Спор

Кэйа чувствует себя не в своей тарелке, когда смотрит на другие, те, что расставлены на столе. Идеально чистом столе, без единой соринки и даже потёртости. Стоит отдать должное людям, вымывающим его каждый день чуть ли не до блеска. На белоснежной посуде находится недавно приготовленный горничными ужин, какой при всей своей разнообразности и на вид очень даже вкусности, не особо интересует Альбериха. Пока Дилюк отходил, чтобы привести себя в порядок и переодеться, Хилли и Моко накрывали стол, а Альберих в это время скромно сидел на диване, теребя одной рукой его угол и рассматривая цветочек у стены. Сейчас же Кэйя сидит по правую сторону от Рагнвиндра и вместо цветочка смотрит на пасту с томатным соусом. С момента, как Дилюк разрешил ему остаться, никто из них не сказал даже слова, сохраняя гробовую тишину, нарушали которую разве что горничные, заканчивающие свою работу, и ливень за окном, стучавший по крыше Винокурни. Кэйа бросает взгляд в окно. В голове всё ещё не укладывается, что Рагнвиндр сам его пригласил. Что в его понимании значит «остаться сегодня»? Он действительно может переночевать здесь, или же просто «остаться», пока не закончится дождь? В таком случае он предпочёл бы, чтобы дождь вообще не заканчивался. Вложив еду в рот, Альберих размышляет, где Дилюк расположил бы его, окажись первый вариант правильным. Думается, на этом самом диванчике, ведь свою комнату он вряд ли увидит. Наверно, Рагнвиндр так и не заходил в неё после того случая… — Господин Дилюк, не будете против десерта? — Аделинда подошла сзади и положила руки на стул Альбериха. Тот слегка дрогнул от неожиданности и повернул голову в её сторону. — Его принёс капитан Кэйа. — Главная горничная мило улыбается, а Альберих мысленно морщится, ибо идея принести торт в данный момент кажется самой никудышной из всех возможных. Так или иначе, Кэйа не рассчитывает на положительный ответ, и ему становится тоскливо за Аделинду, которая всячески пытается сгладить углы — давно забытая книга без конца — словно дать жизнь чему-то давно угасшему. Словно пытаться поджечь пепел. Но он слышит предложение, о каком думал в последнюю очередь. — Не против. Так просто. Даже немного обидно. Однажды Альберих предлагал Дилюку попробовать его еду. Только тогда это был не покупной наспех торт, а собственноручно приготовленная закуска. Тот так и не попробовал, а ведь тогда Кэйа, в связи с не очень-то большим кулинарным опытом, потратил на них полдня, чтобы в итоге получить безразличный отказ. Спустя время, убрав всё лишнее со стола, главная горничная несёт в руках поднос с нарезанным десертом и ставит его перед мужчинами. После она лопаткой выкладывает по кусочку на тарелки и удаляется, чтобы принести чаю. Дилюк берётся за приборы, отделяя и пробуя небольшой ломтик. По выражению лица можно понять, что ему вполне понравилось. — Вкусно? Сам готовил. — По фирменному рецепту Сары? — Рагнвиндр изогнул бровь, на мгновение оторвавшись от дегустации сладости. — Как жаль… Ты меня раскусил! — абсолютно не расстроившись, что ему не подыграли говорит Альберих. Дилюк откладывает десертную ложку, чтобы как приличный человек дождаться чая, и говорит:  — Ты сделал бы его до несъедобности сладким. — Разве?.. — бормочет Кэйа, сначала не понимая, что тот имеет ввиду. Откуда ему знать? В детстве он почти не подходил к кухне, после того случая с гренками-угольками, которые ни один член семейства не смог продержать во рту дольше пары секунд. Да и во взрослом возрасте он не пытался приготовить что-то сложнее яичницы на завтрак. Разве что кроме той глупой идеи с закуской. Осознание