Хроники Японии. Цукуёми

      Ночь не заканчивалась.       Холодные порывы срывали листья с деревьев. Совсем недавно пришло лето, солнечное и жаркое. Оборвалось. Упала, растягивая покрывало во все концы земли, ночь; с нею пробудился и холод. Деревья теряли зелень, травы поникли. Над головой гудело и свистело. Я пригнулся, увернулся от летевшего аякаши, взмахнул клинком, попал по лапам.       — Свееет! — запищало оно, многоглазым насекомым пикируя вниз. Выдохнув, я одним махом разрубил его. Опустил цуруги, оглядывая кромку лезвия. Всё так же сияет серебром. Ни скола, ни пятнышка.       А ночь всё не заканчивалась.       Я отсчитывал сутки по появлению луны. Наблюдал за ходом времени по её фазам. Теперь на небо наползли тучи. Они спасли от крадущегося со всех сторон холода, укрыли землю одеялом. Но я потерялся. Сколько суток прошло?       Аякаши стало много – слишком много. Ветра носили их по небосводу и вдоль земли, пока вечный голод не притягивал их ко мне и моему спутнику. Нас они чувствовали на расстоянии. И ползли, бежали, прыгали, летели навстречу.       Земли казались вымершими. Если люди и есть – сейчас прячутся. В пещерах, в землянках, накрывшись соломой или зарывшись в окопы под траву.       Эта ночь убивает.       И ей конца и края нет.       Я поглядел на небеса. Что с Аматерасу? Что с моей сестрой?       И обернулся, чтобы в следующий же миг отпрянуть. Мимо пронеслась сороконожка, от её тела во все стороны расходились иглы, на затылке переходя в кляксообразные наросты. На хвосте такая же глазастая голова. И она заметила меня и ощерила зубы.       — За-а-а-апа-ах!! — зазвенела она, заурчала довольно.       Я подпрыгнул вверх, едва она приблизилась и, приземлившись, опустил клинок, разрезая аякаши поперек. Лапы, шурша по павшей траве, побежали прочь, унося волнующееся иглами тело. Остальная часть мигом подобралась и шмыгнула в противоположную сторону.       — Их две теперь! — предупредил Хисаши. Я перебежками рванул прочь, вглядываясь в темноту.       Треск сухих блёклых трав справа. Приготовился. Надо бить по глазам или же вдоль всего тела. Только тогда сгустки душ распадутся и исчезнут.       Куда деваются грязные души после смертельного удара священного сокровища? Умирают навсегда? Обретают вечный покой?       А если они убьют, съедят бога? Изменится ли чёрный ореол их естества? Или свет, к которому так тянутся, никак не отразится на их грязи, не отмоет и кусочка души?       Уже показалась сороконожка – одна из её половин. Мчится, её глаза пучатся, глядят во все стороны.       — Сверху!       Я бросился наземь. Тяжело хлопая, над нами пронеслась многокрылая птица. Повернувшись, я приподнялся и приготовился встретить сороконожку, ударил её по голове мечом и пропорол бок, пока она бежала. Черная жижа взорвалась во все стороны, а я отвернулся, защищая лицо от попадания скверны.       Аякаши-птица, раскрыв цветком несколько крыльев, спикировала вновь, я отмахнулся клинком. Где-то вторая часть многоножки. Я нигде не замечал её и перевёл взгляд в небо. Над нами вихрилась буря, неся аякаши с крыльями и плавниками, хвостами и жалами, лапами и клешнями.       — Бежим, — коротко сказал Хисаши.       Быстро определив направление ветра, я кинулся прочь от потока.       Что случилось с Аматерасу? Почему землю на долгое время окутала тьма? А остальные небесные боги? Чего они ждут? Пока в Такамагахаре проходит день, на земле опутано мраком трое суток. С каждым часом здесь, внизу, всё меньше и меньше надежд когда-нибудь увидеть солнечный свет.       Мы слишком далеко забрались от лестницы в небо. Идём обратно, но быстро не добраться. Возвращаемся, потому что земля долгой ночи не выдержит. Неисчислимое множество аякаши заполнят каждый уголок, выемку и трещинку. Холод и ветра усилятся. Растения погибнут. Животные начнут болеть. И люди... заболеют и умрут. В темноте жить невозможно. Без Аматерасу и её света есть спасение лишь на небесах.       