и может это не любовь

Порой Игорю хотелось, чтобы у него был такой же волшебный значок, как у всесильных американских киношных копов. Чтобы один взмах разгонял жадных до дерьма и крови зевак, открывал все двери и вырубал неуместную жизнерадостную музычку. Особенно вырубал музычку. Потому что “Let it snow”, которую во всё горло выкрикивал из динамиков безголосый подражатель Синатры придавал потонувшему в грязном снегу трупу совсем уж паскудный оттенок. Нахуй бы это. Разноцветные фонарики и снежинки на витрине празднично украшенной кофейни шли туда же, а вот искусственные еловые ветки могли остаться. Потому что почти веночек на могилку, только ленточки бы потемнее. Игорь матюкнулся и сплюнул в снежное месиво. Предусмотрительно, за ограждавшей место происшествия лентой. Юморок у него деградировал с каждым годом, хотя он и пытался с этим бороться. — Прям Уэс Андерсон какой-то. — Задумчиво протянул Гречкин, проследив траекторию полета плевка. И пояснил сразу же, даже не дожидаясь мрачного “чё” в майорском взгляде. — Режиссер такой. Прикольные фильмецы снимает, и по трезваку забавно, и кислым. Это, получается, такая еботня у тебя тут каждый год? Матюкаться снова не хотелось. Объясняться без мата тоже. Гречкин на фоне трупа смотрелся особенно цветущим. И находиться должен был по логике вещей где угодно, только не тут. Потому что на нем было длиннющее пальто, полы которого уже забрызгались питерским снежно-солевым дристом, огромный небрежно намотанный шарф, темные очки и дорогой загар с миллионерских курортов. Поэтому шел бы он вместе со всей этой праздничной музычкой, шмотками не по погоде, кроссовками за лям в кровавой луже и психопатической жизнерадостностью. Весь год, сука эдакая, выебывал Игорю мозг под ноль, и даже под нг в покое не оставил. Но еботня и правда каждый год была. — Ага. Маньяк. Но непопулярный, потому что убивает один раз и не особо интересно. А ты чего тут забыл, у тебя вроде отпуск намечался? Постарался, чтобы прозвучало слишком грубо. А вышло вполне рафинированно. Да ё-моё. Ну, может и правда потому что не так бесился, как хотел бы себя убедить. Тут больше с практичной стороны конечно. Потому что на этого дурацкого маньяка хуй забили вообще все. Кроме Игоря. Во-первых, убивал он редко. Хотя и системно. Но сложно отследить систему с перерывами в год. Во-вторых, убивал под праздник. Даже самым прокуренным спецам в новогоднюю ночь хотелось салатики резать или за запасным пузырем в пятерку бежать, а не копаться во внутренностях очередного бомжа. Это, кстати, в-третьих. Убивали маргиналов всяких, и на них всем предсказуемо было похуй. Кроме, конечно, Игоря. И, видимо, теперь еще Гречкина. Это в жизни убитого без определенного места жительства, возраста, имени и фамилии наверное был самый яркий момент — когда над ним, еще сильнее говня полы бежевого пальто, с любопытством кота склонился человек, для которого машина за тридцать лямов это “жоповозка ебаная, хуй с ней, пусть догорает”. Склонился, приподнял накрывавшую тело пленку. Сморщил нос. Конечно, ему это фу и кринж. Но теперь он по крайней мере не начинает блевать, как на заре карьеры. Даже ниже наклоняется. Аккуратно тянется потрогать что-то пальчиком, но вспоминает, что без перчаток. Иногда бывает так, что самый яркий момент жизни случается после смерти. — Это ему в рот битых елочных шаров напихали? Прикол. И че, каждый год такая хуйня? Гром бы иначе чем "прикол" это все охарактеризовал, конечно. Но его не об этом спросили. Ну и пусть. Отвечать-то он все равно не собирался. Из чистой деструктивной вредности. — Ты же мне месяц заливал, что на праздники куда-то в богаческие места съебешь. А я тебя тут вижу топчущимся по трупу. Гречкин, че это-то за хуйня? Конечно, долбаный буржуй мог обидеться и действительно свалить. Он так уже делал. Гром не знал, расстроило бы его это или нет. По крайней мере, точно вернуло бы все его праздничные традиции на круги своя. Все три — бомжа с битыми шариками в глотке, пустой отдел с шумящими в дежурке пэпсами и заскочить к Прокопенкам под куранты. Нормальные традиции, кстати, он никогда не жаловался. Но Гречкин не обиделся. И не свалил. — Бля. — Вылез из кровавого снежного месива. — Упс. С рейса снялся ради твоего трупа. Ну и ради тебя, конечно, Игорек. Игорь вздохнул. Гречкин откинул размокшие на снегопаде волосы со лба и жизнерадостно улыбнулся. Вся нижняя челюсть и верхние клыки сияли у него алмазами. Празднично, ничего не скажешь. Искренне он говорил или нет, Гром так и не научился понимать. Он в этой жизни многое знал (например, что ему самому-то скорее всего плевать на конкретного мертвого бомжа, а не плевать на хитрого умного уебка, который думает, что его никто не отловит). Но вот что творится внутри головы его ебанутого напарника — этого не знал. Бесило, конечно, но так себе, привычно. — Наверное, у этого пидора батя мамашу под нг прирезал. — Задумчиво рассудил тем временем Гречкин, подлезая под ограждение и наматывая потуже свой огромный шарф. — Или мамаша батю. Или его выебал какой-нибудь черт в костюме Деда Мороза за подарочек на школьной елке. Игорю никогда не нравилось это признавать, но что-то в этой исключительно привлекательной голове всё же иногда работало. Не всегда правильно, но по крайней мере. И эти версии он отработал на первых двух убийствах. Тогда, когда интересно было еще кому-то кроме него. Оказался порожняк, но то, что Гречкину это тоже пришло на ум, доказывало, что там не только кокаиновые развалины остались. А тот продолжал стрелять версиями. Правда, холостыми. — А если он убивает только маргиналов, то может, его выебал гопник? Или он заразился от бомжихи СПИДом. Или его мать бомжиха. И он с ней спал! Последний вариант Гром не проверял, но так уж и быть. Темное набрякшее небо принялось выплевывать новые потоки мокрого снега. От места преступления оставалась одна большая грязная лужа. Тут ловить было уже явно нечего. Кроме, разве что, злорадства при виде того, как Гречкин безнадежно пытается прикрыться от снега, поднимая воротник. Он явно планировал сегодня ночью оказаться в какой-то другой зиме. Но злорадством сыт не будешь. Потом, Грому снова становится клаустрофобно от того, с какой снайперской точностью аристократическая сволота сюда приземлилась. В нужное место в нужном времени. Гречкин вообще-то так умел. Всегда знал, где ему нужно бы быть. Даже когда сам Игорь этого пока не понимал. Очень по-богатому. Может, впрыснул Грому под кожу крошечный чип за миллиард долларов тонкой серебристой иглой. Или запустил в космос маленький спутник, настроенный на распознавание его лица. Оба варианта были Гречкину по средствам. И мозг его, работающий в клубах зеленого дыма и кислотных