молчании они прошагали с минуту. Себастьян почувствовал облегчение, заслышав начиненную кашлем одышку. Грациано подвела старость, тело растратило силы непростительно быстро. Он сидел у самой стены, широко раскинув ноги. Скомканный клобук валялся неподалеку, на вспотевшей лысине просвечивали вены. Сейчас он выглядел усталым и беззащитным, брошенным семьей стариком. Он и не пытался шевельнуться, с трудом прокаркав сквозь кашель: – И что дальше, детектив? – Разберемся в участке, – отрезал Себастьян. Совесть и жалость не дали воспользоваться наручниками, он ограничился беглым досмотром и подал Грациано руку. Брезгливый плевок пролетел мимо, а вот слова цели достигли. – Сынок Эрнесто нашел-таки ручного мстителя. Неужели за семнадцать лет не смог выбрать кого получше? Рубен прищурился, от заходивших желваков лицо, казалось, пошло трещинами. Себастьяну было не лучше: кровь с силой вдарила по сердцу, и перепад давления покачнул реальность. Схватившись за голову, Себастьян застонал, но бдительности не утратил. Ведь он по-прежнему удерживал револьвер. – Марсело был поганым врачом, – неожиданно сказал Грациано. – Я никогда не следовал его рекомендациям и избавлялся от всех рецептов. Было очень неприятно, когда его брат покинул Элк-Ривер. Но что еще хуже: из них двоих репутацию в научном сообществе заработал Марсело. Себастьян почти физически ткнулся носом в «Практическую нейроангиографию». Увесистая монография, выстроенная на переплетении медицинских терминов и классической латыни, довела эксперта из участка до оргазма. Он беззастенчиво вписал особо звучные термины в заключение по трупу Хименеса. – На что вы намекаете, святой отец? – Я даю вам пищу для размышлений, не более того, – Грациано выдавил кривую улыбку. – А как и в чьей компании ее потребить – решать уже вам, детектив. Себастьян быстро переглянулся с Рубеном. В голове мыслей скопилось с избытком, но все с истекшей годностью. Событий последних дней учили думать по-новому, в бешеном темпе, и старые догадки – о том же Грациано, лишившемся в прошлом двоих детей, – просто обнищали. – Хотите добавить что-то еще? – на большее, чем сухая формальность, Себастьяна не хватило. – Не вижу необходимости, – Грациано по непонятной причине ощерился и поджал губы. – У вас имеется вполне надежный источник информации под боком. Или объективность уже не сильная сторона семейства Викториано? – Склонность к уходу от ответственности – типичная черта для духовного лидера, – Рубен ни на мгновение не смутился, привычно жонглируя словами, часть из них осознанно запустил в ответ: – Не надейся меня смутить. Мне о себе все известно, и в нужный момент я буду откровенен. Недоверчиво сощурившийся Грациано на большее спровоцировать не успел. Их отрезвил протяжный вой, эхом отбившим все пререкания. Катакомбы резко расширились, объяв тьмой, холодом и призраками выбеленных безволосых монстров, что клацали зубами – в предвкушении.