приходит спустя полминуты, и Альберих с удивлением вскидывает брови. Он не особо помнит, чем кончился тот вечер, но на утро фруктовых шашлычков у себя Кэйа не обнаружил. Он думал, что выкинул их где-нибудь или просто доел сам… Главная горничная вернулась с чаем, а потому Альберих, вместо попытки подтвердить свою догадку, только поджимает губы, дожидаясь удобного момента. — Благодарю, дальше я сам. Можешь идти отдыхать, — говорит Рагнвиндр, а Аделинда кивает и уходит, оставляя мужчин в одиночестве. Кэйю немного восхищает их безмолвное понимание друг друга: кажется, даже если бы Дилюк ничего не сказал, девушка всё равно поняла бы его. Интересно, поживи он тут чуть дольше, смог бы так же? — Ты тогда всё-таки попробовал мои фруктовые шашлычки? — решается спросить Альберих. Он отпивает глоток чая и смотрит прямо Рагнвиндру в глаза, стараясь сделать самый непринуждённый вид из всех, на деле боясь, что улыбка от возможного предположения украсит его лицо раньше времени. Дилюк принимает вызов и также пристально всматривается в глаза напротив. Отвечать мужчина не спешит, и Кэйя думает, что ответа и вовсе не последует. Но сегодня день немного странный: множество ожиданий Альбериха разбиваются в пух и прах, и это не исключение. — Не люблю переводить продукты, — кратко отвечает Рагнвиндр и ставит чашку на стол, а Кэйа не сдерживается, прыская в кулак. Боги. Он совсем не изменился. — Даже чужие? Ха-ха, добросердечность Мастера Дилюка поражает! — Неужели так сложно признать, что стало интересно, что там приготовил его братец? Вовсе не обязательно было дожидаться момента, когда он, потеряв очередное желание «вообще что-либо», не будет в состоянии разобрать действий Рагнвиндра и уж точно не будет обращать внимание на пропажу закуски, на какую возлагал такие большие надежды! И осознание того, что эти надежды оправдались, помогает говорить так легко и без задней мысли, как никогда. — Люк, я ведь из-за тебя постоянно всё сластил. — Даже упоминание старого прозвища, что раньше заставило бы больно прикусить губы, не мешает продолжать возбуждённо говорить. — Ты же любишь сладкое? Ещё с детства. Лицо, на каком прежде было раздражение от подколки, принимает непонимающее выражение. Алые глаза как-то по-новому смотрят на человека перед собой. Он действительно не задумывался о подобном… варианте. Наблюдая такую знакомую улыбку, у Рагнвиндра возникает желание видеть её куда чаще.

***

После того, как Альбериху любезно предложили смыть с себя сегодняшнюю работу под солнцем, что давало уверенность в его нахождении на Винокурне дольше, чем просто «переждать дождь», он благополучно порефлексировал в ванной, размышляя о бренности бытия и, конечно, о странности его нахождения здесь и сейчас в принципе. Не говоря о том, что он ещё несколько минут мялся у двери, никак не решаясь её открыть, а за его спиной пугающим образом материализовался Рагнвиндр с предложением взять запасную форму Эльзера — все отлично. Тот, благо, не настаивал, приняв отказ, и сразу оставил его в одиночестве сгорать от желания провалиться под землю, ведь как долго Дилюк стоял у него за спиной и наблюдал за отчаянными попытками принять тот факт, что он будет принимать водные процедуры в самой Винокурне спустя столько времени — тайна покрытая мраком. Кэйа выходит из ванной комнаты с каким-то непонятным чувством волнующего предвкушения, думая, что, должно быть, он теперь пахнет как Рагнвиндр. Мужчина осматривается вокруг и не находит никого, кто мог бы хоть как-то дать понять, что ему делать. Но на этот счёт Альберих не сильно волнуется и кидает взгляд на