выделений, мог такое выродить. И еще бог знает что. Игоря от этих мыслей иногда мутило. Поэтому он их избегал. — Пойдем. Ты угощаешь. — Он отвернулся от Гречкина с телом и кивнул водителю труповозки. Тот оторвался от обсуждения нюансов приготовления трех литров оливье и кивнул в ответ. Гром перешагнул через кучу талого снега и оказался у двери в кафешку. Иностранные праздничные вопли стали еще громче. Захотелось поморщиться. Ощутить себя полноценным Гринчем или героем тупого сериала с НТВ про унылых суровых мусоров. В кафе звеняще пусто. На фоне пышных пластиковых украшений даже как-то стремновато. Как на чересчур пестрых похоронах. Это из-за праздника, наверное. Хотя, может и из-за мертвого бомжа почти на пороге. Кто знает. Бариста уныло жует жвачку и пялится на то, как труп грузят в машину. Гром его уже допросил и понятия не имеет, почему тот до сих пор здесь. Может, воображает себя героем тупого сериала с СТС про унылых работников общепита. Вообще-то, по чину вести учтивые и тонкие беседы со свидетелями полагается Гречкину. Но он успешно явился уже после окончания этого этапа следственных мероприятий. Ну точно же — в нужное место в нужном времени. Ему нужном. — Ну расскажи мне всё, что я не знаю про новогоднего бомжереза. Или как ты его назвал? — Гречкин с небрежностью класса буржуазия кидает забрызганное прозаической грязью пролетарского образа жизни пальто на свободный стул, себя на мягкий диванчик и взглядом щедро позволяет Грому садиться рядом. Ну уж нет. Правда, совсем не садиться тоже глупо. Он выбирает путь меньших репутационных потерь и садится напротив. Хмурится. Сейчас бы глаза закатить, но право на этот жест в их дуэте принадлежит не ему. — Никак. Тебя я, кстати, тоже никак в свое время не назвал. Это, конечно, тупая ответочка. Нерабочая. Никогда рабочей не была. Но иногда Игорь не может сдержаться. — Ну я и не серийник. Хотя прикольно было бы стать... — Гречкин мечтательно закатывает глаза. Ну вот. Явно не для Игоря жест. — Сексуальный миллиардер-маньяк, ммммммм, как Патрик Бейтман! Но к счастью для тебя, Игорек, я выбрал светлую сторону. Да уж, конечно, к счастью. Одно только то, что Гром никак теперь не реагирует на такую социопатскую хуйню чего стоит. Или то, что знает, кто такой Патрик Бейтман. Он, правда, только кино посмотрел. Но Гречкин, наверное, тоже. Если бы он был маньяком, его бы можно было просто посадить. Или даже пристрелить. А тут приходится терпеть. Так что едва ли к счастью. Волосы у Гречкина от снега совсем мокрые. Гром вздыхает. Забирает от входа плед и накидывает ему на плечи. Не заботы ради, конечно. Привык просто. Как с новым телефоном — чтобы не покоцался. Или не потерялся, не дай боже. Правда с телефонами-то Игорю как раз никогда не везло. — Так что ты мне расскажешь про этого хуилу? — Зависит от того, что ты уже успел узнать. На стол ставят две чашки с какао. И с большими шапками взбитых сливок. Игорь до сих пор не может себе простить, что Гречкин узнал про его любовь к этим сливкам. И при каких обстоятельствах. Последнее, впрочем, можно и повторить. Отвратительно, конечно, но у него есть потребности. — В такси пролистал дело. Так что знаю с гулькин хуй. Прикольная у тебя, конечно, праздничная традиция. Если бы я тебя лично не знал, то решил бы, что ты тоже поехавший. Он вытягивает руки вперед, через стол. Снова смотрит требовательно. Чуть задирает нос. Игорь ненавидит это. Но противиться не может. Нахуй генералов посылать — пожалуйста. Может, даже министров. Но вот в Гречкине властность и убежденность в своем праве такого градуса, что почти как гипноз. Ебет Игоря как хочет, хотя и ментально. Помяться выходит еще с полминуты. Потом он сдается и берет его руки в свои. Они холодные. Это нехарактерно. Глядя на Гречкина со стороны, легко представить, что он весь как из грязных сосулек с краешка гаража-ракушки по уровню температуры тела. Или как мороженое "Магнат" за абсурдные сто сорок рублей. Но нет. Обычно это он Игорю руки греет. Сейчас, видимо, действительно околел. Рассказывать особо нечего. Пять лет назад убили бомжа. Тогда еще кое-кто и заинтересовался. И четыре года назад, когда убили подростка-наркомана. А вот три — уже никому, кроме Грома, дела не было. Отбросы же. Каждый раз как по расписанию. Тридцать первое, кафешка в жопе города. Достаточно маленькая, чтобы не было камер и толпы народу. Достаточно большая, чтобы кто-то всё же зашел или вышел и травмировал себя на всю жизнь видом тела. Вбрасывают из машины, но камер в округе нет. У жертвы вспорото горло и полон рот битых шаров. Шары обычные, никак не отследить. Разрез чистый, но не более. Так резать умеет кто угодно, от врача до зека. Гречкин слушает внимательно. Немного портит впечатление тем, что языком задумчиво полизывает взбитые сливки на своем какао. Но со сливками всегда так — лучше поработать языком, пока не опали. Игорь привык. Тем более рот у него красивый, особенно когда на верхней губе немного сливок остается. — Уже жалеешь, что отказался от отпуска ради этого? Фыркает в сливки. — Неа. Но мне интересно, что они сделают с машиной, которая прилетит в Дубай без меня. Отправят назад или сдадут в отделение потерянного багажа? Ключи-то у меня. Что-то на мажорном. Гром игнорирует. Ему больше интересно, что там по делу. Может, новый взгляд со стороны? Зря надеется. Гречкин лениво моргает. Откидывается назад на диванчик. Грому приходится наклониться вперед и ткнуться грудью в столешницу. Жутко хочется своего какао. Но есть сливки ртом не хочется тоже жутко. И вообще, тупо все как-то. Он бессмысленно скучает по своей обычной праздничной рутине. Сейчас надо бы уже быть в отделе и эгоистично злиться, что у всех криминалистов и патологов есть жизнь вне работы, и вскрывать бомжа под бой курантов никто не будет. А тут непонятно что. — Уйти он налогов можно кучей способов, но благотворительность — самый конченый. — Задумчиво тянет Гречкин. Фраза-то вполне в его духе. Но вот к чему она, Гром понять не может. Так не бывает. Логика у буржуя абсурдная, но есть. Он всегда как-то в голове увязывает всё в длинные запутанные цепочки и выдает их звенья в виде малоприятных высказываний. Игорю признавать этого не хочется, но вообще-то ему интересно распутывать эти цепочки и догадываться, из какого наблюдения вышла шутка про “что общего между сироткой и яблоком? оба издают прикольный звук, когда проезжаешь по ним на машине”. Хотя это легко. Про благотворительность тоже оказывается просто. У двери на стуле примостились ящик для пожертвований и куртка с логотипом благотворительного фонда. Что-то предсказуемо про детей. Гром хмыкает. А потом понимает. Не всё, но приличную его часть. Он обожает это ощущение, когда