Хроники Японии. Цукуёми

      — В бреду ты говорил, Цукуёми.       — А? — я закусил губу. Хисаши наверняка специально сейчас спрашивает – вдруг действительно мысли читать может, пока его душа держит форму клинка. — Не помню, что снилось. Вроде, мать.       — Да, ее ты тоже звал. Мне жаль. Жаль, что эти две ситуации бередят тебе сердце, и ты возвращаешься к ним снова и снова.       Я споткнулся. Меня пугал вой ветра. А стоило вспомнить хриплые, скулящие и хнычущие голоса грязных душ, липкие пальцы волнений и страхов сжимали шею, лишая воздуха. Нельзя отзывать Яуки сейчас, когда из-за любого куста, или вон из-за того угла построек выползет аякаши и позовёт: «Те-е-епло, све-ет».       — Я рядом, — откликнулся он, не комментируя ни моё участившееся сердцебиение, ни враз ставшую мокрой ладонь. — Может, это и есть жилище Укемоти?       И я дошел до дома и постучал костяшками пальцев. Когда, отсчитав три раза лунный цикл, я прикоснулся вновь к полотну двери, она открылась. Женщина придерживала халат одной рукой, во второй – гребень, неосознанно она потянулась к черным волосам и прошла по ним, расчесывая и не говоря ни слова.       — Я Цукуёми, — начал я.       — Заходи, Цукуёми. Вечер нынче злой. Грядет буря. Что ты делаешь в этих местах?       Она двинулась вглубь комнат – легко, будто плыла. Я осматривался. Масляный свет мигал вдоль стен, в стороны бросались пляшущие тени.       — Знакомлюсь с землёй. Сестра моя Аматерасу сказала, в этой местности живёт Укемоти – лучший учитель, знающий земли по эту сторону.       — А что еще тебе сказала сестра? — она оглянулась, усмехнувшись. И я остановился, глядя в темные глаза, двумя точками отражающие пламя. — Значит, ты брат Аматерасу. — она прищурилась и теперь шагнула ко мне. — Иначе я тебя представляла. Ты выше, уже не совсем ребенок. Похож на сестру. И непохож одновременно. В моих мыслях ты был светлее – как Аматерасу. И ниже.       — Я пошел в мать, — тихо ответил, мгновение поколебавшись: знает ли она Изанами?       Ее рука разжала полы халата и дотянулась к моей свободной кисти, ухватила, потянула. Женщина пошла по коридору дальше, увлекая за собой.       — Ты ведь долго путешествовал, отдохни с дороги.       Следующая комната была темнее – одна лишь масляная свеча горит. Разостланы циновки на полу. Я прошел и присел, подбирая под себя ноги. А женщина несла сосуд с водой. Будто поняла, как хочется мне пить. Тонкий сладковатый аромат разливался по покоям, смешиваясь с запахом жженного масла. Едва я забрал сосуд и поднес к лицу, запах усилился.       “Цукуёми, будь осторожен”, — позвал Хисаши, и я посмотрел на клинок, уложенный на коленях.       — Это не вода. Что?       — Вино. Пей.       — Мне бы воды, — пожал я плечами, вновь заглядывая в сосуд.       Она взяла другую ёмкость, подала, одновременно протянула вторую руку, кладя на мою ладонь, удерживающую сосуд с вином. Поднесла ее к лицу вместе с кувшином. Глотнула из него.       — Разбавь с водой, — прошептала мне в лицо.       Я выпил воду. А затем, когда она убрала руку с моих пальцев, попробовал вино.       — Я хозяйка этих мест, Укемоти. От края горизонта и до вершин этих гор – мои владения. Мои травы, мои коровы и мои лошади. Я познакомлю тебя со всеми ними, когда отдохнешь и восстановишься. Ты ведь недавно был ранен в бою, верно?       Я чуть не пролил вино, едва она снова потянулась ко мне, но на сей раз задрала рукав, осмотрела рану.       — Отметка аякаши. Убил его? — Я лишь кивнул, она чуть улыбнулась. — Ты сильный. Когда пришла Аматерасу, ее сопровождал мой друг. Одна она боялась.       — У меня Сокровище, — прошептал я.       — Вижу, — засмеялась она. — А без Сокровища аякаши не изгнать. И всё же я тебя иначе представляла.       