и может это не любовь

— Каток? — Игорь приподнимает одну бровь. На вторую сил нет. — Тебе вчера не хватило? В постель с дивана они перебрались. Даже бутылку шампанского открыли. Пахнут им оба, потому что по большей части не по назначению использовали. Но сейчас встать кажется задачей нереальной. И не совсем пристойной, если честно. Гречкин медово улыбается. Растягивает свои кошачьи губы самым наипошлейшим образом. Трется щекой о его грудь. Целует кривой шрам на плече — от колючей проволоки. Целует, причем, совершенно по-блядски, чуть прихватывая губами и не разрывая зрительного контакта исподлобья. В общем, ему видимо очень хочется на каток. — Последние пару месяцев я трахаюсь только с тобой. — Замечает как будто невзначай. А вот это удар мимо. Игорю вообще до сих пор непонятно, умеет Гречкин манипулировать или нет. Иногда у него выходит очень хорошо. Гром даже начинает тогда сомневаться, что вот это все у них искренне и добровольно. А иногда выдает такое, что Гром начинает сомневаться, думает ли он вообще прежде чем говорить. Сейчас второй случай. Потому что Игорю все равно, с кем еще спит Гречкин. Честное слово. Он даже мысль о мысли о ревности гонит из своей головы ссаными тряпками. Потому что у них ничего нет. Ревновать-то некого. И ему совершенно нормально выгонять из постели мажора каких-то левых баб. Бесит только, что он перед сменой этим вот занимается. Мозги должны на полную работать, а не на пол-шестого. Люди вообще-то умирают. А еще он все-таки где-то внутри себя немного и не только из-за практичной стороны вопроса бесится. Так, по-собственнически. Но думать об этом неприятно. Игорь сразу ощущает себя выебанным и высушенным. И предсказуемо ему такое не по душе. Поэтому он дергает Гречкина за волосы, от души этой самой. Тот аж шипит. К сожалению, такое обращение ему нравится. Игорь анализировал еще вначале их потрахушечного взаимодействия, почему золотой мальчик любит, чтобы его хорошенько изваляли в грязи. Пришел к выводу, что это от контраста. Обычно-то к нему с пиететом. Как к фарфоровой статуэтке. А он жестко, так, как никто до него не смел. Правда, мажору поганому и нежно нравится. Поэтому иногда Гром забывается. — Это, значит, да, Игорек? Идем на каток? — Рисует пальцем сердечко вокруг его соска. Заглядывает в лицо. Линия челюсти с этого ракурса нереальная. А ведь раньше Игорь даже над таким словосочетанием — “линия челюсти” — не думал. — Да че ты там забыл-то? Пиздуй в свои Эмираты. — Грубит. Ему как-то некомфортно. Гречкин не из тех, с кем ходят на каток. Ни он, ни кто-то еще. Не тот типаж. Не тот характер. Его вот ебать можно, или нанюхаться с ним и детишек поехать сбивать. Второе Игорь не пробовал, если что. Это теоретически. Можно еще смотреть как он залихватски проламывает голову педофилу-насильнику разводным ключом. И наивно хлопает потом ласково и понимающе голубыми глазами на игорево “ну-нельзя-же-так-надо-по-закону”. Можно в принципе даже потом этот ключ ебучий скинуть в канализационный люк и обеспечить алиби. Чтобы вопросов не было. Хотя какие к этому хозяину своей и всех окружающих жизней вопросы. Вот Игорь даже до этого дошел. И это отвратительно, конечно. Но даже это в списке недопустимых вещей, которые нельзя ни в коем случае совершать в компании Гречкина, стоит почему-то все равно ниже катка. — Ну что там делать сейчас? В ответ только обиженно поводит плечами. Гром знает эти плечи хорошо до отвращения. На правом маленький шрам. Слишком маленький даже, чтобы забивать татуировкой. От колючей проволоки. Гречкин говорит, что шрамы у них с Игорем парные. Получены, конечно, в разные годы и при разных обстоятельствах, но его это не смущает. Его вообще мало что смущает. — Гонять на твоей новенькой машине, что ж еще. Гречкин вздыхает. Стекает с игоревой груди. Отворачивается спиной. Сразу становится холодно. У него между лопаток набит глаз. Сейчас этот глаз смотрит с укоризной. Вот если бы Игорь сразу встал и ушел, то точно победил бы в этом раунде. Он знает. Делал так уже. Мажор либо