детали убийства встают на место. Мозг будто выходит в эти моменты на сверхзвуковую. Всё оказывается до приятного просто. Ощущаешь себя почти богом. Супергероем уж точно. Это даже лучше, чем секс. Ну, если не считать секс с Гречкиным, прости Господи. Вот сейчас озарение настолько блестящее, что он даже выпускает из рук чужие потеплевшие пальцы. Обладатель пальцев смотрит с недоумением. Как на приборную панель вставшей колом посреди платки машины. Но Игорю не до того. Потому что в голове лихорадочно крутятся картинки. Воспоминания. Мозг то ли рисует желаемое, то ли это было на самом деле. Нужно убедиться. — Ты сказал, что смотрел материалы дела в такси. Они еще у тебя? — Потому что сам Игорь никаких папок рядом не видит. В глазах у Гречкина поочередно сменяется несколько эмоций. Останавливается на удивлении. Лезет в карман бежевых спортивных брюк (по низу штанин тоже все в брызгах) и протягивает айфон. Игорь иногда и правда ощущает себя дедом. Но сейчас не до этого. И даже не до того, кто так старательно отсканировал все странички покрывшихся пылью дел и выслал Гречкину по первому требованию. И за какие деньги. Сейчас это даже хорошо. Потому что тут не только текст, тут и фотки. Мертвецы Грому не интересны, он пролистывает до места преступления. Скрещивает пальцы на удачу, чтобы нужная фотка была сделана. Он ее почти пропускает, почти разочарованно стонет, почти кидает чужой телефон на пол. Почти. Потому что на одной из фотографий из самого уголка, не в фокусе, но есть! Вот он, этот ящик. Достаточно хорошо видно наклейку с названием фонда. Что-то про детей. Такая же, как на этом. Хватило бы и двух совпадений. Но ему везет еще раз. Третье убийство — ничего. Второе — тоже. А вот на третьем, на самом первом, тоже влезает в кадр этот ящик. Эмблема немного другая, но название то же. Игорю хочется кружиться по комнате (опционально с Гречкиным, он же мысль подкинул). Одновременно хочется дать себе пощечину. Потому что нужно быть тупым и слепым, чтобы проглядеть такую улику. Но переживания сейчас не особо колышат. Адреналин в крови и азарт погони — лучшие антидепрессанты. По крайней мере, временного действия. Гречкин потягивает какао с выражением умеренного любопытства. Гром сначала молчит. Потому что хочет, чтобы его, как полагается, уважительно расспросили. Но через секунду всё равно рассказывает. Потому что его распирает. Ну и, как ни верти, Гречкину хватит ума понять. Тот слушает и даже рот чуть приоткрывает. Куча алмазиков на нижней челюсти глумливо поблескивают. И глаза тоже, но по-другому. И этот блеск Игорю куда интереснее. Потому что он видит в нем свое отражение. И понимает, что они поймают преступника сегодня. Может даже убьют (тут слегка хмурится, он такое не одобряет, но Гречкина разве остановишь). И может даже до курантов. Как в тупом новогоднем фильме с Первого канала. — Дай я найду телефон этой шарашкиной конторы. — Телефон возвращается к хозяину. — Бля, жаль до папеньки не дозвониться, он бы мне сказал, кто там настоящий хозяин... Игорь хочет сказать, что это бесполезно. Потому что тридцать первое, вечер. Трубку точно никто не возьмет. Взял бы, наверное, хозяин, если номера детей близких друзей у него на определителе. Но откуда хозяину знать имена всех волонтеров? Но не говорит. Во-первых, ему бы самому подумать. Без того, чтобы его отвлекали. Во-вторых, деловой Гречкин — здоровское зрелище. Он вечно такой праздный и безучастный, а активная деятельность его меняет до неузнаваемости. Живость появляется. Он даже начинает выглядеть как обычный пацан немного за двадцать, а не вот это надменное элитное, как обычно. Хотя, конечно, что-то пробивается. Черного кобеля не отмоешь добела, как говорится. Вот сейчас до Грома доносится раздраженное “да-ты-хоть-знаешь-что-я-с-тобой-могу-одним-звонком-сделать”. Он усмехается, отворачивается и набирает свой номер. Слушает гудки. И еще. И еще. Тоже начинает хотеться сделать что-то нехорошее одним звонком. Даже приходит на ум, что. В нескольких вариантах. Вот на обдумывании третьего (из шести), трубку и берут. Сначала ничего, кроме шума телевизора и криков детей Игорь не слышит. Вспоминает, что у Веселова трое. Вздыхает сочувственно. Потом хлопает дверь, и становится немного слышно и самого собеседника. Хотя телевизор все еще громче. Там, кажется, тоже “Let it snow”. — Гром, имей совесть, ну Новый год же! — Веселов ему очень должен. И сам прекрасно понимает и это, и что праздник не отговорка ни разу. — Чего тебе? Через три минуты ворчаний, вздохов и шелеста записной книжки он получает номер и клятвенное обещание, что по нему ему обязательно помогут. Даже не смотря на Новый год. “Даже” выразительно подчеркивается. Гром сбрасывает, не благодаря. Веселов еще легко отделался, благодарить тут не за что. Гречкин уже накричался в трубку и задумчиво заплетает косичку из бахромы на конце шарфа. Вид у него немного обескураженный. Как у детсадовца, который увидел, как охранник переодевается Дедом Морозом перед утренником. Он всегда такой, когда не удается что-то купить по щелчку пальцев. Иными словами, такой он очень редко. — Ты чего такой довольный? Дал кому-то пиздюлей по телефону? — Взгляд бы и стекло разрезал, и самого Игоря. Он не принимает это на свой счет и улыбается еще шире. Приятно, когда смекалка и профессионализм побеждают все деньги мира и истерический напор. Ну и к преступнику они теперь ближе, это тоже. — Идем. Нам покажут видео с камер. И не объясняя ничего кроме, залпом допивает какао (довольно больно выходит, оно все еще горячее), натягивает куртку и выходит за дверь. Гречкин догоняет его очень быстро. Он либо не расплатился, либо кинул сотку баксов без сдачи. Гром надеется, что второе. Мини-чудо для баристы. Компенсация за труп у двери. — Это очень охуенно конечно, Игорек, но какое видео? И нахуя? Гречкин ненавидит чего-то не знать. Поэтому Игорь продолжает молчать. Ну еще совсем чуть-чуть. Капельку. Снег валит стеной. На Громе капюшон, мех по краю слипся заледенелыми сосульками. Гречкин больно пихает его локтем в бок. Он снова поднял воротник, но это не помогает. Снежинки бесславно умирают на дорогущем бежевом кашемире, превращаясь в мокрые потеки. По щекам сбегает талая влага. Почти слезы. Красивые и безэмоциональные. Игорь вздыхает. Пешком идти будет убийственно. Не для него, но всё же. Он, конечно, не то чтобы настолько берег напарника, но тот выглядит и ощущается именно что сахарным. Еще немного холодной влаги — и расползется в лужицу. Приторную и галлюциногенную. — Вот блядство. — Гречкин прикрывает телефон рукой от влаги, но безуспешно. Экран начинает плакать снежными слезами с ним в унисон. — Всё стоит. Такси ждать двадцать минут. А личного водилу