Укемоти улыбаясь подползла ближе на коленях, села напротив, заглядывая в глаза, потянулась ладонью к лицу, провела по щеке. Я искал укрытие от непогоды и аякаши, надеялся, что смогу восстановиться в тепле и под крышей над головой, но сейчас беспокойство разворачивало кольца. Аматерасу хотела меня познакомить с ней? Я доверился. А теперь ощущал ловушку. В вине и воде яд? Но она первая попробовала, доказывая чистые намерения.       В глазах потемнело. Либо вино крепче, чем я думал. Либо рана и голод дают о себе знать.       Пламя свечи оставляло разводы в воздухе, они тянулись причудливо извиваясь, танцуя змеями, сплетаясь и расплетаясь.       “Цукуёми!” — где-то по краю сознания звал Хисаши.       — Эй, Цукуёми, — потянулся откуда-то из глубин голос богини. И смешивался он со стонущими и томными вскриками и хрипами аякаши: «тепло-о, све-ет, за-а-пах».       Стук сердца отдавался в ушах, я чувствовал пульс даже в кончиках пальцев. И сейчас осторожно ворочался, вспоминая где нахожусь. Яуки рядом – лежал возле циновки. Из другой комнаты потянуло приятные запахи: жареный рис и мясо. Я понял, что очень голоден. Неподалеку так и осталось двое кувшинов: пустой – воду я выпил до того, как уснул, и с вином – но к нему я решил не прикасаться.       — Хорошо отдохнул? — спросила Укемоти, появившись в проёме. В ее руках по блюду. Желудок заурчал, к приятным запахам добавился и вид готовой пищи. Богиня усмехнулась, прошла ко мне, присела на колени и поставила посуду у циновок.       — Какой ты слабенький. Стоило к тебе прикоснуться, сознание потерял. Поешь. Или вина хочешь?       Я мотнул головой, продолжая смотреть ей в глаза. Почему она глумится надо мной? Как отнеслась к моей сестре? Тоже так шутила? Она опустила руку в блюдо, достала из него мясо, протянула к лицу.       — Ешь.       Я снова мотнул головой, отстраняясь и отползая на коленях назад.       — Что ты? Будь как дома. Расслабься. Пей вино, ешь мясо. — Желудок заурчал теперь громче. Укемоти рассмеялась: — Думаешь, я отравить тебя хочу?       Откусив от мяса, она положила оставшуюся часть на блюдо, зачерпнула горсть риса и поднесла к своим губам. Прожевав, она склонилась и выплюнула на блюдо к тому, что там оставалось. Подняла и протянула.       — За... зачем ты предлагаешь мне это? — я быстро глянул на блюдо в ее руках и снова смотрел в лицо. Вспомнил, как она пробовала вино и протягивала кувшин мне обратно. Замутило. — Это мерзко. И грязно. Зачем ты шутишь надо мной, зная, что я ранен и голоден? Я не кто-то, я Цукуёми, я спустился с Небес по желанию Аматерасу.       — Аматерасу и ты — дети, живущие на Небесах и не ведающие настоящего голода. Этот дикий рис и мясо вепря, умирая от истощения, вы бы ели сырыми, а не воротили лица. Отзови своё Сокровище, отзови человека земли. Ты забыл о его усталости и голоде. Посмотрим, будет ли есть он. И какими глазами он взглянет на меня. Уверена, он знает обо всех видах голода.       Сердце кувыркнулось, ушло в пляс, в голове помутнение. Укемоти всё усмехалась, а я лишь слышал грохот барабанов в ушах. Как она смеет предлагать эту мерзость? Как смеет насмехаться надо мной, моей сестрой и моим спутником? Как она смеет говорить о прошлом, о котором души умерших знать не должны?       Рука дрожала от ярости, пока ладонь не почувствовала тепло. Те самые тепло, поддержку и успокоение, что обещал Яуки совсем недавно.       Укемоти резко вздохнула. Звенькнуло упавшее блюдо. Я перевел взгляд с ее удивленного лица вниз. Увидел свою трясущуюся руку, державшую рукоять; лезвие клинка, минуя свободные ничем не связанные одежды женщины, пронзило её живот. Я смотрел то на свою руку, то на клинок – в том месте, где он вошел в тело, то на удивление, испуг и боль, разливающиеся по лицу Укемоти. Она закачалась. Руке стало тяжело держать и клинок, и вес оседающего на нем тела.       