Птица-аякаши шумно взмахивала крыльями, летела, стараясь не отставать. Ударом не достать, но и не оторваться. Останавливаться нельзя, иначе пригонит всю свору. Как нельзя и убегать, оставляя незащищенной от когтей спину.       Услышав настигающий стрёкот крыльев, я обернулся, взмахнул клинком.       — Берегись! — чей-то крик звенит во тьме. Треснули глаза аякаши, по которым я попал остриём клинка. Заслонившись рукой, я повалился наземь. Новая опасность? Чей голос?       Трещит, стонет, зовёт, завывая вместе с ветром неведомое позади. Я оглянулся, продолжая лежать. Едва касаясь травы и поджигая её, летит и прыгает горящим перекати-полем ёкай. Лохмы в разные стороны, светятся, брызжут искрами.       Стой. Стой-стой.       Из огненных гор ли, или из самой подземной страны Ёми-но Куни выкатился этот ёкай, привлеченный тьмой? Духи природы жили миром на своих клаптях диких земель, гор, пещер и колодцев, озёр или рек. В отличие от грязных человеческих душ их не тянуло к людям. Да и боги их не интересовали. Населенный мир поднебесной им чужд. Но теперь – во тьме – всё их стихия. А соприкосновение с ними уводит душу во мрак.       Пылает подожжённая трава, дым валит прямо в лицо. Я шарю в поникшей зелени, выискивая Яуки. Язык прилип к нёбу, не ворочается. Рядом взлетает полукругом что-то светлое, ярко светятся расходящиеся в стороны спицы. Чувствую ветер на открытой коже, жар; дым вздувается, закрывая небо, а огненный ёкай с треском прокатывается мимо. Жар касается руки, течет вдоль, обдаёт лицо как из печи. И ёкай уносится прочь, меняя направление. Под взметнувшийся поток ветра валюсь без сил наземь.       — Эй? Поднимайся, аякаши идут! — чужой и взволнованный голос.       Неизвестный ветром проносится, перепрыгивает через меня, туда, откуда я прибежал. Я слышу хохот голодного аякаши поблизости, его вздох, вспыхнувшие искры. Вновь порыв ветра, глухой удар веера; падают в траву мячики-глаза, пищат, зовут, требуют тепла и света. С другой стороны подплывает рыба, надувается шаром, нависает, лупает глазами, открывает рот – широко – трескаясь напополам. И схлопывает, прокалывая иглами зубов голень, радостно мурлычет.       — Яу...       Неизвестный перепрыгивает обратно, обваливает на вцепившегося в ногу аякаши полукруг веера. Зашипев, рыба сплющивается и расшибается на ошмётки, что исчезают рваным тряпьем в ночи.       — Поднимайся, они близко, — уже спокойный голос. Бог протягивает руку, с которой не отвожу взгляда, но и не двигаюсь.       — Не прикасайся, на мне скверна, — отвечаю.       — Аса, вернись! — с тревогой зовёт он.       Вспышка. Правее неизвестного в мерцании возникает образ человека. Этот бог спас меня, а теперь отзывает при мне своё оружие. Он не враг.       — Хисаши, — отзываю и я. Где-то он в траве остался. Да и кликать его как клинок сейчас лучше не стоит и по другой причине: коснувшись рукояти, я передам ему часть вгрызшейся и жгущей тело скверны. Едва Хисаши возвращается в человеческий облик, сразу же осаждаю его попытки помочь мне: — Я справлюсь!       А бог наклоняется, ухватывает мою ладонь и одним махом ставит на ноги. Я прикусываю губу от боли.       — Нельзя медлить. Уходим.       Быстро оглядываюсь, оценивая обстановку. Хромая и кусая губы, стараюсь поспевать за неизвестным. Бог этих земель почти моего роста. Длинные светлые волосы связаны в хвост. Он бежит к скалам, откатывает камень, за которым виднеется вход в пещеру. И как только его спутник и мы с Хисаши входим, закатывает. Ничего не говоря, бог поспешным шагом направляется вглубь, где слабо сияет свет.       — Дом хозяина, — отзывается оставшийся на пороге его спутник. Женщина. Поднимаю взгляд. Она стоит, замерев и чуть опустив голову; чёрные волосы упали на лоб, скрывают лицо. В глубине коридоров перекликаются взволнованные голоса. Хисаши остаётся на пороге. Не двигается с места и спутница бога, в чей дом мы пришли. А я иду на свет и звуки.       