заснет, либо тоже встанет и по своим делам. Но сейчас тело примагнитилось к матрасу. Весит тонну. Бедра ноют. Потому что и смотреть не надо — по внутренней стороне расцветает целое поле засосов. И боль, увы и ах, приятная. Поэтому он лежит. Пялится в свой потрескавшийся потолок. Придумывает варианты отступления. Их много. Они просты и блестящи. Он проебывает их все, когда снова косится на Гречкина. — Ну ты чего? — Поворачивается так, чтобы уставиться ему в затылок. — Ну дался тебе этот тупой каток. Гречкин не отвечает. Встать и уйти все еще есть вариант. Тем более, наверное уже можно поехать в отдел и допросить маньяка. Получить новое дело. Под Новый год наверняка что-то загадочное и жуткое произошло. Погрузиться в это что-то. У буржуя отпуск — ему не обязательно приходить. В отделе наверняка куча народу. Пускай едет куда он там хотел. Вместо этого Игорь приближается недопустимо близко. Вдыхает знакомый до головокружения запах. Пересчитывает мягко губами позвонки. От шейного и вниз. Наугад, потому что мажор не горбится и спина у него красивая. Оставляет влажные пометки. Потом до глаза доходит. До татуировки. Прикусывает за лопатку. Гречкин довольно мурчит. Натурально. Есть у него такая способность. Он ведь не притворяется и не имитирует. Правда от удовольствия издает какие-то грудные звуки. Тут удовольствие, конечно, еще и от того, что в этот раз Гром подчинился. Моральное. Только Игорь тоже в выигрыше. Ему так проще, чем словами. Словами — это ведь еще думать надо, что сказать. А думать вообще в этом случае опасно и вредно. Поэтому так удобнее. Мажор сам себе обиду придумал — целуй. Реально немного обидел — подрочи, или порастягивай хорошенько, неспеша, а не как обычно. Сильнее обидел — все то же, но на публике. Втихушку. Чтобы шанс спалиться пятьдесят на пятьдесят. Прям реально косякнул — придется сосать. Игорю приходилось пару раз. Думать об этом он не хочет, но было не так уж отвратительно. Вообще не. Есть еще высшая мера, но до нее не доходило пока. Гречкин, правда, не раз намекал и иногда нарывался напрямую. Но Гром до его красивой задницы на своем лице не созрел. Мысль о том, что придется катать мажора прилюдно вымораживает. Натурально пугает. Наверняка же придется еще ему коньки зашнуровывать. Хотя в коньках он точно будет смотреться отлично — шнуровкой затянуть по щиколотке... Но это в спальне. Не там, где все смотрят. Еще узнает кто-нибудь как назло. Гречкин снова переворачивается к нему лицом. Прижимается. Довольно выдыхает в шею куда-то теплым и сладким. У него даже со сна дыхание как мятная конфетка. — Не, ну если ты реально не хочешь... — Обнимает, щекочет по ребрам. — Можно и не идти. Поехали тогда на снегоходах покатаемся. Папенька приобрел какие-то выебистые, но еще не обновлял. И ведь, сука, отлично знает, что делает. Потому что Гром не ожидает от него покорности. Потому что перемешал с ненавязчивой лаской, непошлой совсем. Потому что синдром спасателя скребется у Игоря в башке. — Да не, ну можно и на коньках. Он джут. Потому что из него только что свили веревку. Из веревки сплели коврик и с удовольствием потоптались лимитированными кроссовками. И главное, все по согласию. Гречкин сияет. Гром думает, что наверное вот это-то точно притворство и манипуляции. Потому что не может быть так доволен из-за катка человек, у которого есть все. Вообще. Буквально. Гоночная яхта и гоночная машина одного цвета, например. Да и ледовая арена своя наверняка тоже имеется. Собираются они неспеша. Игорь варит кофе. Голый. Даже в душ не пошел. Это все от мажора набрался. Тот иногда, страшно подумать, даже сперму его не смывал. И у Грома целый день в голову долбилась мысль о том, что там, под сшитой на заказ формой не только следы, но и он сам, фактически. До обеда обычно терпел, а потом в подсобке еще добавлял. Не повод для гордости, но что есть. Гречкин подходит и обнимает его со спины. Это вот манипуляция однозначная. Особенно учитывая то, что они стоят так и не двигаются, пока кофе выкипать не начинает. Потом