Нет, стой, подожди, это не то, я... Не хотел! Подожди, пожалуйста?!       Клинок дрожал в руке. Содрогнувшись всем телом, я его вытащил. Укемоти всхлипнула, ее ладони, успевшие коснуться лезвия, теперь оказались разрезаны, губы дрожали, челюсть дрожала, красная пена побежала по подбородку. Постояв на коленях будто вечность – время замедлилось, остановилось, а я смотрел в ее расширившиеся зрачки и не мог отвести взгляда, не мог даже шевельнуться, – упала ничком на пол. Я увидал красный отпечаток ладони, оставшийся на моих одеждах, кровь на ее одеяниях и теле, ее руках, вокруг. Ногти процарапали по полу. Меня бил озноб, а я не мог отвести взгляда от её ладони и от пальцев, с силой царапающих камень пола.       Яуки давно взывал ко мне, а я не слышал. Колени не держали, я присел, не в силах отвести взгляд. С каждой конвульсией прядь за прядью падали длинные черные волосы, закрывая бледнеющее лицо.       — Что мне делать, Яуки? — всхлипнул я. — Хисаши!       Хисаши, едва появившись в комнате, бросил быстрый взгляд на умирающую богиню и вцепился в плечи.       — Что будет, если смертельно ранить бога? — я зацокал зубами, стараясь не смотреть в пронзительно тёмные глаза, а он встряхнул меня и прокричал уже громче, отчаяннее: — Как можно спасти умирающего бога?       Я сглотнул, перевел взгляд, поворочал заплетающимся языком.       — Раны от грязных душ и от чистых душ смертельно опасны богам и их Сокровищам. Ты... — зубы вновь зацокали, а сердце пустилось вскачь от новых эмоций – теперь к ним примешались и бурлящие чувства моего Сокровища. — Ты способен убивать аякаши, богов и их спутников.       Хисаши опустился на колени – прямо в выбежавшую густеющую кровь. Накрыл ладонью руку богини, сжал. Я сидел замерев, боясь даже вздохнуть. До тех пор, пока рваный выдох умирающей не прервался, и стало тихо. Хисаши осторожно отвёл в сторону упавшие локоны, и я на миг увидел затуманенные глаза Укемоти, пока он не закрыл их ладонью. Я привстал, боясь возражать, наблюдая, как мой спутник, пачкаясь в крови, поднимает на руки мёртвое тело. Мысли про грязь сверлили мозг, но я не мог сказать ни слова больше. Хотелось лишь забиться в угол и забыться.       Зачем послушал сестру? Зачем пришел сюда? Ничего не изменить теперь. Я убийца.       А когда мысли перестали прыгать, а мой спутник успел покинуть комнату и удалиться, унося на руках тело, я наконец поднялся и смог выйти из дома, в котором запахи крови, вина и пищи ударяли в нос, доводя до умопомрачения. Возле построек Хисаши выгребал землю, а я стоял, шатаясь, и наблюдал. Когда он закончил, то с черными руками и перепачканным лицом подполз на коленях к мёртвой, склонив голову. Затем аккуратно – будто дочь – поднял её и уложил в яму. Я закрыл глаза. В памяти картина того, как мужчина укладывал в прохудившийся от зубов крыс ящик тело дочери. Женщина стояла рядом, но уже не рыдала в голос – тихо всхлипывала. А потом они вышли на палубу. Он на миг прижал ящик к груди. И бросил его за борт под плеск волн.       Сейчас от воспоминаний стало больнее, чем тогда, когда я это увидел.       — Я признаюсь во всём Аматерасу.       Хисаши на миг взглянул на меня и вновь вернулся к делу, руками сгребая землю обратно в яму.       — Это хороший ответ.       — Я не хотел бы, чтобы мой грех лёг пятном и на тебя. Если я заберу данное мной имя, ты сможешь стать Сокровищем другого бога.       — Ты не отберешь у меня имя.       — Почему?       — Потому что это и мой грех. И бежать от него я не собираюсь. — Он закончил дело, поднялся с колен и подошел. Я хмурился, смотря на его черные в земле руки и ноги. Но Хисаши остался на расстоянии двух шагов, ближе не двинулся. — Судя по словам богини Укемоти, над Аматерасу она тоже посмеялась. Возможно, твоя сестра учтет это, выслушивая признание.       Я пожал плечами.

