Семья. Глава 2
15 октября 2021 г., 20:05
Эта ночь была тёплая. Безветренная. Давно я не помнил таких. С тех пор, как пришла Та ночь. Шинацухико сидел на некогда поваленном и поросшим мхом дереве, подогнув одну ногу и неосознанно её массируя. Он бежал без остановок несколько суток, чтобы добраться до дворца Такамагахары и обратно. Ноги сбиты. Его спутницу я видел последний раз два дня назад, когда они вернулись. До сих пор спит?
Надо бы нам однажды подумать о своих домах на Небесах. Упростит ли это путь между двумя мирами?
— У Аматерасу траур. Одна из её дочерей погибла.
Я пытался осознать услышанное. У сестры есть дети. Давно же мы не виделись. Аматерасу признала добрые намерения Сусаноо. Родила от него. Но если на земле дети умирают часто, что могло случиться с девочкой в Такамагахаре?
— Цукуёми, а скажи, что у вас с Такэхаей Сусаноо за шутки такие?
— А? Ты про волосы? — я неосознанно коснулся их и подумал, что пора бы снова подстричь: в глаза падают, мешают.
— Ты шутя убил земную богиню – нашу сестру Укемоти. А Сусаноо, предавшись пьянству и веселью, погубил их с Аматерасу дочь.
— Что? — едва выдохнул я.
— Он снял кожу с коня, который принадлежал Аматерасу, и бросил в зал. Вака Хирумэ пряла за станком в тот час, напугалась и упала со скамьи на веретено. Аматерасу со скорбью снизошла в пещеру, завалив вход. Пока ее не вытащили хитростью и силой.
Шинацухико смотрел на звездное небо и хмурился. Вспыхивающие и падающие метеоры освещали лицо и отражались в глазах. Наша племянница, которую мы никогда не видели, нелепо погибла. А я не знал, что сказать. В сердце кольнуло.
— Я убил Укемоти, но не было в том ничего смешного. И я хотел бы услышать из слов младшего брата, в чём его вина, и не наговаривают ли. Что его ждёт теперь?
— Изгонят, скорее всего.
Вот и закончились чем благословения и заветы нашего отца. Аматерасу станет полновластной хозяйкой Небес и Земли. А мы с Такэхаей Сусаноо зловредные боги, чьи розыгрыши оборачиваются смертями и бедами. Убийство Укемоти, несчастье с дочерью Аматерасу, долгая ночь и гибель множества людей – всё результаты наших с братом попыток строить отношения через странные и жестокие шутки.
Сердце кольнуло вновь. Я прижал ладонь к груди.
— Что-то не так.
Шинацухико быстро глянул на меня и усмехнулся.
— С восточной стороны на страже мой человек. Я же охраняю запад. Здесь тихо. Но слышишь? Вдали птица щёлкает. Это мирные вести от него. Будь покоен, брат.
В груди росла буря. Сердце выскакивало. Незримые путы связали горло и начали душить.
— С Хисаши что-то неладное, — заплетающимся языком пробормотал я.
— Эй, — Шинацухико перехватил руку, едва я поднялся с бревна, беспокойно оглядываясь. — У людей так бывает. Остынь. Ты привыкнешь.
Тревога лишь усилилась, пульс отдавался в ушах набатом. Я освободился из охвата руки и побежал. В деревне было почти тихо. Если не считать едва уловимые тонкие стоны. Я особо не вслушивался, пока Шинацухико не обратил внимания на звуки. А теперь понимал, что помимо периодичного щелканья птицей в восточной стороне поселения, из хижины, которую нам на время выделили с Хисаши, слышны женские плач и всхлипы.
Подбежав, я чуть отодвинул тростниковую дверь, замер, не дыша, чуя лишь грохот сердца и бросившийся в лицо жар. Отступил на ватных ногах, обвалился под стену хижины, коснулся рукой взмокшего лба и долго сидел. Пока стук сердца не улёгся, а все звуки не стихли. Посмотрел на звезды. К этому я должен привыкнуть?
Любопытство вновь тянуло, я заглянул в щель между дверью. В темноте белело тело Азаяки – спутницы моего брата. Длинные волосы рассыпались по голой спине и плечам, спадали на человека, над которым она нагнулась. Она склонилась ниже, засмеялась. Я услышал ответный смешок – такой знакомый. Закусил палец, ощущая вновь накатывающее наваждение и трепет в сердце. С трудом поднялся и, вышагивая наугад на спотыкающихся ногах, низко склонив голову, вернулся к поваленному давней бурей дереву.