одеваются. Гром практично, чтобы не околеть. Буржуй поганый как назло медленно и изящно. Сплошной театр. Стриптиз наоборот. И ведь умудряется возбуждать! Шелковую рубашку сначала, потом кашемировый свитер. Еще свои любимые дурацкие кроссовки, все в каплях крови. Игорь как-то раз поискал в интернете, сколько они стоят и натурально офигел. Но сейчас в голове у него не кроссовки. Он думает, что многовато в его квартире осело чужих вещей по цене как эта самая квартира. И что ему ведь все это придется снимать. Гречкин только притворяется хлипким. Но притворяется упорно. Точно же после катка рухнет на диван, и снимай с него все эти одежки дурацкие. И Гром не то что против. Просто летом-то терпения по пуговичке расстегнуть все аккуратненько хватает. А вот зимой оно кончается прям на этих дурацких рубашках обычно. Порванная рубашка — вполне себе косяк средней тяжести. А вообще с момента их знакомства он этих рубашек точно ляма на два нарвал, начиная с той самой первой, при задержании. Ну или на два с половиной римминга, если в наказаниях за косяки. К счастью, мажор настолько не считает денег, что ему плевать. А Игоря сам на себя доносить не собирается. Пока. Коньки они собираются арендовать. Чтобы все как положено. И ведь Гречкин наверняка может хоть вот прям сейчас десять пар с доставкой на дом вертолетом купить. С золотыми лезвиями. Но иногда его циклит на какой-то фигне намертво. И с этим вот вообще ничего не поделать. Только убить. Но если Игорь раньше как-то сдержался и не прикончил его, то коньки уж точно этого не стоят. А еще это значит, что у них на катке обязательно будут поцелуи. Ну, традиционно же. И вот насчет поцелуев против убийства Гром уже не так уверен. Тут дело не в том, что ему не нравится целоваться. Если честно, очень даже. Но вот прилюдно он и с женщинами не особо. Не смущался, а так. Не хотелось. Незачем. А с Гречкиным тем более. Мажору-то какая разница. А вот Игоря тошнить начинает от мысли, что его за этим делом кто-то увидит. Хоть под землю проваливайся. Едут, конечно, на машине. Эта по гречкинским меркам совсем простенькая. Огромная, как чемодан. Для Грома и для большинства людей в мире, конечно, крутая и дорогущая, но Гречкин, пока они едут, дважды оправдывается за нее. — Да попросил охрану папенькину подогнать любую высокую тачку. Они наверное с перепоя там все, берега потеряли. Ну можно было конечно на спорте, но прикинь как ублюдочно было бы, если бы он пузом на снежном заносе застрял. У меня номера четкие, сразу бы начали везде разгонять, что Гречкин лох. До этого за все их знакомство мажор всего раз пять примерно оправдывался. И один из них за то, что случайно спустил Игорю на лицо. О том, что что-то не так, Гром начинает подозревать, когда в павильоне они оказываются одни. Вообще. Даже работника, который коньки выдает, нет. Просто стоят две пары на прилавке. Он подбирается весь. Засада что ли? Понятно, что не на него, значит, на буржуйское отродье. И что делать теперь? Надо быстро придумать, мало ли. — Ты кому про планы поехать на каток говорил? Охране? За локоть его цепляет. Вот что за день-то такой! Гречкин ржет. Не нервно, а натурально угорает. — Игорек, да нормально все. Это я попросил чтобы тут все зачистили. Каток на пару часов закрыли, типа работы. Первое желание Игоря — расплескаться по полу от облегчения. Второе — свернуть мажору ебало на бок. Он сдерживает оба. Чувствует, что это ненадолго. — И нахуя? — Прям вот реально сдержаться сложно. Ну, ебало на бок сворачивать конечно не будет. Но ведь и у Гречкина порядок искупления косяков имеется. — Ну типа, мне хотелось нормально покататься. Не на том катке, который у папаши в усадьбе залит, и не крытый целиком выкупить, а прям вот тут. Но я же знаю, что ты охуеешь, если народ будет. Станешь как бревно. Ну я и вот, нашел компромисс. К двум предыдущим чувствам примешивается третье. Его Игорь определить затрудняется, но с ебалом Гречкина ему явно теперь хочется поступить более нежно. И вопрос нахуя это мажору все надо снят не до