еще дольше. И снег этот ебучий еще! Может, если пилот будет опытным... И он задирает голову, глядя на снежную бездну над ними. Иногда Грому кажется, что к нравам сверхбогатого сегмента населения в своем окружении в лице одного единственного мажора он привык. А потом тот стоит в пяти метрах от входа в метро и взвешивает, насколько рискованно лететь эти две несчастные остановки на вертолете. — Ты настолько не хочешь ехать на подземке? Гречкин хлопает глазами. До него доходит медленно, и это тоже жутко дико. Удивительное, конечно, создание. — А может, на вертушке рискнем? — Он морщит нос. — У пилота опыт полетов в зоне боевых действий. Игорь берет его за руку и тащит вниз, в переход. Гречкин драматично дергается, но потом смиряется. Даже старается сдерживать выражение лица в рамках приемлемого, когда они едут в вагоне. Значительное улучшение. В прошлый раз он осматривал всё с таким брезгливым удивлением, что Грому стало неловко. Возможно, помогает то, что Гром шепотом рассказывает ему, зачем они едут. И куда. И практически случайно касается губами уха иногда. И поглаживает большим пальцем по запястью. В вагоне душно, людно и тесно, а Гречкин такие игры обожает. Это и в прошлый раз быстро помогло сменить брезгливое удивление на растерянное возбуждение. План, конечно, чуть сложнее, чем просто узнать имя волонтера и поговорить. Или дождаться завтрашнего дня и сделать всё то же самое. Второй вариант они оба не рассматривают вообще. Злодеев нужно ловить сразу, это не обсуждается. И едут они сейчас смотреть кино. С тех камер, которые попали на въезд и выезд из переулочка, в котором кафе. В котором нашли труп. Потому что даже если там непосредственно слепая зона, то в переулок въехать и из него выехать незамеченным невозможно. И он, конечно, просматривал такие записи во всех предыдущих случаях тоже. Но теперь ему кажется, что будет какой-то ключ. Что-то. Шанс призрачный, объективно. Но Игорь уверен в нем настолько, что потратил долг Веселова на попытку его ухватить. Может, это и тупо. Но Гречкин просто согласно кивает. Для него это, вроде как, очевидно. Игорь облегченно вздыхает. Он уже всё сказал, что хотел, но их стиснули. Поэтому приходится оставаться в такой же позе. Впритык. Не то, чтобы они оба против. Тот, кто должен показать им видео, жутко недоволен. Всем своим видом демонстрирует, что торопится. Что ему не до этого. У него, наверное, тоже семья. Уже и ёлка стоит, и водочка в холодильнике, и оливье. Но против Веселова не попрешь. Поэтому его долг и был таким дорогим. Поэтому просрать его будет пиздец. — А этот... Расписной с Вами что ли? — Взгляд того, кто настраивает им компьютеры, сочится презрением. Гречкин открывает рот. Глаза у него злые. Игорь не дает ему ничего сказать. Не хочется, чтобы их выставили. — Имейте уважение. — Говорит так сухо, что слова почти скрипят на зубах. — Офицер под прикрытием. Он уже третий год не может отметить праздник с семьей. В глазах того, кто неловко заткнулся — сомнение с раболепным уважением тридцать к семидесяти. Он знает, что человек, которому срочно велел помочь сам Веселов, врать не будет. В глазах у Гречкина искорки. Импровизация Игоря его явно прикалывает. Шансы что-то найти, наверное, один к ста. К тысяче. Они смотрят безликие потоки машин — Игорь на въезд, Гречкин на выезд. Тот, кто показывает им видео, физически изводится. Стоит над душой. Ему хочется домой, к ёлке и оливье. К счастью, им обоим на такое плевать. Тот, кто запустил записи, уходит. Они смотрят видео по второму кругу. Гречкин на въезд, Игорь на выезд. Внутри едко зреет разочарование. И злоба. На себя, на видео. На Веселова. На убийцу. Неужели просрал шанс? Остался в дураках? Завтра позвонит, узнает имя волонтера. А сейчас всё — зря. — На самом деле, особых планов у меня и правда не было. — Гречкин сложил ладошки лодочкой, поставил на них подбородок и щурится в экран. — И потом, Игорек, провести с тобой время — самый ценный праздничный подарок. Он то ли глумится, то ли говорит всерьез. Гром научился различать, но до сих пор иногда встает в тупик. Когда высказывания слишком циничные. Пугающие. Или наоборот, откровенные. Поэтому решает ничего не отвечать. Гречкин трет лицо руками. — В Эмиратах, конечно, прикольно, там сложно не найти других пиздецки богатых мудаков, которым тоже нечем заняться в праздник. Особенно русских. Тем более, в Новый год. К тому же, я побаловал себя новым ведром с болтами и хотел там его опробовать, в пустыне. — Он зевает. — Но это как-то заебало. Поэтому твой труп оторвал меня буквально с полдороги. Он скалится, чтобы не оставить сомнений, про какую дорогу речь. Нижняя челюсть переливается всеми оттенками чрезмерного благополучия. Гром вздыхает, смотрит в экран. На нем мельтешат машинки, почти игрушечные. Куда дешевле, чем те, которые покупает себе Гречкин всякий раз, как ему скучно или грустно. Хотя его машины особенно похожи на игрушки. Такие яркие и шумные, как из киндера. Очень дорогие игрушки для очень богатого мальчика. Если не думать о том, сколько они стоят и сколько хорошего можно бы сделать на эти деньги, Игорю было бы мажора даже немного жалко. Поэтому он думает. Троп богатого-бедного ребенка еще никого до добра не доводил. — Так ты вдетый? Гречкин щелкает зубами. За край экрана уползает очередная порция транспорта. — Не, для меня это не доза. Для бодрости, типа. Троп богатого-бедного ребенка еще никого до добра не доводил. Особенно тех, у кого комплекс спасателя. Статистики у Игоря нет, но он уверен в своих выводах. — А с батей отметить не хотел? Гром до сих пор так и не разобрался, выходят ли отношения Гречкиных за рамки наследодателя и наследника. Не то чтобы очень интересовался. Сейчас надеялся просто, что не ударит по больному колену и не раздробит коленную чашечку чужих дэдди ишьюс. Гречкин пожимает плечами. — У него в этом году какая-то там встреча его клуба крутых и богатых выпала на тридцать первое. Для них это не праздник, у них вообще свой календарь. Папаша, конечно, меня зазывал, но там правда пиздец скучно. И ни одного рептилоида, прикинь? Хотя жидов много, и масонов наверное тоже. Так что твой мертвый бомж — самый интересный вариант. Бля, глянь, на этой тачке вроде наклейка на лобовухе? Пиздюк какой-то. Игорь рад, что тема сменилась. Когда твой отец мертв, довольно сложно обсуждать семейные отношения окружающих. Особенно, если ты не уверен до конца, что на самом деле им не плевать на все, кроме наследства. Гречкин прокручивает видео назад на несколько секунд. Запускает снова. Гром склоняется над его монитором. Видно плохо, но вроде что-то есть. Нужно проверить, как скоро эта машина выехала из переулка. Если сразу — то мимо. А вот если