дверь по центру. Кабинет Крепуса. Именно там все началось — первые рассказы о Мондштадте — и именно там все закончилось — день, когда он получил Глаз Бога и незабываемые воспоминания на всю жизнь. Несмотря на свои двоякие ощущения, Кэйе хочется войти. Вдохнуть запах дерева и бумаги, увидеть как на стуле вместо приёмного отца сидит Дилюк, услышать размеренное тиканье настенных часов в форме совы: тех самых, которые так смешили Альбериха в юности. Ощутить на мгновение тот трепет, когда проходишь по дорогому сердцу месту. Рука тянется к ручке, и на какой-то момент становится всё равно на последствия, но в итоге Кэйа лишь отворачивается, встречаясь с силуэтом на лестнице. Это даже забавно — ни один мондштадтовец не подумал бы, что на деле капитан кавалерии, славившийся своей беззастенчивостью и развязностью, будет так бояться встретиться с собственным прошлым… Или возможным будущим? Одной формулировки недостаточно. Альберих улыбается и разводит руки в стороны: — Аделинда, так бесшумно подкрасться, не теряешь хватку. Главная горничная вздыхает, не оценив своеобразной похвалы, и поднимается наверх, становясь рядом с мужчиной. — Господин Дилюк должен был отлучиться по какому-то делу и его не будет до утра. — Провинившимся взглядом смотрит девушка, словно Кэйа ребёнок, а она та, кто не купил долгожданной сладости. — Прости, что все так получается. Мужчине кажется, что его уши подводят его — Аделинда точно не та, кто должен говорить подобное. Альберих успокаивающе кладет руку на плечо главной горничной и смотрит ей в глаза. — Ты за один день сделала больше перемен в нашей «точке невозврата», чем кто-либо другой. — Чистая правда. — Не смей извиняться и корить себя из-за глупых дураков. — Кэйа наклоняется к чужому уху и под конец добавляет: — Ну же, выше нос, а то морщины появятся. Это возымело эффект, и на лице девушки появляется усмешка. — Вот ещё! — Дурачась, она не сильно отпихивает Альбериха и с напускным возмущением заявляет: — Я всегда буду молодой и красивой! — сказав это, главная горничная манит мужчину рукой, а тот, не задумываясь, следует за девушкой. Двое людей прошли совсем немного, как Аделинда, а за ней и Кэйа, остановились у другой двери. Альберих с замиранием сердца смотрит как девушка ищет в стопке ключей нужный, и вскоре, найдя тот самый, просовывает в замочную скважину. Главная горничная открывает дверь и мужчине открывается вид на свою комнату. — Если ты так и продолжишь смотреть на меня вместо того, чтобы войти, я подумаю, что и вправду у меня появились морщины, — слегка торопит Аделинда, но всё же терпеливо продолжает ждать, пока Альберих переваривает увиденное. Мужчина всё-таки отмер и сделал несколько шагов навстречу девушке, стараясь не смотреть внутрь — это место уже давно не принадлежит ему — но всё тщетно, и взгляд жадно запоминает каждую мелочь. — Слушай, если у тебя будут из-за этого проблемы, я могу и на диване поспать… — Это решение Господина Дилюка. Насколько сильно я бы хотела — это не в моих полномочиях, — начинает Аделинда, и по её тону можно понять, что это действительно так, нежели из-за жалости и чересчур сильной альтруистичности, как изначально думал Альберих. — Кейа, поверь, в этом доме тебя никто не забыл. — Аделинда ещё что-то говорила, но Альберих совсем не слушал, всерьёз задумавшись над словами девушки. — Если что, кабинет Господина Дилюка открыт, — это последнее, что сказала главная горничная перед тем, как оставить мужчину в одиночестве. Альберих стоит посередине комнаты и оторопело осматривает помещение, все никак не решаясь на какие-нибудь действия. Кровать, шкаф, тумбочка, в