По углам сидят люди, в пламени масляных ламп вижу их внимательные взгляды. В дальнем каменном коридоре слабый свет и голоса. На циновке лежит ребенок, рядом с ним на коленях женщина. Светловолосый бог, коснувшись лба ребенка, достает из сумки травы и ягоды.       Я забылся. Не отдавая отчёта своим действиям, быстро подошел к ним. Слишком остры воспоминания. Слишком ярки, хоть прошло много лет с той поры. Мне даже прикасаться к ребенку не нужно, чтобы видеть жар. Щеки девочки, накрытой одеждами, горят, тепло расходится в стороны. Дыхание частое, слишком поверхностное.       — Эти ягоды натолочь и залить горячей водой, — указал на малину. — Снимает жар. Миску холодной воды и тряпку.       Пока выполняют, сдвигаю в сторону одежды, под которыми ребенок почти скрыт. Девочка, оставшись на холоде, дрожит, слышу клацанье зубов. Осматриваю её руки с двух сторон, окидываю быстрым взглядом тело, оглядываю ноги. Сбоку голени замечаю рану. Кожа вокруг припухшая и покрасневшая. Подавляя брезгливость, чуть наклоняюсь, принюхиваюсь. Накидываю ворох одежд обратно на трясущегося в лихорадке ребенка, оставив на осмотр лишь нижнюю часть ноги. Дотрагиваюсь до припухлости и слышу лёгкий стон.       — Болезнь ест её отсюда. Накалите на огне нож.       — Ты будешь резать ей рану? — переспрашивает спасший меня бог.       Я колеблюсь недолго. Если не убрать гной, болезнь пойдет по телу. Как скверна. Дергаюсь от осознания.       — Позови её. Она между жизнью и смертью. Между двумя мирами. Позови её.       Вижу ужас и непонимание женщины напротив. Зато лицо бога проясняется. Он протягивает руку под ворох одежд, нащупывает ладонь ребенка. Зовет – легко. Девочка открывает глаза. Приподнимается. Тело остается лежать. Женщина не видит этого. Но я подмечаю, как на это смотрит другая девочка, что сидит сейчас неподалёку и глядит во все глаза. За душой ребенка тянется светящаяся линия жизни. Бог берет душу на руки, разделяя с телом, и только линия как пуповина продолжает связывать, тянется, светится. Я надеюсь, что ребёнок в таком состоянии не почувствует боли. Быстро оглядываю собранные листья, травы и коренья, указываю на некоторые и требую у окружающих намыть, порезать и намять их. Беру нож и осторожно срезаю корку над раной.       Плохо. Не поверю, если выживет. Запах гноя ударяет в нос. Женщина напротив всхлипывает.       — Отвернись, прошу, — шепчу и начинаю вырезать. Ребенок лежит как мёртвый. Душа притихла, уткнулась в плечо мужчины, державшего её на руках, сопит, не вздрагивает даже. Методично убираю нарыв, требую другой прокаленный нож, откладываю этот на пол. Новым ножом режу дальше – уже захватывая и часть здоровых тканей. Надо раньше, за ранами надо ухаживать раньше, — бьётся мысль в голове до мельтешения в глазах.       Требую остальное, обкладываю рану приготовленной по моему запросу кашицей из растений и перевязываю чистой тканью.       Дёргаюсь.       Я не заметил, как девушка, следившая за моими действиями в оба глаза, примостилась на коленях подле и коснулась оставленной зубами аякаши раны. Быстро убираю ногу под себя; боль от скверны, о которой успел позабыть, прожигает мозг. Девушка тянется к миске с водой, приготовленной отдельно от моих указаний, опускает в неё ткань, выжимает и кладёт на мою ногу, по которой тёмным рисунком длинной кляксы тянется чернота. Быстро выдохнув, возвращаюсь к делу, попутно замечаю подошедших и остановившихся неподалёку Хисаши и спутницу хозяина этого дома.       Если жар в ближайшее время не спадёт, придётся искать плесень, способную убить проникшую в тело инфекцию. Нога уже почти не болит, но я так сильно устал, скитаясь по земле, погрязшей в затянувшейся ночи, сражаясь и убегая от аякаши, что сил больше нет.       — Можешь возвращать, — тихо говорю, опуская голову на циновку у ладони девочки. Земной бог укладывает душу ребенка обратно в замершее тело. Неосознанно тянусь рукой и прикасаюсь к маленькой горячей ладошке, засыпая.       — Цукуёми, ей стало лучше, жар спал.       Некоторое время я смотрел в светло-серые глаза говорящего и не мог понять, почему он меня знает, а я его нет.       — Если температура упадёт ниже положенной, это плохой признак. Разбудите меня, — ответил я, снова обваливаясь в сон.       Я не чувствовал ладони под рукой и эта мысль не давала покоя. Вспоминать, что за ладонь, и открывать глаза не хотелось. Слишком давно я не спал так хорошо. Во время долгой ночи упадёшь без сил – и со всех сторон сползаются и слетаются аякаши, чей хриплый, или визгливый, или тянущийся безраздельной печалью голос ввинчивается ужасом в мозг и просачивается в сердце.       А есть ли убежище? Или я лежу в траве на открытой всем ветрам местности, маня своей беззащитностью множество аякаши?       Почувствовав прикосновение, я позвал оружие, замер на полуслове. Девушка отпрянула от моей вскинутой руки и присела поодаль.       — Ты долго спишь, но быстро восстанавливаешься. Как и те, к кому прикасаются твои ладони. Рана зажила.       Некоторое время я смотрел на неё, моргая, затем глянул на покусанную ногу. Действительно, сейчас лишь шрам. Но сколько я спал? Девушку я вспомнил сразу: она способна видеть души, и она же смывала скверну с моей ноги. Девушка протянула кувшин с чистой водой, и я напился.       — Ночь продолжается?       — Да, — она кивнула, быстро оглянулась. В помещение кто-то вошел. Я привстал, чтобы увидеть посетителя.       Недавний мой спаситель присел подле, а девушка проворно поднялась с колен и убежала.       — Этой ночи конца-края не видно. Если погибнут деревья и животные в лесах, следующую зиму переживут не все.       — Если солнце не взойдёт, это лето переживут не все, — тускло отозвался я, следя за взлетевшими вверх светлыми бровями собеседника. — Что с девочкой?       — Поправилась. Но...       — Что?       — Она слышит голоса аякаши за входным камнем.       — И мы, и болезнь затянули её на эту сторону. Теперь она будет балансировать на краю и заглядывать за его пределы. Плата за выживание.       Некоторое время он смотрел на сцепленные в замке руки и почти незаметно двигал челюстями. Прислушаться – и можно уловить звук скрипа зубов.       — Я Шинацухико, — сказал он внезапно. — Не узнаёшь?       А я продолжал пристально разглядывать бога. Видел ли я его во дворце Такамагахары? Он похож на мою бабку Аю Касиконэ. Светлый, с волевой челюстью и с холодными бледно-серыми глазами. Но форма и разлёт коротких бровей как у Аматерасу – моей сестры.       — Ты Цукуёми, — продолжал он, сильнее сжимая руки в замке – до потемнения пальцев. — Я сразу узнал. В нашей семье только у тебя глаза цвета ясных летних небес. Отчего же не узнаешь меня ты?       — Я был слишком мал, — понурился я. Шинацухико – мой старший брат, оставшийся на земле с родителями. В последний раз мы виделись, когда мне было пять лет. — Скажи, брат, что случилось с нашей сестрой Аматерасу. Почему мы лишились её света?       — Не так много я знаю. Несколько лет назад Сусаноо намеревался повстречаться с ней. Теперь они женаты.       — Я выпал из дворцовых дел, — признался, поневоле осознавая сказанное. Значит, вот как оно стало. Теперь Небесами управляют Аматерасу и Сусаноо. Вечная ночь, кружащие стылые ветра, носимые по небесам аякаши и выползшие в мир людей ёкаи – это результат их правления?       — Цукуёми, я рад, что нашел тебя, и хочу, чтобы ты вернулся в Такамагахару и узнал, что случилось с Аматерасу. В путь я тебя снаряжу.       Я мотнул головой. Сестра отказалась меня видеть, не пойду. Если еще и Сусаноо её обидел, моё присутствие ситуацию усугубит.       — Моя семья. Прими её как свою, и в путь отправлюсь я, — сказал Шинацухико.       Я поднял взгляд, не веря ушам. Он предлагает мне заботиться о его близких в своё отсутствие?       — Это огромная честь, брат. Но я потерял три семьи, две из которых – по своей вине. И не заслуживаю...       — Пока ты не заслуживаешь, живые существа и люди гибнут.       Своды отразили эхо. Шинацухико замолчал, вновь разглядывая сложенные в замок пальцы с побелевшими костяшками.       — Твоя семья да будет моей, — решился я. — Иди, брат. Вернись с восходом.