задержалась, то может быть. Сильнее, чем "может быть" Игорь себя обнадеживать не хочет. Временной разброс вроде подходит. Они прокручивают оба видео еще раз по десять. Разбирают по пикселям. Практически вглядываются в пелену бытия. Но разглядеть ничего больше того, что предоставляет убогое разрешение, невозможно. Гречкин задумчиво крутит телефон в руках. Раздумывает, наверное, кому позвонить. Можно ли купить лучшее качество записи? А может, сразу десять добровольцев на место преступника на выбор. Гром предпочитает промолчать о том, что на самом деле реально улучшить качество изображения. Бережет покой питерских фсбшных шишек. С широкого плеча дарит им возможность спокойно готовиться к празднику в дорогих ресторанах и уютных особняках, а не суетиться в панике по звонку “ну того самого ну ты знаешь надо помочь кровь из носа да мне похуй ты знаешь что он с нами сделает если не найдем что там ему нужно”. И никогда они не узнают, что их праздник спас простой рядовой мент. Номер-то в принципе видно. Тот, кому нужно выключить компьютеры и закрыть помещение, явно торопится. Гречкин хлопает себя по карманам. Игорь уже знает, к чему все идет. Но сейчас протестовать не собирается. Праздник все-таки. — На, товарищ. За помощь. — На стол падает пачечка. Достаточное количество пятитысячных, чтобы выглядеть солидно. В кошельке Гречкин носит только евро и баксы. Рубли пихает по карманам. Мелочь разменная. Пачка, кажется, прямо из банка, и из нее ни одной купюры еще вытянуть не успели. Тот, кто остолбенел от вида денег, слегка пятится назад. Гречкин подталкивает пачечку к нему. Пожимает плечами. Выходит красиво. — Это чистые деньги, не бойся. Премия моя. За службу выдали, но мне-то незачем, мои дети и отца уже забыли, наверное. А ты своим купи что-нибудь, все же мы одному делу служим. Игорь очень сильно пытается не хрюкнуть. Общение с мажором конкретно так поломало его чувство юмора, но ему и правда смешно. Глаза того, кто быстро сунул пачечку в карман, наполняются слезами. Так еще смешнее. В отдел они едут на такси. Нужно пробить номер, попытаться найти, на кого зарегистрирована машина. Снова играются с удачей, бьют вслепую. С Грома слетело всё веселье. Он смотрит через запотевшее стекло встрявшей на перекрестке тачки. За окном праздничное месиво. Неужели ему вот вообще всё равно? Такси самое обычное. Не супер элитное, даже не бизнес яндекса. Но Гречкину плевать. Его даже за руку держать не нужно для успокоения души. Он агрессивно колотит по экрану телефона красивыми пальцами. Кусает губу. На это Игорю не все равно, но оно только ухудшает ситуацию. — Нихуя! — Он морщится. Тоже красиво. Да ебаный. Гром пытается заглянуть к нему в телефон, но натыкается на своенравное острое плечо. Гречкин не торопится делиться открытием. Тоже мучает, конечно, испытывает. Вон глаза как подмигивают из-под ресниц. Ехидная сука. — Арабы разобрали твою машину и раздали запчасти бедным? — Голос нарочито равнодушный. Гречкин на это не покупается. Но делает вид, что покупается. Потому что ему очень хочется рассказать, Игорь же видит. Породистый красивый нос подергивается хищно, как у взявшей след борзой. Игорь сначала не понимает, что ему показывают на экране телефона. Досье какое-то. Годы службы... Горячие точки... А потом понимает. И все становится одновременно плохо и интересно. Но больше интересно. И в отдел им тоже уже не нужно. — Это кто тебе дал такую информацию по одному только номеру? — У них снова один-один, природная смекалка и опыт против связей и бабок. Ноздря к ноздре идут. Гречкин невинно улыбается. Выходит все равно по-змеиному, иначе он не умеет. — Ну номер один приятель из ГИБДД, который мне все мои блатные пробивает, чтобы ни у кого больше таких не было. Потому что ебун должен быть один не только в Питере, но и во всей России! Упоминание того самого номера Грома даже почти не трогает. Уж очень на адреналине. Сиденье будто горит под ним. Хоть открывай дверь и беги бегом, лови, хватай негодяя! Знать бы только еще, куда конкретно бежать. — А остальное? Про службу и про контузию? Проверенная информация? Уверенный кивок. — Ага. С двух источников. Один от папенькиного знакомого, он владелец частной армейки, папаша нанимал его как-то раз для решения проблем... Ну это хуйня, я короче закорешился с его сыном, а потом он грохнул своего батю и сам стал там всем заправлять, ебанутый жуть, но прикольный чувак. Вот он-то мне и дал информацию про этого ветерана. А подтвердил другой чертила, с ним я познакомился когда, ну ты помнишь, я говорил, когда бизнес пытался ебашить на третьем курсе. Ну это кринж, не заставляй меня вспоминать. Про неудавшуюся попытку Гречкина стать оружейным бароном Игорь отлично помнит. И не брезгует использовать против него же. Потому что это, кажется, единственное во всей его бесстыжей жизни, за что ему действительно неловко. Но сейчас слишком уж азартно, чтобы тратить время на шпильки. Вместо этого он перечитывает выжимку из досье. Еще несколько кусочков головоломки встают на место. Быстрый аккуратный разрез по глоткам жертв. Скрытность. Умение сбросить труп в достаточно людом месте и никому не попасться. Странно, конечно, что бывший спец стал маньяком с такими вот закидонами. Да еще и под прикрытием благотворительности. Но чего в нашем мире только не бывает, иногда и богатеи в полицию служить идут. — А откуда у твоего приятеля такая детальная информация? Она вообще насколько достоверна? Уж слишком хорошо все складывается. Хочется в это все верить. Но опыт не позволяет. — Да этот чел — настоящий маньяк ебанутый. Ну, дружок мой. Он ведет досье на всех, с кем работал, потому что очкует, что они его убьют. — Гречкин закатил глаза и демонстративно покрутил пальцем у виска. — Ну, ты знаешь. Гром не то чтобы знал. Спорить, правда, не стал. Прокрутил досье дальше, но ничего так и не нашел. Видно, везение кончилось. — А как с ним связаться или где он живет твои источники не сообщают? Гречкин хитро улыбается. Очень самодовольно. Годик назад Игорь бы захотел только вмазать со всей силы. А теперь дыхание затаил, потому что ждет ещё чего-то. — Ну я не знаю, насколько эта инфа актуальная, но мой дружок реально ебанутый. И реально четко отслеживает всех своих бывших солдат. Поэтому он обещал мне... — Телефон в руке у Грома пищит. — А, вот, давай сюда. Скинул мне что есть. Есть не густо. Игорь снова пытается заглянуть в чужой экран. На этот раз ему благосклонно позволяют. В сообщении пара номеров. Удача вроде бы все еще на их стороне, но какая-то на полшестого. Гречкин начинает звонить быстрее, чем Гром предлагает подумать, что им сказать. Чужая спонтанность оказывается на удивление бесячей. А когда сам так делает, всегда