какой он когда-то прятал разные вещицы во втором дне. Кстати о нём. Кэйа подходит к этой самой тумбочке у кровати, и взгляд цепляется за чистую поверхность. Не пыльная… Это значит, что тут регулярно убирают? В представлении мужчины эту комнату запечатали на веки вечные, а от когда-то жилого помещения остались только воспоминания, да мебель, какую и то, возможно, выкинули. Но это не так. Приятно. Кэйа открывает полку и просовывает руку к боку, ища едва заметную нитку. Рука дёргает за неё и доска легко поднимается даже спустя несколько лет бездействия, а взгляду открывается вид на два парных кольца. Это должен был быть подарок на день рождения Дилюка, но в тот день ему так и не удалось вручить его. Мужчина крутит в руках запылившиеся предметы, и вскоре глазу становится виден блеск небольшого белого камня и гравировка их имен на задней стороне. Кэйа улыбается. О чем он только думал, когда выбирал такие неловкие подарки? Если бы тогда Рагнвиндр увидел их, то — Альберих уверен — тут же залился краской. Помнится, он хотел вложить очень большой смысл в них и со всей серьёзностью подошёл к выбору камня. Кажется, он даже к Лизе заходил для трактовки символики. Что там этот камень значил?.. Кэйа, так и не вспомнив, чем он тогда руководствовался, откладывает кольца в карман и ставит второе дно на место. Мужчина снова впивается взглядом в окружающее его пространство: всё такое пустое, но такое родное. Каждая вещь отзывается внутри приятными событиями тех лет. Даже с простым окном связано многое: один раз Дилюк, с намерением удивить и продемонстрировать умения, забрался в него с улицы. Это было очень странно, но действительно «умело». Боги! Рагнвиндр специально распорядился уложить его здесь?! Он же попросту не заснёт, а вариация того, что он просто сляжет где-нибудь на полу от переизбытка эмоций пугающе маячит в сознании. Альберих решает сделать хоть что-то полезное, а именно лечь в кровать. Не снимая одежды мужчина накрывается одеялом и застывает. Из-за двери слышны тихие голоса горничных, и постепенно во всём поместье настала темнота. Кэйа всё-таки меняет положение и утыкается головой в одеяло, сворачиваясь в калачик и стараясь не думать. Что-то подсказывает ему, что эта ночь будет очень длинной.

***

Альберих аккуратно выходит из своей комнаты. На часах полпятого утра и все горничные должны ещё спать, а потому мужчина старается передвигаться максимально бесшумно. Всю ночь, как он и предполагал, сна не было ни в одном глазу. Может, это из-за недостатка отдыха, или он просто пытается найти отговорки и не признать очевидное, но Кэйа идёт в кабинет отца, теперь Дилюка, с одной точной целью. Аделинда говорила, что его не будет до утра?.. Кэйа осторожно кладёт руку на ручку. Сердце бешено стучит. Дверь приоткрывается и мужчину встречает только поднявшееся солнце, чьи лучи слегка мешают обзору. Альберих делает несколько шагов, почти бесшумно хмыкает, и закрывает дверь, оказавшись внутри. Спокойным шагом мужчина подходит к книжному шкафу, рассматривает многочисленные экземпляры знаний, и даже проводит рукой по некоторым. Часы с совой продолжают монотонно стучать и почему-то слегка действовать на нервы. Мужчина стоит спиной и глазами замечает на главном столе рамку, но не подходит, чтобы посмотреть. — С каких пор тебе стали так интересны книги? Кэйа оборачивается, встречаясь с говорившим, что сидит на диване, подперев голову рукой, и делает невинное выражение лица: — Ох, Дилюк, я тебя разбудил. Приношу свои глубочайшие извинения. — Не делай вид, будто не знал, что я не сплю. — Дилюк смотрит так