— Ох, — только и сказал.
— Люди, — Шинацухико пожал плечами. Но теперь я видел, как он старался не засмеяться.
— Ты знал.
— Гляди внимательно. И ты будешь всё знать. Как они встретились и смотрели друг на друга при знакомстве. Как перебрасывались случайными словами. Как пробегали искры и отзывалось сердце, когда они ненароком или нет соприкасались руками. Как он провожал, когда мы собирались в земли Такамагахары. Ты всё пропустил! Азаяка и Хисаши притянулись с самого начала.
— Ох. Они снова.
Теперь брат не сдержался, смеялся, запрокинув голову к небесам. Я действительно не придавал значения тем взглядам и улыбкам. Слишком мало было времени. Но ведь Шинацухико сумел всё наблюсти и понять.
— Сколько лет вы скитались? — Насмешки в глазах больше нет. Будто и смеха не было только что.
— Тридцать два.
— И за это время не смогли найти дом? Ты мог дать защиту любой из встреченных семей, а впоследствии стать во главе рода.
— Мы обходили дома стороной, — я коснулся пылающих щек. Сердце будто под горлом дёргалось, изменяя до неузнаваемости голос.
— В чём твоя боль, Цукуёми? Ты ревнуешь?
— Что?
— Твой отец бросил мать и теперь берёт другую женщину. Именно эти мысли жгут сейчас разум, верно?
Я закусил губу. Хотел посмотреть на брата, не смог.
— Ты очень проницательный. Вот только жену он оставил не по своей воле. По моей.
Я умолк. Молчал и Шинацухико, вновь выискивая в небе падающие звезды. Теперь, сколько ни вслушивайся, в деревне тишь. Спят. Но изредка доносятся короткие щелчки – будто птица тренькает. Вокруг спокойно. Не воет ветер, не носятся аякаши. Запахи увядших трав да новых едва распустившихся цветов баюкают. Прекрасная ночь – совсем не такая, как Та.
— Знаешь, брат? Впервые отыскав чистую душу, я получил печать на сердце. Если такие души встретятся с близкими, услышат вновь своё имя, то больше не смогут оставаться чистыми. Их поглотит морок воспоминаний вместе с болью по прошлому. И очернит. Это так? Моя интуиция звучит всей правдой не таясь?
— Верно, — ответил Шинацухико. — У чистых душ лишь два пути. Отдать память богу, служа ему всем сердцем и силами. Или принять груз воспоминаний и очерниться скорбью по ним.
— Поэтому. Я не мог потерять... еще одного своего отца.
Шинацухико сжал челюсти; прислушаться – и слышен скрип зубов.
— Азаяка славная девушка. Я рад, что теперь она притянулась не к смертному. Было невероятно больно, когда много лет назад она потеряла близкого. Хисаши хороший человек. Хочу, чтобы Азаяка была счастлива с ним. Наша семья – едина. Ты ее принял. Вы останетесь.
Я вновь смотрел на звёзды. Сегодня они падают, оставляя сполохи вокруг. Маленький городок в дюжину человек спит. И наши Сокровища, скорее всего, уставшие и довольные ушли в мир грёз. Не спим лишь мы с братом, да страж у восточных ворот. Сердце всё ещё отбивает рваные ритмы. Я к ним привыкну? Когда-нибудь сердце затрепещет так же в ответ и на мои чувства. Ведь на земле есть притяжение. И страсть.