прикольно. Но трубку никто не берет. Они отсчитывают молчаливые гудки. Ощущение как будто сначала выдали новенький автомобиль, а потом из под носа увели. У Гречкина, наверное, немного другие ассоциации. Но лицо тоже разочарованное. Игорь думает, что в принципе можно забить на маньяка. Мысль для него нетипичная. Еще думает, что можно поехать в мажорскую хату на Невском и хорошенько потрахаться. А эта в последнее время типичная. К стыду и немного к удовольствию. Бесстыжее падение к красивым коленям в красивой квартире прерывает отличный от гудков звук в телефонной трубке. Голос. Гречкин набрал второй номер и куда-то попал. Не факт, что в цель, но хотя бы куда-то. — Вас беспокоят из союза полевых командиров. — Голос он делает низким, глухим. Игорю даже удивительно, как он так умудрился. — Вы знакомы с Добрыниным Вячеславом Георгиевичем? В трубке голос женский. Значит, точно не их объект. Если только он не владеет мастерством изображать чужие голоса. Слышно плохо. Приходится прижаться почти вплотную к теплому влажному кашемиру. Трепетно. Гречкин не ставит на громкую связь. То ли нарочно, то ли чтобы таксиста не пугать. Гром предпочитает думать, что первое. — Сестра? Отлично. Ваш брат подавал заявку на участие в конкурсе грантов “Душа России”... Да? Значит, кто-то подал за него. Такое случается. Да. Он вошел в пятерку финалистов. После курантов на Первом канале будет проходить вручение. В прямом эфире. Да. Да, точно. Но мы никак не можем с ним связаться. Это такой шанс, его нельзя упускать. Конечно, я все понимаю. Ну надо же. Записываю. — Гречкин пиздит так складно, что ощущение другого человека складывается полное. Он не только поменял тембр голоса, но и манеру речи. Рубленные короткие фразы. Сразу к делу переходит. И даже ни слова мата. Игорь бы, пожалуй, сам мог бы поверить всему этому безобразию. И пока сестра их маньяка, рассыпаясь в охах и ахах, диктует им адрес, улыбается Грому так сладко, как целый пакет новогодних конфетных подарков. — Ну, куда едем? — Игорю не терпится. Хотя он прекрасно знает, что Гречкин не скажет. Точно не сразу. Раньше его за такое жутко хотелось придушить. Сейчас тоже. Но в другом смысле. — В центр. — Это он не Грому, а таксисту. Тот хмурится. Но буржуйская аура работает — от неё все вокруг становятся шелковыми. Деньги, что ли, чуят. Вот и шофер мнется, кивает и через двойную сплошную в разворот. Гречин довольно смеется. Он обожает рисковую езду, даже когда не сам за рулем. Игорь хотел бы, чтобы это до сих пор ему глаза яростью заливало. Но тоже привык уже. — Вот я ж тебе говорил, что благотворительность для кончей! — Поворот-то безопасный, но к Игорю под бок все равно мягко подкатывается по сиденью. — И угадал. Знаешь куда мы едем? Взял его руку в свою, гладит пальцами по ладони. Не морочит. Просто вот так, привычно. Раньше все кольцо крутил, а потом стал игоревы руки. Однажды они наверняка так спалятся. Но об этом он потом подумает. Сейчас чуть сжимает чужие пальцы в широкой твердой ладони. Привычно. Тепло. — Ты мне скажи. — Гречкин дуется. Так неинтересно, нужно чтобы Гром угадал. Тому играть не хочется. Но если он не скажет ничего — и ему ничего не скажут. Поэтому нехотя кидает наугад: — Где-то в центре какая-то благотворительная фигня и он там волонтёрит? Ответ читерный, конечно. На экзамене не прокатило бы. — Ага. Я про этот "дух России" на ходу придумал, а попал в точку. Ты прикинь, он по словам сестры все свободное время проводит на этих благотворительных еботнях. То пиздюкам помогает, то торчкам, то бомжей кормит бесплатной жрачкой, то бабки собирает. Прям святой, а на самом деле этих же бомжей и режет, прикинь! Ну конечно. Еще один кусочек преступления встает на место. Где знакомиться с потенциальными жертвами, как не на бесплатной раздаче еды или в группе для трудных подростков? Но порадоваться собственной находчивости Игорь себе не дает. Не время. История-то нехорошая. Хуже, чем он думал. Если парень не прикидывается волонтером ради прикрытия, а реально вкладывается в это... Хуево, короче. Реально поехавший. Да еще и бывший военный. Интересно, ничего не скажешь. Но и опасно. — Я, кстати, один раз тоже бомжей кормил. — Фыркает Гречкин. Игорь морально готовится услышать что-то аморальное. — Батя заставил впрячься. Я жутко проебался, ну и нужно было как-то исправляться в глазах многоуважаемого папаши, поэтому и согласился. Приехал, а там куча моих знакомых, всех загнали. Все охуевают, типа СПИД же, тубик, все дела, бомжи эти ебучие точно заразные. В общем мы все охуели глубоко, но тут у меня оказались колеса. И эта унылая тусовка резко превратилась в рейв, прикольно было. Бомжам тоже больше понравилось, чем дешевая жрака. Только тот чел, который это все замутил, остался какой-то напряжный, когда до него дошло, что это я все устроил, так на меня смотрел, как будто испепелить хотел. Но куда ему... О, приехали, тормози, тут выйдем. Гречкин обожал доводить людей. Когда они не могли ему ничего сделать, было весело. Еще веселее было, когда они действительно могли что-то сделать. Игорь хмыкнул и вылез из машины. На новогодней ярмарке праздник бил прям в лицо. Наотмашь. И огоньки, и елки повсюду, музыка изо всех углов. И где-то тут скрывался маньяк. То ли искренне, то ли прикрываясь, собирал пожертвования. Кого-то из тех, кому сейчас помогает, он планирует убить в следующем году. Если они его не остановят. — Давай разделимся. — Предлагает Гречкин. — Ты слева обойдешь, а я справа. Гром мнется. Его драгоценный напарник разве что на одной ножке от нетерпения не прыгает. Ноздри породистого носа так и раздуваются от нетерпения. А еще у него есть пистолет. Игорь это точно знает — маленький, почти игрушка. Гречкин его всегда с собой таскает. Наверное, ему так веселее. Гром всегда был против этого разрешения. Но тут его никто слушать не стал. Но только и сам он уже на месте устоять не может. Адреналин закипает, сердце выходит на сверхзвук. Очень важно почему-то успеть поймать ублюдка вот прям сейчас. Тем более он так близко, только руку протяни! — Ладно, только без самодеятельности. Увидишь его — близко не подходи, не светись, из поля зрения не выпускай. Звони мне сразу же. Гречкин кивает с обиженным видом. Не учи ученого мол. И ныряет в толпу. Грому ничего не остается, как поверить ему на слово. Он пробирается между палаток, между снующих людей. Достаточно быстро, чтобы не тормозить. Достаточно медленно, чтобы не привлекать лишнего внимания. Вглядывается в лица людей. Фотографию подозреваемого он видел только однажды, в досье. Но запомнить успел. Узнает, в этом точно уверен. Да еще и благотворительная палатка должна выделяться. Потому что в основном-то с витрин стилизованных домиков