внимательно, ни на секунду не отрывая взгляд, что Альбериху становится не по себе. Вот так, посреди комнаты, словно под строгим взглядом родителя, когда знаешь, что провинился. — Человек, с которым я прожил большую часть своей жизни не настолько наивен. И Рагнвиндр безусловно прав. Как только Кэйа открыл дверь, он увидел казалось бы спящего Дилюка. Разумеется, он сразу понял, что тот притворяется — повадки названного брата и его чуткий сон он помнит как никогда хорошо. Более реальным было бы то, что Дилюк услышал его ещё на коридоре. Идти сюда утром, зная, что Рагнвиндр должен вернуться к этому времени — поистине глупо, но лишь в случае того, если человек не преследует именно этой цели. Альберих пошёл не потому что хотел посмотреть как изменился кабинет отца — им движет иное желание. — Что ж, Мастер Дилюк как всегда проницателен. — Кэйа размеренным шагом подходит к столу и берёт в руки рамку. В ней их детская фотография с довольно крупной трещиной. — Не знал, что ты хранишь такое прямо тут. Я, например, храню всё в альбоме. Ты, вероятно, не так давно наблюдал как, ведь так? — Он заметил красную прядку у окна ещё тогда, когда провёл незапланированную уборку. Сначала он не придал этому значения, но сегодня у него была целая ночь всё хорошо обдумать и прийти к выводу, что обладателя других таких красных волос не сыщешь во всём Мондштадте. Рагнвиндр слегка меняется в лице, а Альберих ставит фотографию на место. — Что ты хочешь от меня услышать? Кэйа и сам точного ответа не знает. — Слушай, я могу присесть? — Переводит тему мужчина, показывая рукой на отцовское кресло. — Всегда мечтал это сделать, но мне не разрешал Крепус. Говорил что-то о доблести и мужестве перед тем как сесть сюда. Как по мне, он просто проверял насколько сильно моё любопытство. — Ты серьёзно? — Дилюк приподнимает бровь, всем видом показывая своё отношение к заданному вопросу, но, когда он наблюдает лицо полное какого-то непонятного воодушевления, то просто махает головой. Альберих присаживается на кожаную поверхность, откидывается на спинку, проводит пальцами по ручкам, услышав характерный для материала звук, и прикрывает глаз. Проходит минута. Он чувствует этот пристальный, словно прожигающий насквозь взгляд, и отчего-то встречаться с его обладателем пока совсем не хочется. Но Кэйа всё же встречается, последний раз насладившись тишиной момента, и смотрит на Рагнвиндра. — Теперь у меня на одну мечту меньше, — говорит мужчина, а Дилюк некоторое время не отвечает, и любой другой сказал бы, что на его лице нет ни капли неуверенности, но Кэйа знает — тот сомневается. — …И какие у тебя ещё мечты? — Оба знают к чему может привести этот вопрос. И оба не против. Альберих встаёт с кресла и медленно, каждый шаг делая остановку, приближается к Рагнвиндру. — Дай подумать… Может, я хотел бы, чтобы ты наливал мне то, что я заказываю, вместо излюбленного тобой виноградного сока. — Мужчина не перестает сокращать расстояние между ними, а Дилюк внимательно слушать. — Или видеть менее безразличный взгляд… Спрашивать не о погоде? — Кэйа на мгновение замолкает, сглатывая слюну и, видимо, морально готовясь к чему-то большему. — Как раньше обнять тебя. Совсем близко, даже расстояния руки нет. Альберих садится возле Рагнвиндра и его голос первый раз за эту речь даёт слабину, слабо дрогнув. — Люк, я скучаю. Вот оно. То самое чувство, когда от одного момента зависит целая жизнь. Конечно, любые обиды забудутся, раны — зарастут, а жизнь будет продолжаться и дни идти своим чередом. Но ощущение чего-то недостающего — фрагмент пазла — будет больно ныть ниже ключицы, каждый