конца, но разбираться сейчас не хочется. — Ладно, давай коньки надевать и погнали. С коньками, конечно, выходит как Игорь и думал — Гречкин садится на скамейку и вытягивает ноги. Приходится присесть и сначала снять с него кроссовки, а потом надеть коньки. Хотя на самом деле после кроссовок идут шерстяные носки. Мажору на холод обычно плевать, но Гром подозревает, что на отмороженные пальцы он все же среагирует. Поэтому и захватил носочки. Говорит себе, что это сугубо ради того, чтобы не слушать потом бесконечное нытье. И чтобы Всеволод его на лоскуты не распустил за повреждение целостности наследника. Гречкин в коньках смотрится отлично. Игорь не знает, если честно, в чем тут дело. Он уже махнул рукой на попытки разобраться в собственных предпочтениях. Как говорится, в любом случае лучше когда стоит, чем когда не стоит. А уж на что — дело десятое. Отмечает, что коньки и домой можно забрать. Мажор терпеливо ждет, пока Гром тоже обуется. Это подозрительно. Для него нетипично ради кого-то другого откладывать собственное удовольствие. — Ты чего не идешь-то? Гречкин вздыхает и даже немного мнется. В последний раз он мялся, когда решался Игорю отсосать на дне рождения собственного отца прям вот в нише за шторой в общем зале. И что в этот раз такое? — Я не особо на коньках умею. У Грома две эмоции на это. Первая — “и всего-то”. Вторая — “да не пизди”. Первую он держит при себе, вторую озвучивает. Потому что коллекция навыков у его напарника, надо сказать, впечатляющая. И включает в себя не только такую буржуйскую банальность, как экстремальное вождение, горные лыжи, конное поло и яхтинг, но и куда более экзотические штуки. Фехтование, например. И основы таксидермии. Чему только не выучишься, когда у тебя много денег и свободного времени. Поэтому в неумение кататься на коньках верится с трудом. Гречкин закатывает глаза. — Ну серьезно не умею. Когда еще нормально было не уметь, я чет забил и не научился, а потом уже по-мудацки стало как-то на льду при всех спотыкаться и пидорахаться. Вот еще одна штука, которую Игорю понять ужасно сложно. С одной стороны Гречкин, кажется, вообще не стесняется ничего. А с другой — вот не хотел признаваться в такой дурацкой мелочевке. Хотя, конечно, тут не он виноват. Это, скорее всего, окружение. Вывернутые наизнанку нравы и морали. От нудных размышлений Игоря отвлекает еще одна мыслишка. Приятная на этот раз. Так это выходит, что перед ним мажор готов признаться, что не умеет чего-то? Ощущается как шоколадная медалька. Малость, а приятно, блин. — Я, конечно, не инструктор, но попробую ронять тебя поменьше. Гречкин снова закатывает глаза. Но за Грома держится крепко. Его “не особо” на льду быстро трансформируется в “совсем не”. Он спотыкается, матерится и не отцепляется от Игоря. Тот даже на минутку начинает подозревать, что это все напоказ и его дурят снова. Но чужие пальцы его ладонь сдавливают прям сильно, вполне себе искренне. Да и паника у Гречкина на лице вполне себе ненаигранная, когда Гром пытается применить к нему старый дедовский способ обучения “отпусти внезапно и пусть он сам разбирается”. — Игорек, блядь, ну ты чего! — Жалобно. Подкатывается к нему на неловко расставленных ногах и за куртку хватается. Потом за шею. Грому аж стыдно становится. Ладно, тут дедовские способы не работают. Тут другой подход нужен. У Гречкина, правда, запал на обучение уже пропал видимо. Потому что он тыкается Игорю под челюсть настойчиво и с мягким привкусом мятного дыхания. Но тут уж у Грома шлея под хвост попадает. Сдаваться он не намерен. Берет за подбородок осторожно, заставляет поглядеть на себя. — Ты сам-то чего? Неужели упасть боишься? Перо под ребро не боишься, а жопой на лед да? Мажор неопределенно ведет плечами. Глаза у него уже начали подзастывать в шальное выражение. Игорь его хорошо знает и ему обычно до мурашек от одного отблеска. Но сейчас он хочет подсбить его. Не время. Вот начнет на льду стоять хотя бы спокойно, тогда и можно уже это самое. В награду. Правда, когда за талию его