идет безжалостная торговля. Только сегодня, только сейчас, перед двенадцатью нужно успеть продать как можно больше сувениров, игрушек, жрачки. После боя курантов это все превратится в ненужный мусор. Прям сказочно. В кармане вибрирует мобильник. Гречкин, на удивление, подчинился и сдержал слово. Говорит, что стоит около карусели. Слышно его плохо, но карусель можно разглядеть издалека. Тут все сияет огнями, но она ярче всего. И очередь из детей и подвыпивших родителей тоже, конечно, привлекает внимание. И Гречкин. На него не смотреть невозможно. Он раздобыл себе где-то стаканчик пунша. Потягивает его и выглядит как иностранный шпион. Из тех фильмов, конечно, в которых русские злые, а шпионы молодцы. Игоря замечает издалека и салютует ему пуншем. Да боже ж ты мой. — Прямо по курсу, на шесть часов... Или как там говорят? — Наклоняется к уху Грома и обдает его винным паром. — Короче, седой мужик в палатке с календарями. Не перепутаешь. У этой палатки и правда народу меньше. Никто не горит желанием делать добро, кажется. И Добрынин не выглядит маньяком от слова совсем. Скорее, потрепанный Дед Мороз. Или уволенный за пьянство эльф Санты. Доброжелательного, короче, вида товарищ, хотя и поношенный. Но расслабляться нельзя. — Сейчас спокойно подойдем, арестуем. — Велит Игорь. — Не лезь на рожон, если что, я с ним сам разберусь. Гречкин кивает. Наверняка у него за спиной пальцы скрещены. Быть честным дважды за пять минут для него будет слишком. Но проверить это Игорю не удается. Потому что Добрынин может выглядеть как угодно, но это не меняет его сути. Профессиональный солдат. Механизм. Какие-то части могут поломаться, но это не значит, что он весь целиком прекратит работу. Они как-то себя выдают. Может, идут слишком синхронно для таких разных людей. Или Добрынин видит это в их глазах. Голод. Охотничий азарт. Но так или иначе, он на них смотрит. Прямо Игорю в глаза. И одного этого взгляда хватает. Добрынин смотрит настороженно и холодно. Оценивает. Решается. И не успевают они дойти до палатки каких-то шагов двадцать, как он перепрыгивает через прилавок. Кто-то отшатывается, падает даже. Но особого шума нет, музыка и веселье отвлекают. Маньяк убегает почти незамеченным. Внутри Игоря всё замирает. Дает шанс на миг заморозить время, обдумать, что делать дальше. А потом его снова глушит и слепит реальность. Надо поймать убийцу. Потому что теперь он знает, что за ним охотятся. Если не сейчас — то никогда. Он заляжет на дно. Его этому учили. А еще один дьявол знает, что его больной рассудок нашепчет делать в изменившихся обстоятельствах. Не убивать больше никогда. Убивать каждый день. Гром переводит взгляд на Гречкина. Глаза у того прозрачные и равнодушные. Как у хаски. Зрачки точками. Он не обманывается на эту безмятежность. Знает, что это означает полнейшее презрение к опасности. Да и к нормам морали. Фаза охотника. Он убьет преступника по одному только кивку Игоря. И всех, кто попадется под руку тоже. На принятие решения уходит секунда. Гречкина опасно сейчас отпускать в погоню. Только не в таком людном месте. Он как одомашненный хищник — ты знаешь его повадки и приучил его слушаться команд, но никогда не можешь быть уверен в его послушании наверняка. Но упустить настоящего зверя будет еще хуже. — Не пытайся его задержать. Загоняй на меня. И сука боже упаси тебя начать тут стрелять! Гречкин холодно улыбается. Гром думает, что мог совершить ошибку — рано или поздно он точно потеряет контроль над своим ручным психопатом со стволом. Но долго размусоливать эту мысль сейчас не ко времени. Он тоже бросается в погоню. Он не может вспомнить, какие травмы были у Добрынина. Почему он оставил армию. Только из-за склонности убивать этого не делают. Напротив, даже повысить в звании могут. Но точно было что-то еще. Потому что они дали ему невольную фору. Будь он на пике возможностей спас себе шансов выследить бы не было. А Гром находит его взглядом в толпе почти сразу. Метрах в сорока перед ним, маньяк неловко крутится на месте. Он растерян. И у него нож. Всё не могло быть так легко. Только не у Игоря. Конечно, псих в толпе людей, ничего не подозревающих и веселых, обязан быть вооружен. Он обязан быть в панике. Арестовать его вот так было бы слишком просто. Поэтому Гром не догоняет его сразу. Он держит дистанцию. Старается не провоцировать. Ему ублюдок может причинить вред, но только не окружающим. Каток, шикарный и полный света, возникает перед ними как-то вдруг. Не успевает Игорь решить, хорошо это или нет, как Добрынин принимает решение за него. Перемахивает через ограждение и оказывается на льду. Он совсем дезориентирован. И если бы не нож, арестовать его было бы проще некуда. Но нож есть, вот он, поблескивает в радостном свете фонариков. Игорь тоже ступает на лед. Тут аншлаг. Приспособиться к скольжению под ногами оказывается проще, чем не врезаться ни в кого. Он даже умудряется потерять маньяка из вида. На мгновение, но это мгновение разбегается по всему телу болезненными кругами. А потом снова видит его, ковыляющую фигуру. Кто-то едва не врезается в нее на полном ходу. Нож, нож, к которому прикован взгляд Грома, дергается. Врезавшийся слишком быстрый, он уезжает. Не понимает даже, что только что спас себе жизнь. Убрать бы людей с катка! И как в ответ на его желание, музыка вдруг обрывается. В наступившей тишине надо льдом разносится властный голос: — Все находящиеся сейчас на катке стали финалистами новогоднего конкурса. Каждый из вас выигрывает новенький айфон! Но на всех призов не хватит. Выдача будет длиться ровно семь минут в павильоне проката коньков. Кто не успел — тот опоздал! Голос знакомый. И манера даже из эвакуации устроить давку тоже. Для серьезных увечий народу недостаточно, но кто-то наверняка пострадает. Но сейчас это не важно. Важно то, что народ ломанулся в противоположную от них с преступником сторону. Случайных жертв не будет. С ножевыми, по крайней мере. Воспользоваться преимуществом неожиданности не выходит. Добрынин слишком хорошо знает такие приемы. Его мозг может быть и пребывает в смятении, но только не его тело. Оно всё знает, действует на автомате. Всех немалых навыков Грома хватает ровно на то, чтобы увернуться от ножа. Нужно подумать. Нужно использовать окружающую обстановку в свою пользу. Приспособиться к скольжению. Понять, какие у противника слабые места. Это сложно, когда тебя почти убивают. Игорь даже не успевает ощутить боль. Только горячее. Кровь. Заливает глаза, так еще хуже. Но хотя бы не в печень. Он снова поскальзывается на льду. Матерится. Арестовать теперь не приоритет. Приоритет — победить. Желательно еще самому не отъехать. Хлопок раздается внезапно. И свист. Сначала