***

      Привыкнув изначально к тихой жизни в Такамагахаре, я не спешил знакомиться с семьёй Шинацухико и узнавать их. Но была и другая причина: я мысленно огораживался от этих людей, чтобы не привязываться. Мы с Хисаши уходили ненадолго: набрать воды из ручья, наловить птиц или грызунов – пока не появлялись аякаши, загоняя нас обратно в пещеры. Вскоре Хисаши принялся обучать двоих ребят и женщину вязать удавки для охоты на мелких животных и сети для рыболовной ловли. Но я волновался, когда они уходили без меня: месяц назад, еще до нашего прихода, погиб отец девочки, которую я лечил. А несколько человек и вовсе потерялись.       И я старался не привязываться, чтобы больше не терять близких.       Не сработало.       — Азуми, иди ко мне. Больно ходить?       Девочка погладила свою перевязанную ногу, поднялась и двинулась почти не хромая.       — Нет.       — Это хорошо. Давай проверим.       Я усадил ребёнка и показал на танцующего над масляной лампой мотылька, отвлекая. Размотал полосы ткани. Оставленная ножом рана рубцевалась в неровную звездочку без воспалённых краёв.       — Если будешь ходить, а не ползать, не стану перевязывать, оставлю твою ножку свободной. Согласна?       Азуми усердно закивала.       Искоса поглядывая, к нам подползла Рё.       — Мы ведь все умрём, — сказала она, складывая руки в замок точно как мой брат.       — Нет, пока Шинацухико или я защищаем дом и добываем пропитание. — Я смотрел в темно-серые глаза, которые видят больше, чем положено человеку. Пытливо она глядела в ответ.       — Рё, кто твои родители?       — Отец умер. Мама вернулась в своё племя. Я не захотела идти с ней, осталась здесь.       — Расскажи про семью. Давно вы все знакомы?       Девушка оглянулась. В профиль схожесть с Шинацухико становилась явственней: упрямый подбородок и проницательный взгляд. Она была выше многих в поселении, да и цвет её волос на несколько тонов светлее.       — Мы все родились здесь. Когда наступила ночь, часть семьи была на охоте. Мы не смогли дождаться их, ушли в пещеры. Шинацухико отправлялся на поиски, но и нас надолго бросить не мог. Вокруг есть и другие племена. И не все из них приходят с миром. Я рада. Рада, что ты пришёл и остался защищать нас. Мы умрём в спокойствии.       Бодрый голос девушки не вязался с угрюмыми словами. На неё надо было смотреть, и слушать, и осознавать сказанное. Иначе потеряешь смысл. Иначе потеряешься сам.       — Ты видишь мир по ту сторону?       — Вижу. Слышу. Ощущаю запахи. Знаю, как уходят люди навсегда. Я звала их. Но что-то сильнее меня, зовёт, уводит, не спрашивает. Точно так и Азуми проснулась на зов и потянулась к Отцу. Поддалась непреодолимой силе.       — К Шинацухико?       — Он Отец нашего племени. И любит нас. Но иногда я боюсь, что он не вернётся.       — Вернётся. Потому что любит.       — Ты бы вернулся? — Пытливый взгляд. Резкость слов. Вопрос – пронзающий как обоюдоострый клинок.       Я опустил голову. Молчал.       — Потратил бы все силы на это.       — Знаешь, — тихо сказала она, понурясь, — иногда выбора нет. Ты всегда что-то теряешь. Отца. Мать. Часть возможностей, другую жизнь. Даже свет солнца.       Она сидела близко, я мог прикоснуться. Я дотянулся рукой до её пальцев. Вздохнув, Рё облокотилась на моё плечо. Надо волноваться, почему Хисаши до сей поры не воротился. Но было хорошо и спокойно сейчас, не хотелось нарушать атмосферу даже лишним движением. Мы с Рё так похожи.       