***
«Я Цукуёми но микото» Слова застряли в горле. Я зажмурился, увидав приближающийся кулак. Через подбородок в шею и голову стрельнула боль, что-то треснуло, земля вылетела из-под ног. Зубы клацнули от удара затылком и плечами о твёрдый грунт, грудную клетку как веревками обхватило и сдавило – не вдохнуть. Тень надо мной. Я сжался, когда один из встреченных мне людей – грязных, оборванных и бородатых – наклонился и вцепился в одежду, в руке сверкнуло лезвие. — Мальчишка, — плюнул он. — Не убивай. У него может быть мать. И сестры. С трудом я пошевелился, пытаясь взглянуть на второго говорившего и не понимая ничего. А тот недобро усмехался. — Иди, мальчик. Идти? Как идти? Я всё еще силился вдохнуть, беспомощно открывая рот, и с трудом двигал рукой. — Беги. Пока не прибили, беги. Чужая нога ударила в бедро. Будто это заставит меня подняться. Да даже избивай они вдвоём – и это не поможет встать и бежать. Они выше, быстрее, сильнее. А мне негде спрятаться. Я не знал, что окажусь на земле таким беззащитным. Могут ли люди убить бога? И это неизвестно. Я вновь зажмурился, увидав приблизившийся к лицу кинжал. — Я убью тебя, если не поднимешься. Беги. Мамочка ждёт. Я дернулся, когда немытая рука вцепилась в одежду. Судорожно вдохнул, кривясь от боли и от грязных запахов, исходящих от напавшего. Поблизости странная возня, неровный бег по каменистой земле, удар и чей-то удивленный выдох. Неизвестно откуда взявшийся третий человек просто влетел в одного из моих мучителей и сбил его наземь. Некоторое время они шумели, валяясь на земле, кто-то кого-то избивал. — Остановись, — хриплый голос бандита надо мной, но на меня он больше не смотрит, глядит на потасовку позади. — Убью его! Кинжал коснулся шеи. Я бесшумно двигал губами и силился понять что происходит. — Этот ребенок чужой, мне и дела до него нет, — отвечает неизвестный. Он старается говорить ровно, но дыхание сбивается, выдает волнение. — Но я убью вас, защищу свой дом. Разбойник, сидевший на груди так, что не вырваться, и всё ещё держа кинжал у моего горла, продолжал смотреть в сторону. Там лежал его сотоварищ, хрипя и отплёвываясь. Одной рукой я схватил ладонь нападавшего, которой он сжимал рукоять кинжала, а второй – за лезвие ближе к острию, – и резко оттолкнул к шее противника, вбивая ему в горло. Зажмурился, когда горячая кровь ударила в лицо, шею, попала на открытую грудь. Пальцы, сжатые моей ладонью, дёрнулись; слышен квакающий клокот в горле бандита. Я отвернулся, насколько мог, съежился от омерзения, ощущая, как что-то липкое, густое и горячее стекает по лбу, вискам и к волосам. Тяжелое тело привалило сверху. Неизвестный быстро подбежал, скинул агонизирующее тело, не позволяя задохнуться под ним, осторожно вытащил кинжал, который я невольно всё ещё сжимал в обеих ладонях. Боль ошпарила, пронзила до локтя, я завыл. — Убей его... Второго, — кивнул я. Спасший меня человек оглянулся на стонущего неподалёку разбойника, но не двинулся с места. — Если у тебя есть дочери или жена, убей его, — вновь сказал я шепотом, кивая на окровавленный кинжал. — Иначе он придёт за ними. Сбоку на шее есть вена. Режь ее. Он умрёт быстро и без лишних мук. А я промахнулся. Попал бандиту по глотке, заставил его захлебнуться. Кожу неприятно стянуло от подсохшей на ней крови, и я безрезультатно пытался оттереть её. Подбородок ныл, а стоило дотронуться, в нем вспыхивала острая боль. Вторая рука занемела, пальцы не гнутся. Спаситель поднялся, сжимая окровавленный кинжал. Я слышал его неровный шаг, а затем и возню – слишком долгую для такого быстрого дела. Этот человек не умеет убивать. Я будто вложил в его руки клинок, заставил. Наконец слышу как он приближается. — Можешь подняться? Не сильно расшибся? — Могу. Я опёрся на руку, но она дрожала. Простые движения – и те не даются. Голова тяжелая, будто камень внутри. — Ты... действительно в порядке? Я быстро завернулся в одежду, едва понял, что она распахнута. Невнятно промычал: — Сейчас поднимусь. Не надо мне помогать. Человек склонился над тем, кого я убил, зачем-то закрыл ему веки, неловко огляделся