раз только вспомнив об этом. И винить ты будешь себя. Не так сказал, не то сделал, пытался слишком плохо, хотел недостаточно. И вечное «если бы…», казалось, будет преследовать тебя до самого конца. Кэйа рад, что он сказал это. Очевидную вещь, но, по крайней мере, поводов для сожаления у него стало чуть меньше. Дилюк до боли в костяшках сжимает руки. Ему очень хочется ответить «я тоже». Но разве это не значит, что все года их обиды были не более, чем детским лепетом? Он никогда не забудет то чувство предательства, разжигающее неимоверную злость на грани истерики. Но и также никогда не забудет тон, каким были сказаны слова в тот роковой вечер. А глаз… Тот потухший взгляд, будто собственная речь самому приносила ужасные муки. Но разве не поздно что-то менять? Слушать, прощать… Он имеет на это право после всего? Альберих слышно выдыхает — он неосознанно задержал дыхание, дожидаясь реакции человека напротив. Но её так и не последовало. Интересно, о чём Рагнвиндр думает? У Кэйи нет сил ни на вопросы, ни на лишние слова, но есть что-то, что он непременно хочет закончить в сегодняшнем дне. Альберих улыбается. Почему-то хочется смеяться. — Знаешь… я никогда не желал тебе зла. — Кэйа смотрит Дилюку в глаза и подносит подрагивающую руку к своему лицу — совершенно спонтанное решение, какое сейчас кажется самым правильным. Палец поддевает конец повязки, приподнимает, и вскоре она оказывается у него в руках, а Рагнвиндру открывается вид на то, что так долго было сокрыто от посторонних. Глаза предательски жжёт. Альберих так давно не чувствовал себя настолько уязвимым, полностью открытым. Ему кажется, что если бы весь Мондштадт собрался в этой комнате и смотрел, что у него под повязкой, — это было бы не так волнительно как сейчас. Один на один. Хочется отвернуться, отвести взгляд, но Кэйа продолжает упрямо смотреть. Целый день Альберих ломал голову, что лучше сказать, но в итоге вместо тысячи слов он выбрал другое — жест, который показывает полное доверие. И он не смеет отвернуться. Дилюк смотрит ему прямо в глаза, стараясь никак не измениться в лице — знает, что сейчас любой признак удивления сильно отразится на Кэйе. Для Альбериха эти несколько секунд бездействия кажутся удавкой на шее, что мучительно медленно отсчитывает твои последние минуты. Кэйа не выдерживает и влага скатывается по его щеке, путаясь где-то в волосах. Одна единственная. Небольшое проявление слабости, но с Дилюком же можно? Внезапно в голове появляется картинка похожей сцены. В детстве Альберих редко плакал, будто все слёзы из этого детского тела были уже выжаты. Маленький Дилюк завидовал этой способности Кэйи — не плакать в самых, казалось бы, тяжёлых для ребёнка ситуациях. Но его мнение поменялось, когда он стал свидетелем ночного кошмара Альбериха. Тогда мальчик услышал странные звуки из комнаты названого брата и, долго прислушиваясь, Рагнвиндр всё же решил проверить источник шума. Оказавшись в комнате названного брата, он увидел тяжело дышащего Кэйю. Мальчик едва заметно дрожал и рвано хватал воздух ртом. Именно тогда Альберих первый раз заплакал при Дилюке. Начиналось всё также — с небольшой слезинки, а после заверения, что всё хорошо. Дилюк тогда, не поверив ни единому слову, просто обнял Кэйю, шепча, что это просто сон и ему нечего бояться. И слёзы сами полились. Мальчик так и продолжал сидеть в объятиях Дилюка, а тот его успокаивать. Только под утро они оба заснули. Кэйа безмерно благодарен Рагнвиндру за все те случаи нежности и заботы, успокаивающую улыбку, от которой всегда становилось спокойнее… За всё. И как жаль, что это осталось