Невыносимо тянуло на свежий воздух, прочь из мрака. Правильно я сделал, что остался здесь вместо брата? И всё же эти пещеры служат нам с Хисаши защитой от аякаши. Мой спутник в последнее время старался отвлечься, учил новому племя этих людей. Но что-то гнело его душу. Сердце чувствовало тоску. И поговорить в небольшой пещере никак: вся семья в десять человек повсюду рядом, смотрят открыто, дышат за спиной, переговариваются, задают вопросы.       — Яуки, — позвал, откатывая камень.       — Я только с охоты, пищи хватит на два приёма.       — Знаю, — выйдя, закатил валун обратно. Нельзя отходить далеко от пещеры. Дикие животные, как и аякаши, не проберутся. А вот разбойники вполне. Но я устал сидеть на одном месте. Добрался ли брат до дворца? Вряд ли. Я не видел смысла в его путешествии. В Такамагахаре множество богов – старше, мудрее. Если они не справились с той проблемой, из-за которой Аматерасу скрыла свой свет, не справится и Шинацухико. А может, он так рвался, потому что, как и я в своё время, тоже жаждал увидеть родных?       С восхода дул пронизывающий ветер. Перед рассветом так бывает. Вот только рассветов не было уже много дней. А холодные ветра гуляют и гуляют по горам и равнинам. Прочь на запад летели аякаши, завывая в носимых потоках. Осмотревшись, убеждаясь в безопасности, я вновь вглядывался в горизонт на востоке.       — Светает, Хисаши?       — Да, — кивнул он, возвращаясь в человеческую форму. Я с облегчением рассмеялся, а он двинулся обратно к пещере. Откатил камень. Позвал людей. Аякаши всё летели на запад, не отвлекаясь, хотя я не скрывался. Они любят таиться во тьме, сумерках или тенях. Солнце многим из них не нравится.       Я всматривался в светлеющий горизонт. Душа пела и ликовала. Сестра жива. Она проснулась. Что бы ни сделал наш младший брат, Аматерасу переживёт это.       Небеса пылали. Ветер упал, роняя запахи влаги и мха, капли собирались на поблёкших листьях, дрожали и скатывались на землю. Травы полегли. Листья редких деревьев, потеряв цвет, вяло свисали, часть их уже облетела. Сизые тучи плыли вслед аякаши. Подальше от пламенеющего над горизонтом пожара.       Шаги по шуршащим травам. На плечо легла рука, слышу удивленный радостный вдох.       — Никогда не видела такой красивой зари. Небеса прекрасны.       Тоска по дому приютилась под сердцем, свернулась комком и жалобно заныла. Небеса всегда прекрасны. Они тянут не только людей, они тянут к себе даже меня. Но когда ходишь дворами Такамагахары, душу зовёт далёкая земля. И манит, манит вниз. Раскалывая сердце.       — Там холодно. Всегда холодно, нет ни весны, ни лета, ни осени. Ни зимы. Отсутствуют запахи. И притяжения нет.       — Притяжения?       — Да. Когда тянешься следом за убранной с плеча руки. Когда жаждешь чувствовать тепло близкого человека рядом. Когда желаешь жить с ним вместе. На земле это всё есть. И оно острое – пронзает насквозь. Как меч.       Рё вздрогнула. Разглядывала свою убранную руку, не решаясь вернуть обратно на плечо. Я взял её ладонь и сплел пальцы.       Люди перебирались из пещеры в свои оставленные ранее хижины. Убирали траву вокруг вынужденно покинутого поселения. Через три дня вернулся Шинацухико. Он упал на циновку, едва прибежал, и сразу заснул, успев лишь отозвать Азаяку. Устало улыбаясь, женщина прошла в другую хижину. И ей нужен отдых. Я был рад, что они в порядке. А в душе звенело и переливалось чужое счастье. Оглянувшись, я заметил, что Хисаши застыл с нелепой усмешкой на лице.