Лабиринт безумия

      Этого не может быть. Не может…       Я, застыв, смотрю на парня передо мной. Не могу собрать мысли в кучу. Начать соображать. Сердце колотится с бешенной скоростью в синхрон пульсирующей мысли: «Этого не может быть!»       Его лицо не меняется, но глаза выдают эмоции — как и раньше.       — Привет… Ньют, — наконец нарушает тишину.       Услышав его голос, я выдыхаю.       Я и не заметил, как все это время не дышал…       Это правда он? Гордон? Но он же… умер…       Он странно смотрит на меня, и делает шаг навстречу. Я невольно отступаю. Упираюсь спиной на стену. Все еще не могу отдышаться. Сердце колотится. Воздуха катастрофически не хватает. Мир сужается, уплотняется и давит на тело и легкие.       — Ньют…?       Он пытается подойти… — нет! — я выставляю руку вперед.       Опираюсь руками на колени, зажмуриваюсь и пытаюсь взять под контроль дыхание.       Как он может быть жив?!       Я не должен о нем думать! Сначала я должен взять себя в руки. Потом разберусь, что… это стоит передо мной — Гордон или снова галлюцинация. Галлюцинация?       Не сдерживаюсь и открываю глаза, смотрю на него. Неужели галлюцинация?       Он молча рассматривает меня, явно не понимая, все-таки подойти ко мне или стоять в стороне. Неужели за все это время он так и не научился банальным социальным законам?       В груди все еще клокочат противоречивые эмоции, но мне удается взять под контроль дыхание. Мир перестает кружиться, и я отлепляюсь от стены.       — Гордон? — наконец удается мне выдавить еле слышно и хрипло.       Парень кивает и решается подойти.       — По моим расчетами, ты должен был рад меня видеть.       По его лицу и глазам проскальзывает еле заметная усмешка. Но она действует как спусковой крючок. Из всех бурлящих во мне эмоций выделяется и растет только гнев, и, поддавшись ему, я действую совершенно необдуманно, импульсивно — бью его по лицу.       Гордон не уворачивается, но остается на ногах. Он выпрямляется, удивленно смаргивая, притрагивается к щеке.       — Ты с ума сошел?       — Вообще-то, да! — все еще на эмоциях выпаливаю я. Парень вопросительно поднимает брови, его спокойствие, как ни странно, действует на меня успокаивающе. Прямо как раньше….       Тише добавляю:       — Я должен как-то убедиться, что ты настоящий.       Гордон усмехается, все еще ощупывая место удара:       — Вроде как, есть варианты поприятнее. Но ладно, если ты так быстрее смиришься с моим воскрешением, тогда пусть так. У нас нет времени на милое воссоединение. Я должен помочь тебе бежать. Одевайся.       Только сейчас я замечаю, что стою в больничном халате. Наверное, меня после «гроба» еще возили на какие-то процедуры, а потом еще и одели… Но пока меня это нисколько не заботит. Я пытаюсь разобраться в сути речи Гордона.       –Я должен помочь тебе бежать.       Бежать? Он хочет помочь мне бежать?       Сердце все еще колотится, но я уже взял себя в руки целиком. Хотя ощущение, что парень мне кажется — что он галлюцинация — не уходит.       — Но мне не нужно бежать.       Он удивленно поднимает брови.       — Я сюда пришел добровольно… лечиться, — объясняю я. — Я не шутил, когда сказал, что спятил.       — И думаешь, что именно ПОРОК сможет тебе помочь, — то ли спрашивает, то ли констатирует факт Гордон. Скорее второе, поэтому в ответ я пожимаю плечами.       Так странно обсуждать побег именно сейчас! Я думал он умер, а вот он — стоит передо мной целый, спокойный и как будто даже адекватный. Пока парень размышляет о чем-то, мне удается его лучше разглядеть. Он одновременно поменялся и как будто совершенно не изменился. Все те же черные волосы и карие глаза. Равнодушие и аура спокойствия. Прямая спина и идеальная чистота во всем его виде. Но в то же время он стал выше. Менее отстраненным. А лицо как будто стало… эмоциональнее?       — Видимо, я поспешил. Надо было овладеть всеми переменными, а потом уже делать выводы и действовать, — спокойно, но с непонятной мне виной, произносит он и заглядывает мне в глаза. — В следующий раз буду предусмотрительнее.       