***

      — Чудовище! Как ты посмел?! О, как ты посмел?! Прийти в дом как гость и поднять оружие на его хозяйку?! Это ведь не очередной твой дурной розыгрыш, Цукуёми? Ты действительно убил Укемоти?       — Да, — склонил я голову.       — А ты – Сокровище – не остановил руку хозяина? Отвечай!       Сколько волевого давления в этом ее слове. «Отвечай». И в ответ разворачивается пружина в позвоночнике, жар ударяет в лицо, подкашиваются колени. Я больше не отличаю свои реакции от чувств Хисаши. Всё едино.       — Жизнь моего хозяина долгое время была под угрозой. Я оставался настороже. Ситуация вышла из-под контроля: я переволновался. И в произошедшем в большей мере моя вина.       Она отмахнулась, отстранилась от его ответа. Снова всё внимание отдает мне, заглядывает в лицо, морщится.       — Сдержишь ли ответ свой перед собранием богов, брат?       Я понимал, что это означает. Аматерасу при всех небесных богах сможет снять с себя заветы нашего отца. Я потеряю право управлять вместе с нею небесами и землёй. Как и потеряю право быть ее мужем. Если бы я мог только уйти тихо – без стыда и покаяний. Но лишь закрываю глаза, вижу боль и испуг на лице Укемоти. Сестра права. Я чудовище. О своём стыде забочусь больше. Чем о том, что посмел убить богиню, которая дала мне приют в ненастной ночи.       Сердце колотило, желая выпрыгнуть из груди. Это ведь не моё, правда? Это сердце моего Сокровища. Привыкаю, но всё же, различить своё от чужого могу? В глазах огнём отбивает глиф, один из десятка выученных. Имя, которое я дал.       Хисаши склонил голову и опустился на колени перед моей сестрой. Аматерасу удивленно обернулась и взглянула на него. Я замер, не в силах поверить.       — Аматерасу Оомиками, я не знаю, какое наказание ждет Цукуёми, но настаиваю на том, что это мой грех. Я тот, кто вёл его руку. И тот, кто убил Укемоти. Это мне следует держать ответ, не ему.       Аматерасу удивлялась, но Хисаши не видел. Видел лишь я. Сестра смотрела на моего склонившегося спутника с нескрываемым интересом.       — Снять с бога луны благословения отца не в моём праве. Он остаётся благородным Цукуёми, во власти которого царство ночи и морские приливы. По рождению он выше убитой, и смерть в наказание ему не грозит. Разделила бы я его со спутником, — Аматерасу на время прервалась, наблюдая, как реакции Хисаши отражаются на моём лице. — Но боги на это не пойдут: Цукуёми не нарушал небесный порядок. Встань, Хисаши. Ответь теперь, что привлекло тебя в моём брате? Твоя преданность не знает границ. Почему?       — Я молился ему при жизни.       Аматерасу выглядела потрясённой. Я же забыл как дышать. Это невозможно. Я забрал все его воспоминания. Иначе же эти воспоминания набросятся на чистую душу волками, вонзят в сердце и мозг клыки и растекутся ядом и грязью по всему телу. Коверкая любые чистые порывы и загрязняя их. Покрывая Сокровище скверной и превращая в набор злых и больных эмоций, толкая на месть тому, кому он молился в минуту отчаяния, но кто не сумел его спасти.       Я забрал все его воспоминания! — мысленно кричал я.       — Когда я рисую этот глиф, сердце наполняет покой.       Хисаши вновь присел и пальцем вывел на полу полукруг и делящую его черту. Я чувствовал, что пол под ногами трясется. Мне хотелось сесть.       — Безграничная преданность однажды может смениться ненавистью. Любовь – довести до убийства. Ты нашел хорошее Сокровище, брат. Но я... — она запнулась, обвела взглядом стены комнаты, остановилась на Хисаши, — не хотела бы найти такое.       Хисаши вновь вздрогнул. А я понимал. Сестра боится, что навечно останется наедине со своей говорящей совестью.       Я разглядывал лица богов. Моих родственников. Некоторых сегодня видел впервые. Наверное, я должен был чувствовать стыд, которого так боялся. Но ощущал себя сторонним наблюдателем. Это не со мной происходит. Не меня обсуждают, не на меня смотрят.       Накануне я срезал волосы, к которым ножницы не прикасались ни разу. В них я и оставил свою скорбь по безмятежной жизни в Такамагахаре. А еще это последняя моя забава над сестрой. Должно быть, утром она удивилась, обнаружив чужие волосы в своих покоях. Ей нравится их черный цвет, синий отлив, пусть же теперь любуется, если пожелает. Или выбросит. Если мерзко.       Яуки недолго сопротивлялся, узнав, что ему придется отрезать и божественные волосы. Будто мало убийства Укемоти. Сдался. Перестал противить мои руки, позволил мне действовать. Да и на земле с длинными волосами тяжко. Мыть непросто, сушить долго, сложно.       