в прошлом, а подобную ласку от обладателя огненных волос он больше не почувствует. Альберих закрыл глаза. Страшно. Действительно страшно. Страшно открыть глаза и увидеть отвращение на близком лице. Неприязнь и недоверие. Не хочется думать, что всё может закончиться прямо сейчас. Но в голове лишь образы Рагнвиндра, выставляющего его за дверь снова, только уже навсегда. Казалось, он мог бы сидеть так вечность, пока не ощутил чужое тепло. — Кэйа… — Дилюк обнял его. Как тогда, нежно перебирая волосы рукой и шепча глупости в ухо. На протяжении всего пребывания Альбериха на Винокурне он никогда не показывал, что у него под повязкой. Сколько бы Рагнвиндр не просил — никогда. Даже будучи пьяным, Кэйа отвечал на настойчивые расспросы улыбкой и словами, что у каждого должны быть свои секреты, а это лишь глупости, не требующие его внимания. И сейчас, этот жест… нет чувства отвращения, ни малейшего. Рагнвиндр прижался ещё сильнее. Он абсолютно не знает о его прошлом, но точно знает одно — он готов выслушать. Слушать его объяснения сколько угодно. Благо, время теперь на их стороне. — Мы такие идиоты. — Дилюк смеётся Альбериху в шею. Искренне смеётся. А Кэйа с недоверием открывает глаза и видит чужую улыбку. Мечтам свойственно сбываться? Да? Лицо Альбериха приобретает странное выражение, он старается не дышать. Будто если сделать хотя бы вдох — всё пропадёт, растворится в фантазиях, а теплота чужого тела безвозвратно покинет его. Кэйа бы всё отдал, чтобы время растянулось и он мог наблюдать этот момент дольше, хотя бы чуть-чуть. И Дилюк точно понимает его, ничего не делает и просто смотрит. Внимательно рассматривает черты знакомого лица, словно в первый раз. Это смущает. Но ещё больше смущает то, что Рагнвиндр делает дальше. Дилюк наклоняется совсем близко, и лёгким, едва ощутимым движением, дотрагивается губами к веку, собирая влагу. Медленно спускается вниз, по щеке, стараясь не прерывать зрительного контакта — для Кэйи это важно — а сердце у Альбериха стучит так сильно, что, кажется, Рагнвиндр услышит даже отпрянув. — Расслабься. — Дилюк прервался, отодвигаясь. — Слушать о твоём прошлом со всем пристрастием я буду потом. Мы потеряли столько времени, потому давай не думать хотя бы сейчас. — Рука проводит по щеке, убирает прядь волос за ухо и осторожно двигается вниз, к шее, чувствуя бешеную пульсацию под пальцами, настолько легко и нежно, что, казалось, Рагнвиндр знает обо всём, что у него на душе. Эти действия оказались куда волнующее и интимнее, чем Кэйа когда-либо представлял. Лицо Альбериха стремительно краснеет. Всё происходящее кажется глупым сном, причём очень правдоподобным. А Рагнвиндр сосредоточено смотрит, вероятно, ожидая разрешения продолжать. Это он так жалеет его моральное состояние? Как-то поздновато. Кэйа выдыхает. За сегодняшний день слишком много потрясений. Но Дилюк смотрит так любяще, что сердце невольно наполняется теплотой, а в голове не возникает ни одной мысли всё прекратить. — Мы и правда очень долго тянули. — Альберих наклоняется вперёд и нерешительно соприкасается с чужими губами, сразу чувствуя ответ. Сюрреалистический сон, да и только. Рука Рагнвиндра дотрагивается до его лица, и Кэйа, не прерывая поцелуй, просовывает пальцы под низ надоедливой перчатки, проводя по всем линиям немного сухой кожи, и поднимается дальше, насколько это позволяет ещё державшаяся ткань, словно сравнивает длину пальцев. Перчатка от этих действий падает куда-то вниз, и Дилюк зарывается уже освободившейся рукой в синие волосы. Сначала нежный и неуверенный поцелуй перерастает в более жадный — небольшую