кажется, что это выстрел. Из-под кровавой завесы воображение дорисовывает расколотую выстрелом голову. Мозги на льду. А потом в небе рассыпаются холодные сияющие искры. Маньяк теряется всего-то на секунду, а больше и не нужно. Он успевает выбить нож. Дальше — дело техники. Конечно, приходится немного повозиться, но в конечном итоге упаковать Добрынина оказывается не так уж сложно. Как раз к последним залпам салюта. Неужели уже двенадцать? Оказывается, что нет. Но это Игорь выясняет уже потом. Добрынина увозит вызванный бдительными гражданами наряд полиции. Ему уже зашили рану на лбу, в том месте, где проскользнул нож. Но пока до сих пор не отпускают. Что-то еще хотят проверить. Он сидит в скорой, укрытый спасательным одеялом. Рядом сидит Кирилл. Он никак не пострадал, но одеяло тоже получил. В одной руке у него тонкая сигарета, а другой он то и дело гладит Грома по волосам, чуть повыше свежей раны. Оказывается, что салют запустил он. — Ну когда он тебя полоснул, я понял, что нужно чет делать. Вообще-то хотел его пристрелить, но вы были очень близко. Я знаю, Игорек, что на тебе все как на собаке, но не хотелось... Сам понимаешь. — Он снова гладит его по волосам. — И я вспомнил, что в кино эти контуженные боятся салютов. Типа как собаки. Ну, это почти сработало. — Интересно, когда мы сможем с ним поговорить? — В голове у Грома пульсирует боль. Ему что-то вкололи, но оно пока не успело подействовать. Но долг зовет. Пять лет охотиться за маньяком и не допросить его самому после поимки? Гречкин фыркает. Выкидывает сигарету. Снаружи праздник уже успевает вернуться на круги своя. Снова играет музыка. Короткий шок прошел. — Поехали домой. — Он не уточняет, к кому. Но подразумевает, что вместе. Кончики пальцев у него испачканы кровью. Игорь понимает, что это его. — Он же ебанутый. Смысл с ним что-то разгонять. Голоса наверное сказали убивать, или еще что-то. Гром хмыкает. — Сильные слова для того, в ком эмпатии чуть больше, чем в стуле. — Но я-то понимаю что со мной не все в порядке. — Пожимает плечами. Снова возвращает пальцы ему в волосы. — И даже иногда пытаюсь исправиться. А он явно считал, что всё сделал правильно. Боль в голове начинает отступать. — Ты, получается, в свои Эмираты уже не успеваешь? — Не-а. Но если ты хочешь пойти его допрашивать, я найду где и с кем отметить. — Да забей, не ищи. Они идут домой к Игорю. Гречкин живет прямо рядом, но вот ключей у него нет. Гром и сам не понимает, почему решил вот так вот. Может, и правда нет смысла болтать с сумасшедшим? Или есть и другие причины. Но думать о них ему не хочется. Кирилл раздобыл где-то бутылку шампанского. Оно дешевое. Такое он обычно наверняка не пьет, но сейчас ему все равно. Он держит Игоря за локоть и рукавом стирает с лица снежные слезы. Музыка и огоньки почему-то не кажутся тупыми. Даже вроде как в тему. Наверное, так обезболивающие действуют. Целоваться они начинают уже в подворотне. Глупо, конечно. Как парочка подростков. Но губы у Гречкина теплые невероятно. Мягкие, сладкие, манят. Во рту мятно и тоже сладко. Гриллзы привычно ощущать языком и непривычно на нижней челюсти. Они и дома целуются. Как сумасшедшие. Но Игорь все равно успевает воткнуть в розетку старую гирлянду, которую всегда вешает на окно. До этого, правда, включал лет семь назад. Гречкин зацеловывает ему лицо, вокруг пореза старается особенно сильно. Кидает на пол свои дорогущие шмотки. — Сейчас бы еще кокаина... — Мечтательно жмурится в свете пляшущих на лице разноцветных бликов. — Я лет с пятнадцати в нг объебанный, чтобы типа настроение на следующий задать. Но поскольку кокаина нет, я тебе отсосу. У Игоря даже не находится сил возразить. Кирилл любовно гладит его по бокам и по животу. Целует сначала хищно, жадно, а потом прокладывает влажную ласковую дорожку вниз. Сверху, с позиции Грома, смотрится волшебно. Ощущается еще лучше. Россыпью приятных жарких шариков по всему телу. Он пятится, падает на диван. Гречкин одобрительно мычит ему куда-то в низ живота. Так удобнее. Грациозно соскальзывает вниз. Красивый, жуть. Загорелые плечи. Влажные волосы. От одной только этой картины внутри все рвется на куски. Еще лучше становится, когда ловкие изящные пальцы добираются до его члена. Гладят любовно. Оценивают, как в первый раз. В глазах — голод и восхищение. Да на такое и смотреть-то неприлично! Но Игорь смотрит. А уж когда он вбирает в себя его член до упора, демонстрирует навык и умение... Гром сдается. Сохранять контроль над телом невозможно. Разве что не дергать за волосы слишком сильно. Но гладить, ласкать, чуть надавливать, не настаивая. Гречкин губы сжимает умопомрачительно плотно, будто от этого его жизнь зависит. Довольно постанывает, пуская вибрации Игорю чуть не до мозга. Доводит. А потом как глянул снизу вверх своими глазами — и всё. Игорь понял, что кончается как человек. И кончил. Каждая клеточка кричит от наслаждения, позвоночник превратился в мягкий воск, а в голове пусто и блаженно. В этот момент за окном снова раздается треск салютов. Гречкин заползает к нему на колени. Хорошо. Тело шелковое. Влажными губами мазнул по шее. Пустил ему на грудь струйку беловатой слюны. Щекотно. Слизнул. Снова полез целоваться — сначала в висок, рядом с царапинкой. Потом в губы. Игорь только-только снова начинает понимать, что его тело — его. Обнимает с величайшей бережностью за лицо. Под подушечками пальцев скулы. В глазах утонуть, как в студеной воде. Губами к губам, языком сплелся. Горько-сладко. Выдохнул в него все невысказанное. — А что ты загадал? Игорь недоуменно хмурится. Смотрит на часы. Так он, получается... — О нет. — Кирилл тихо смеется, льнет к нему, обнимает. — Ты проебал Новый Год. Буквально. Ну ничего, я загадал за нас обоих. И снова целует его. У Игоря, наверное, приход от обезболивающего. Потому что иначе он не может объяснить пульсирующую в груди спокойную эйфорию. Что-то такое... Он бы ни на что это чувство не променял. Точно обезболивающие. Потом он звонит Прокопенкам. Они уже стали беспокоиться — не забежал, не поздравил. Объясняется невнятно. Гречкин тихо смеется. — Игорек, так это я тебе, выходит, испортил традицию? Возиться с трупом под праздник. Игорь гладит его по спине. Бутылка шампанского стоит на столе, и дотянуться до нее кажется невероятной задачей. За окном шумит праздник. Странно встречать его вот так. И вот с таким человеком. Но не то чтобы Гром был очень против, если уж признаваться совсем честно. — Я тебе тоже. Про объебанность и Эмираты. Тоже, вроде, традиция. — Значит, нужно заводить новые. — Кирилл кусает его в шею. Слегка и игриво. На улице падает снег. Да, наверное. Приходится признать, что иногда что-то новое бывает совсем не плохим.