вокруг, посмотрел на солнце. А затем на меня, задержавшись взглядом на ладони. — Надо промыть твои раны. Где твой дом? — Слишком далеко. Я потерялся. Давно. — Пойдем ко мне. В моём доме безопасно. Там те, кого я люблю. Он хотел защитить своих. Но спас меня. Я согласно кивнул, приподнялся. Голова кружилась. Сильно же я приложился о каменистую землю при падении. Он нагнулся, собирая ранее брошенные ветки для очага. Я прошел несколько шагов и тоже склонился с намерением помочь. Цветные пятна закружились перед глазами, мешая видеть. Я всё-таки потерял сознание. Потому что когда открыл глаза, над головой вместо бегущих по небу быстрых облаков был потолок, а чьи-то руки мелькали у лица, оттирая кровь мокрой тканью. — Какой красивый ребёнок. Женский голос говорил, но не мне. Я поёрзал, давая понять, что проснулся, и мне не нравятся прикосновения, как и обсуждения. — Ри Ён? Ты сказал, он ранен? Теплые пальцы прошлись под подбородком к шее. Неосознанно я склонил голову набок, зажимая чужую ладонь: от шеи к затылку мчит приятная волна. — Рука порезана. Перелом челюсти, — голос спасшего меня мужчины где-то далеко позади. А теперь и его неровные шаги – они всё ближе. — Нет, это не его кровь. Правой ладони дотронулись, очень осторожно разжали. Я вслушивался в молчание, в затянувшуюся надолго тишину. Однажды я разберусь, что человеческое оружие не способно убить меня, как и убить любого другого бога. А все нанесенные им раны быстро затягиваются. Но это будет не сегодня. И не завтра. Раскрыв глаза, я с интересом разглядывал женщину. Старая, ей уже лет двадцать пять, в волосах сияет лёгким серебром. Скорее всего, жена человека, который мне помог, принёс в свой дом, а теперь, присев и неровно дыша поблизости, держит в горячих ладонях мою руку. Женщина продолжала обмывать меня мокрой тряпицей, а я откровенно рассматривал ее живот. У моей мамы тоже был такой живот перед появлением Сусаноо. — Ты права, Дзу Ми. Похоже, это был однолезвийный нож – тут лишь след от нажима на обух. Через ноющую ладонь осторожно провели пальцем. А меня пронзила мысль, что порвавшаяся одежда снова распахнулась, и я быстро завернулся в нее и отстранился от заботливых рук. — Отведите меня к ручью. Или таз с чистой водой дайте. Хочу целиком вымыться от грязи. И я не ребенок. Мне почти пятнадцать.***
— Не ходите на восток и на юг, — сказал Ри Ён, внося в дом дрова. — Дикие племена, промышляющие разбоем. — Мы не сможем играть там? И собирать ягоды? — спросила Тай. — Я убью их для тебя, — заверил я девчонку. — Нет, — хмурый взгляд. — Это их территории. Мы здесь пришельцы. У нас достаточно земли. И моря. Младший сын Ри Ёна подполз к открытому очагу с остывшими угольями, дотянулся до одного, провел углём по полу. Поднялся и двинулся к стене – чертить кривые и зигзаги. Я заметил, как улыбается женщина – его мама. Ри Ён отложил в сторону дрова, наблюдая, как сын размазывает уголь по стенам, подхватил ещё углей и подошел к стене. Вывел круг. Некоторое время я смотрел, затаив дыхание, как кривые линии превращаются в разошедшиеся облака, изломы – в горы и деревья, а круг – в сияющую посреди черных небес луну. Белая стена вскоре стала полотном ночи. Даже выведенные внизу каракули ребёнка сделались частью рисунка – волнующейся под ветром травой. — У нашего сына твои таланты, — улыбалась Дзу Ми, разглаживая материю, сотканную из натянутых нитей. Замолкла. Улыбка погасла. — Ри Ён? — еле слышно позвала и закусила губы. Я встретился с ее взглядом, подхватил, усаживая на плечи, перемазавшегося сажей и пеплом мальчишку и вцепился в ладонь девчонки. — Тай, пойдем, нужно набрать воды из ручья. Тай непонимающе оглянулась, я упрямо тащил её к выходу. — У нас много воды. Мы же только наносили. — Понадобится больше. — Тэ Ун будет мешаться. — Он уже достаточно взрослый. Пусть учится помогать нам. Да, Тэ Ун? Но я не ждал ответа. Знал, что должен увести детей и остаться с ними снаружи, отвлекая чем-нибудь. Мы пришли к ручью, но волнение усиливалось, непреодолимая сила тянула обратно. — Тай, — позвал я, ссаживая ее брата в траву, — я забыл взять