Вздохнув, я заставил себя вернуться к нынешним событиям, заметил хмурое лицо Аи Касиконэ. Она смотрела не на меня, на Аматерасу. Но стало больно. Если у нее были какие-то ожидания в отношении меня – а она приходилась мне главным учителем, – я всё разрушил.       — И ты убил земную богиню Укемоти, предложившую тебе крышу и пищу? — беспристрастный голос Аматерасу – совсем не такой, как вчера, когда мы общались лишь втроём.       — Да.       — Цукуёми, брат мой. Мне жаль, что ты мой брат. Я не хочу слышать твоё имя более. И не желаю видеть твой лик. Покинь этот дворец. И не попадайся мне на глаза. В случае важных переговоров или совместных дел да будет посредником между нами Амэно Минакануши. Ты волен делать что пожелаешь. Править ночью и морскими приливами – как завещал отец. Управлять же небесами и землёй жестокое злобное божество да не будет допущено, — Аматерасу прервалась, затеряла взгляд в дальнем конце зала. Обратилась в ту сторону: — Амано Кумахито, будь моим посланником. Отправляйся в Накацукуни, Срединные земли, в обитель Укемоти. Убедись в правдивости слов бога луны. И прими соответствующие действия, если Укемоти осталась непогребённой.       Я увидел или, скорее, почувствовал, как дёрнулся Хисаши. Один из богов отделился от группы, подошел и склонил голову перед моей сестрой и направился к двери. Когда он покинул зал, заговорил Таками Мусуби:       — Сердца детей Изанаги и Изанами разделены на тьму и свет. В сердце Цукуёми ярость от пренебрежительного к себе обращения и отвращение к земному. В сердце Аматерасу злость на поступок брата и страх потерять жизнь и власть. Небеса вас приняли. Но вы не сможете принять нашу однополярную чистоту. — Я облизал пересохшие губы. Сестра вздрогнула. А наш прадед продолжил: — Печать земли из ваших сердец не достать, не вычистить. Никто из нас не справится с тем, что велит твоё сердце, Озаряющая Небеса. Но справишься ли с этим ты?       Таками Мусуби обвинял ее в чём-то? С удивлением я наблюдал то за ним, то за реакцией сестры.       — Да, — согласилась Аматерасу. — И если потребуется, я положу своё сердце, в которое попал сор от земли. И откажусь от него. Моё правление будет чистым, как небо в ясную погоду.       — Что скажешь ты, Считающий Месяцы?       — Истинно так. Управлять Небесами бог с яростью в сердце не сможет. Но сердце дает мне право жить и быть собой. Отказаться от него я не волен.       — Согласен ли ты с условиями Аматерасу? С ее обвинениями?       И вновь перед глазами Укемоти. Ее шумное дыхание и елозящая по полу рука.       — Да, — хриплый ответ.       — Можешь быть свободен. Твоё Сокровище останется при тебе. Исполняй же условия Небеса Озаряющей. До тех пор, пока она не вернёт себе своё сердце.       — Яуки, — позвал я, взглянув на Аматерасу. Последний ли раз вижу свою старшую сестру? Я думал над тем, что мне придется покинуть дворец. Представлял, как буду идти, оглядываться, запоминать каждые коридор и дверь, лестницу. А сейчас эти желания развеялись дымом. Нет ничего. Лишь пустота. Хочется поскорее уйти. И никого никогда не видеть.       Меня изгнали из дворца. Но Равнины Небес огромны. Однажды я построю свой дворец.       Сейчас же меня ничто не связывает с Небесами. Хочется на землю – упасть в травы и долго лежать, слыша щебет птиц и шепот ветра, чувствуя теплую влагу от земли и запахи полей. Наблюдать за жизнью людей, переживших падение Кочосона и сбежавших от войны на эти острова, и за жизнью тех людей, что испокон веков жили на сих землях – задолго до рождения моих родителей и их родителей.       А кроме прочего... Я хочу найти семью, оставшуюся на земле. Других своих братьев и сестёр, которых родители не отправили на воспитание в холод небес.       В моём сердце слишком много земного. Не хочу терять это. Не откажусь никогда. Уйду, сбегу, буду изгнан. Но останусь собой.       “Ты жалеешь?”       Нет. Не жалею!       Кричу в своих мыслях. Кричу на себя, зарывая едва показавшиеся ростки сомнений и страхов.       Я темнил. И старался ничем не выдать этого. Не оглядывался, не впускал печаль в разум, не позволял скорби изменять рисунок моего дыхания, выбраковывал рваные ритмы сердца. Хисаши тянулся к Небесам. Он хотел жить здесь. А я не мог сейчас дать ему этого и начисто изгонял удручающие думы. Иначе помимо его скорби по своей судьбе я получу на сердце и его скорбь по моей участи. А будет она в разы больше. Я должен радоваться новым горизонтам. Свободе. Новому миру. Жестокому и красивому. С запахами. Со звуками, которые издают живые существа. Со словами людей. И с болью. И ничем себя не выдать.       Я нечестный хозяин человеческой души. Требую откровенности. Требую искренности. Но сам позволить себе такие же откровенность и искренность не могу.