обнимает и привлекает к себе, помогает это не очень. Гречкин жмется еще ближе. Подтаивает у него в руках, мягчеет. Игорь пытается его поровнее поставить. — Ну давай, Гречкин, мать твою, ты куче людей покатушки обломал чтобы со мной сосаться что ли? Хоть попробуй. Или ссышь? На людей буржую плевать, конечно. А вот на крючок обвинений в пугливости он попадается. — Да не ссу, бля, просто ты же сука ржать будешь если я пидорахнусь. — Обиженно отворачивается. Гром зарекся его жалеть. Слишком уж за этим пацаном много бабок, чтобы была жалость. Потом, девчонка эта мертвая. Но сейчас все равно немного колет. Хотя ему сложно представить, чтобы над взрослым Гречкиным хоть кто-то рискнул смеяться. Над мелким, может. Но это еще грустнее. Игорь вот точно не будет ржать. Он-то не боится, конечно. Обижать просто не хочет. — Давай, ногами отталкивайся аккуратненько. Держит за талию. Старается руку ниже не опустить. Гречкин-то не обращает внимания. Слишком сосредоточен на льду. Даже нос немного морщит. Игорю это так удивительно — мажор всегда изящный такой. А сейчас неловкий. Даже неуверенный. Как марионетка с подрезанными ниточками. Хочется его таким запомнить зачем-то. — Чет не выходит ничего. — Раздраженно фыркает. — Давай кончать, пошли по пиву бахнем и домой. Игорь гладит его аккуратно. Пальцами. Надеется, что через куртку Гречкин не почувствует. Но он такой чувствительный, кошмар. Слегка улыбается. — Пиздец бесит, когда что-то не выходит. — А все остальное... Ну вот что умеешь — ты сразу умел что ли? Фыркает снова, на этот раз повеселее. — Не, ну там другое. Там я с инструктором или тренером сначала, с ними можно лажать. Гром тоже фыркает. Гречкину в тон. Буржуй все-таки жутко странный. Во всем. Иногда это пугает, но чаще удивляет. — Ну вот представь что я тренер. И это... Сосать ты тоже типа с тренером сначала? Гречкин ржет. Расслабляется слегка. Запрокидывает голову. — Ладно, господин полицейский, убедил. Давай еще немного попробуем. — Тогда отлепляйся, господин недополицейский. Ты слишком на меня опираешься. — А может мне нравится на тебя опираться. Игорь не находится, что ответить. А через секунду оно уже и не нужно. Гречкин отталкивается от него, немножко прокатывается даже сам. И пидорахается. Прям на жопу. Приходится его поднять и отряхнуть. Может, местами даже слишком интенсивно. Потому что он снова начинает ржать и перехватывать руки Грома. — Ну ты че, тренера так себя не ведут! Им за такие вольности делают пиздец. — А я очень смелый тренер. — Игорь под куртку ему руку запускает. Там, конечно, еще сто слоев эксклюзива, но первая граница пройдена. — Даже немного революционер. Зажимаю охуевший правящий класс. Правящий класс в конкретном данном случае совсем не против оказаться зажатым. Потом они умудряются даже еще немного покататься. По большей части потому, что слишком одеты оба. Потискаться особо не выходит. Венцом прогресса в катании становится то, как Гречкин едет почти сам. Только немного придерживается за пальцы Игоря. Потом Гром показывает все, что тело еще помнит — тормозит резко, разгоняется решительно. Мажора это приводит в восторг. Ну точно же странный. Ведь наверняка раньше и более впечатляющие пируэты видел. Потом закидывает ему руки на шею и подтягивает к себе. Чмокает в уголок губ. Тоже мне, институтка. — У меня руки замерзли, Игорек. — Капризно жалуется. И протягивает ладошку. Конечно, врет. Игорь догадывается об этом. И на практике понимает сразу же, как прикасается губами к тонким пальцам. Теплые же! Но сейчас правдорубческие позывы почему-то испаряются. Он выцеловывает каждый палец, прикладывается с благоговением к каждому колечку. Гречкин выглядит довольным. Настоящая монаршая особа. Ну и целуются по-настоящему они тоже, конечно. Когда огоньки над катком зажигаются и начинает играть музыка. Губы же тоже мерзнут. Тоже греть надо. Тут уже Игорь верх берет, кусается. Не дает облизывать лицо — не по погоде. Язык языком ловит, глушит собой дрожащие вздохи. И ему почему-то ни капельки не неловко.