большой кувшин. Я сейчас... — и со всех ног кинулся к хижине. Ей нелегко будет тащить Тэ Уна, он не любит пока ходить, а для девочки достаточно тяжелый. Но она его и не бросит. У меня есть время. Я юркнул в дом. Вымыл руки, выловил ткань из закипевшей воды в тазу, принес. — Ё Ми? Что ты здесь?.. — заметила меня Дзу Ми, выдохнув через сцеплённые зубы. Слова потонули в ее крике. — Рано? Еще ведь рано? — спросил я, нагнувшись над её лицом. Постель была мокрой. — Он неспокоен, — слёзы потекли из её глаз, она застонала. — Началось. Рано. Я склонился к ее животу ухом, немного съехал вниз, вслушиваясь и отыскивая ритм сердца. Ладонью сжал запястье женщины, уловив и ее пульс. Бьётся слишком часто. Раз в пять больше, чем у взрослого человека, и в два раза чаще, чем сейчас у Дзу Ми. Ребёнку не хватает кислорода. Почему ему не хватает кислорода? — Пожалуйста, Дзу Ми, дыши, дыши так часто, как можешь. Я надеялся, что это поможет продлить жизнь ребенку, пока он не родился, пока не задышал самостоятельно. Он вёл себя неспокойно, толкался. В перерыве между стонами я услышал тонкий голос у порога: — Мама умирает? — Мама не умирает! — выкрикнул я. — Последи за очагом, чтобы огонь не погас, раз уж вернулась. Я не верил сам себе и злился, а внутри росла паника. Я боялся потерять Дзу Ми. Но пока её состояние было под контролем, и я убеждал себя, что скорее погибнет ребёнок, чем она. Когда появилась голова ребенка, я увидел его посиневшие губы и пуповину, фиолетово-синей скользкой на вид верёвкой обмотавшейся вокруг шеи. Жар бросился к лицу; забыв о страхе и отвращении, я потянулся к пуповине, осторожно потянул, разматывая. Длины хватило, цвет её менялся, светлел, пока не стал лилово-розовым. Вот только губы ребенка так и были синими. Подле Ри Ён – будто в чувство пришёл, подхватил тело показавшегося ребёнка на руки, а я остался не у дел, вытолкнут из событий. Новорожденный всё же закричал, я заметил, как розовеет его кожа. Кажется, Ри Ён плакал. Странно, почему? Его жена и все дети живы. Даже новорожденная выжила. Я отшатнулся к стене, понимая, что ноги не держат от волнения. Оглянулся к перепуганной и дрожащей девочке. — Тай, так все дети появляются на свет. Теперь у тебя есть еще и сестричка. Я смотрел то на звенящий в тиши деревьев ручей, рисунок ряби поверх камешков в глубине; то на капли, скатывающиеся с мокрых дрожащих рук и лица в траву. Я омылся, но так и не смог заставить себя подняться и вернуться. Останусь здесь – ночевать под открытым небом. Не могу заставить себя вернуться... Подошёл Ри Ён – я хорошо узнаю его неровные шаги. Если присматриваться, заметно, что он слегка хромает. Никогда не интересовался, почему. Не собирался сближаться с этой семьёй. Но, похоже, сближаюсь. — Спасибо. И снова молчание: плеск ручья, да трель птицы средь деревьев. Вода обсыхает с рук, травы щекочут щиколотки. А в ушах всё еще звенит от криков. И голос будто надорван – я и сам сорвался и наорал на девчонку, которая не схотела остаться с братом у ручья, потащилась с ним обратно в дом. — Ё Ми. Ты мгновенно сориентировался: и детей увёл, и вернулся, и понял, что делать, когда я не смог взять себя в руки – всё так быстро произошло. Ты многое знаешь – как убивать и как спасать жизни. Откуда? — Меня бабушка обучила. — У тебя мудрая бабушка. — Да. Но пока я был с ней, моя мама умирала в родах. Я ничем не смог ей помочь. И даже оплакать не смог. В горле скребёт – будто песок на голосовые связки попал. И такой же песок в сухих глазах. Я не знал, что привяжусь к этой семье. Но эта семья стала моей. И я жил с ними, ощущая единство. Просыпаясь среди ночи от криков маленькой Сон Хи. Уходя ранним утром на рыбалку с Ри Ёном. Собирая по вечерам ягоды с Тай и набирая воду. Играя с Тэ Уном в догонялки и уча лазить по деревьям. Рассказывая Дзу Ми как вплетать в полотна цветные нити. И я часто любовался той картиной на стене. С ночью, яркой луной и сияющими звёздами. Хотел бы и я рисовать так же. Чтобы сердца тех, кто на это смотрит, радостно отзывались, как и моё тогда. Эта семья приняла меня. И стала родной. На два года.