схватку за первенство. В голове Рагнвиндра возникает мысль, что это надо было сделать уже давно. Будто только сейчас его мысли собрались в нужное русло и поняли чего хотели. Он же о чём-то подобном думал в юношестве?.. Альберих отстраняется первым, слегка прикусывая губу оппонента и улыбаясь. Сейчас он по-настоящему счастлив. Дилюк опускается к шее, покрывая её горячими поцелуями, в то время как рука забирается под давно смявшуюся рубашку и поглаживает контуры подтянутого тела. Его движения уверенны, и, может, в другой раз Кэйа проявил бы больше инициативы, но сейчас он просто наслаждается действиями Рагнвиндра, полностью доверяя себя любимому человеку. — Я и не думал, что ты насколько бесстыден, — лукаво говорит Альберих и ухмыляется. Дилюк сейчас так сосредоточен, так и хочется по-доброму подстрекнуть. Рагнвиндр отрывается от его ключиц и смотрит на ироничное выражение лица. В голове созревает план. Не долго думая, Дилюк берёт Кэйю под ноги и меняет положение так, что сидящим на диване оказывается он, а Кэйа — у него на ногах. — Кто теперь из нас более бесстыден? — Рагнвиндр победно улыбается, с интересом разглядывая развернувшуюся картину. — Оу, играете не по правилам, Мастер Дилюк, — томно шепчет Альберих, склоняясь к самым губам, но не предпринимая попыток двинуться навстречу. Вместо этого он чуть ёрзает на чужих ногах и выгибается в спине, с удовольствием наблюдая за сменой эмоций на лице Рагнвиндра. — Вам всего лишь нужно признать своё поражение, Мастер Дилюк, и я немедля прекращу. — Кэйа едва ли сдерживает смех, когда видит, как цвет лица напротив начинает сливаться с оттенком волос. Ему удалось смутить Дилюка! Хоть что-то за это утро сделал он! Альберих всё же решает пощадить Рагнвиндра и перестаёт дразняще ерзать, легонько чмокнув того в губы. Дилюк же не сильно давит на его поясницу, притягивая ближе, и Кэйа ловит себя на мысли, что всё это время он был без повязки. Благодарность приятной теплотой разливается в самом сердце. Возникает мысль, что сейчас он готов сделать всё, что бы ни сказал Рагнвиндр. — Ох! Прошу прощения! — Слышится виноватый женский голос и звук разбившейся посуды, а Кэйа как ошпаренный слезает с ног Дилюка. Аделинда быстро собирает осколки с пола, не поднимая взгляда, пока мужчины нервно поправляют одежду, и Альберих наспех надевает повязку. — Продолжайте! Я скажу другим горничным, чтобы не заходили. — Аделинда отвернулась и вышла за дверь, не дав мужчинам даже объясниться. Взъерошенные и тяжёло дышащие Кэйа и Дилюк ощущают себя нашкодившими детьми, родители которых раньше вернулись с работы и застали их за совершением чего-то ужасного, несмотря на то, что оба мужчины уже давно вправе делать, что им заблагорассудится. И только сейчас Альберих в полной мере осознал, чем они занимались. Слишком неловко повернуть голову и встретиться с рубиновыми глазами. В голове не укладывается, как простой поход помочь с посадкой виноградников обернулся в это, и… Ему стоило бы радоваться? Но чувство подвоха засело глубоко внутри, не позволяя смотреть куда-либо кроме окна и нелепо улыбаться. Дилюк начал сам. И говорил, что готов его слушать. Если сложить два плюс два, то ответ кажется очевидным. Но это умозаключение не успокаивает Кэйю. Ведь всё не может быть так просто? Рангвиндр, будто зная о всех беспокойствах мужчины, протягивает руку и сплетает их пальцы вместе. Это заставляет Альбериха взглянуть на него. Они молчат и смотрят друг на друга. И держатся за руки. Все волнения резко отходят на задний план, а на душе становится спокойно. У них ещё будет время до конца разобраться в себе.