на приколе и анальгетиках

у тянь волосы смоляно-угольные, цвета самой глубокой ночи, самого огромного пепелища, самых страшных секретов; у рыжей — цвета самого яркого костра, и колючие на сбритых висках и затылке, кажется, притронешься — обожжёшься или порежешься. и это, на самом деле, довольно символично. тянь позволяет себе провести смелые (и тупые, если верить словам её подружек-ебанушек цзянь и чжань) параллели: вот рыжая с её ёбаным пожаром на башке, вот она сама, сгоревшая дотла. хэ младшая никогда не признается в этом вслух (и даже в мыслях), насколько она увязла в этой девчонке. в этой хмурой девчонке с рыжим каре, с выбритыми висками и затылком, с постоянно разодранными кулаками. в этой девчонке, которая на пушечный выстрел никого к себе не подпускает. в этой девчонке, имя которой, кажется, знают все, кроме самой тянь. потому что это, если честно, полный пиздец. беспросветный пиздец. посудите сами: тянь, эта девочка, словно сошедшая с обложки гламурного журнала, с идеальной белоснежной кожей, с идеальной белоснежной острозубой ухмылкой, едва ли не лучшая ученица в школе (не самая лучшая — только чтобы позлить сестру, потому что хэ любит свободу, но и деньги тоже очень сильно любит). тянь, эта девочка, за которой почти вся эта школа и бегает, которой каждый день поют дифирамбы, которой кланятся в ноги и в любви признаются каждую перемену. у этой тянь безупречно отутюжена рубашечка, идеально ровные складки на юбочке, идеально начищены туфельки, настолько, что в них можно смотреться как в зеркало. нет, на самом деле. почти. просто хэ вот такая крутая, что смотришь на неё в промокшей от пота футболке, запыхавшуюся после долгой игры в баскетбол на школьной площадке, со взмокшей и прилипшей ко лбу чёлкой, смотришь, как она нагибается, чтобы из фонтанчика попить, а мозг уже сам дорисовывает и рубашечку, и юбочку, и туфельки, и белоснежную острозубую ухмылку. и сам додумывает и сестру с полным кейсом бабла, стоящую за спиной, и эту белобрысую телохранительницу на байке и с крутыми наколками, что за сестрой по пятам ходит и не пускает одну, кажется, даже в постель. когда видишь, как от хэ пылинки отскакивают, не смея приземлиться на рубашечки-юбочки-туфельки, сразу думаешь, что и окружать её должны такие же — отутюженные и острозубые. а получается так, что окружают её эти две идиотки, которые боятся признаться друг другу и мозолят ей глаза своей близостью, вся эта шушера фанерная, не представляющая из себя ничего, что бы не представляла куча опилок, где-то на фоне змея ходит, шипит, пытается иногда укусить. тянь ей сразу клыки вырвала, но рефлексы остались. и плевать даже как-то, тянь может смириться и с пустоголовыми пацанами, и с анакондой этой недоделанной, посягающей на её святое, лишь бы это святое тоже входило в её окружение. вздор. не входит же, не положено по социальному статусу. ходит молча, лицо недовольное, лицо в лучшем случае — кирпичом, в худшем — будто по лицу кирпичом. мда. ещё и рыжая. и глаза у неё рыжие. бездушная в квадрате. с галактикой из веснушек — в кубе. значится, ходит. везде, всё время. рыжая как оптическая иллюзия — на периферии мелькает постоянно, вроде и видишь её, а пытаешься целенаправленно выцепить взглядом — исчезает, будто и в помине не было никогда этой чертовки рыжей с её дьявольским оскалом и глазами цербера. чженси говорит, ничего личного, подруга, но держись от неё подальше. говорит, про неё слухи нехорошие ходят. говорит, репутацию потом отчистить будет непросто. цзянь и говорит, давай, ты скоро в ней дыру прожжёшь, подойди, познакомься. тянь молчит. про рыжую не могут не ходить слухи: в растянутой футболке будто с мужского плеча, в грязных кроссовках с разбитыми носками, сгорбившись, смотря себе под ноги — никогда по сторонам. про рыжую не могут не ходить слухи: она не молчит разве что когда ругается, и это не так редко, как может показаться, спасибо мама, спасибо папа, поскандалить эта девица любит. и кулаками помахать, тут уж, увы, что имеем. про рыжую не могут не ходить слухи: если бы тянь старшая была её сестрой, давно бы с ума сошла — она-то, рыжая, и швец, и жнец, и на дуде игрец, в кабинете директора бывает чаще, чем на уроках математики, и ругательства в свой адрес слышит чаще, чем «доброе утро», и в медпункт с разбитым лицом ходит как на работу — с завидной регулярностью. тянь молчит. тянь всё понимает. ей же по статусу негоже с отребьем водиться. и всё же. у рыжей — кривые проколы в ушах. у рыжей — облупившийся чёрный лак и разодранные заусенцы. у рыжей — морщина на лбу, потому что всё время хмурится как тварь. и курит какие-то отвратительные тяжёлые сигареты — сама хэ курит тонкие, ментоловые, с кнопочкой, чтоб всё по красоте, статус же, хуле. и когда тянь цепляется одной рукой за её лицо, другой рукой хватает футболку, когда от охуенно наманикюренных ногтей на чужом лице остаются красные следы — и в чужом рту оказывается язык; когда тянь наконец делает то, что преследовало её во снах последние месяца, она не чувствует ни дешёвого сэндвича с курицей из школьной столовой, ни горького кофе из автомата, ни мятной жвачки. когда хэ тянь целует мо гуань шань против её воли — она чувствует на собственных губах вкус отвратительных тяжёлых сигарет. и ей кажется, будто она сожрала целую тарелку пепла и запила коктейлем из окурков. совсем не потому, что отвратительные тяжёлые, но — против воли. потому что рыжие глаза напротив наполняются слезами и в одно мгновение теряют весь цвет. никогда ещё желание врезать самой себе по лицу не было таким сильным. и всё же. тянь молчать больше не будет.