Я и не пытаюсь понять суть его слов. Вся эта словесная конструкция и взгляд вдруг снова пронзают мой мозг мыслью: «Мой друг не мертв». Вот он — прямо передо мной. Живой. И совершенно не похож на галлюцинацию.       — Ты дурак, Гордон, — бормочу я и, поддавшись порыву, прижимаю его к себе.       Я помню, что он не любит прикосновения, но сейчас мне совсем на это плевать — мне это нужно. Гордон застывает. Но он быстро расслабляется и обнимает меня в ответ.       Я зажмуриваюсь. Глаза жгут слезы.       — Гляди, новенький, — Минхо толкает меня локтем.       Поднимаю глаза и вижу в проходе худого, бледного паренька лет десяти. На контрасте с белой кожей волосы и глаза кажутся чернющими. Его лицо, вроде, знакомо, но я не знаю, где мог его видеть. В руках он несет сложенную в стопку постель, на верхушке которой устроилась толстенная книга.       Парень спокойно оглядывает комнату, скользит по мне вместе со всеми пацанами равнодушным взглядом, каким-то образом вычисляет свободную койку и направляется в ее сторону.       Вот только… он выбрал именно соседнюю с Минхо кровать, заваленную его шмотками и вещами. Воспитатели нас ругают и наказывают, если у нас грязно, но Минхо то ли в знак протеста, то ли из пофигизма продолжает свинячить вокруг себя. Конечно, он убирается после замечаний, но вещи не долго задерживаются на своих местах.       — Занято, — лениво кидает Минхо, когда видит, что новичок идет в нашу сторону.       Тот игнорирует его, подходит и кладет на край кровати стопку. Поднимает равнодушный взгляд на Минхо и спокойно произносит:       — Освободи, пожалуйста, пространство.       Черт…       Минхо от «наглости» паренька на секунду задыхается. В следующую — начинает заводиться. Но пока только начинает.       Лично я не знаю, как реагировать. В принципе, парень не делает ничего запретного — занимает свободную кровать. Но с другой стороны в комнате еще девять свободных мест, почему салага не может выбрать другое? Обязательно нарываться на драку?       — Ты глухой? — Минхо встает. — Я сказал, занято.       Все уже давно смотрят на нас. Алби отвлекается от учебника и хмурится. Мы переглядываемся. В его глазах те же мысли, что и в моей голове: «снова Минхо устраивает».       Новенький пожимает плечами, все также не меняясь в лице, что уже и меня раздражает. Почему он не может нормально говорить? Зачем это равнодушие? Он играет?       — Это место не занято, — уверенно заявляет парень и методично разъясняет: — В комнате тридцать кроватей. Заселено двадцать человек, а, значит, еще десять кроватей должны быть свободны. По расположению вещей, я вижу девятнадцать кроватей, занятых прилежными людьми, а также две занятые тобой. Ты явно сидел на своей, так как хочешь спать ближе к другу — что естественно — значит, эта свободна. Убери, пожалуйста, свои вещи.       Ого… И это все он понял за минуту?       Минхо, как и все находящиеся в комнате, слушает эту речь, раскрыв рот, но его удивление уходит так же быстро, как появилось, сменяясь раздражением.       — Тоже мне — умник: кровати посчитал. Раз не слепой и не тупой, видишь, что, кроме этой, еще есть, — разводит руками, — выбирай какая душе угодна. Эта занята, — движения резкие, спина напряжена.       Он готов кинуться с кулаками, если ответ не понравится. Я невольно тоже напрягаюсь и встаю. Неужели придется разнимать драку?       Краем глаза замечаю, как к нам приближается Алби, скрестив на груди руки. Нахмурен и тоже готов, если потребуется, оттаскивать друга от странного новичка.       Лицо умника за раздраженную речь Минхо нисколько не меняется. Он с секунду молчит, чем только еще больше напрягает, так как теперь я вижу: он не играет — ему реально плевать на риск получить по морде. При этом такое ощущение, что ему плевать и на какой кровати спать. Но зачем тогда настаивать на своем?!       Наконец он произносит:       — «Моей душе угодна» именно эта кровать.       Его холодная решимость удивляет и озадачивает. Он хочет драки? Я уверен, что хочет! Но почему?       Прийти к какому-либо логичному выводу мне не дает Минхо, — он кидается на парня.       Умник ловко уклоняется, и удар пролетает мимо.       Надо разнимать их, пока еще целые!       Алби устремляется к Минхо, а я, так как упрямый салага ко мне ближе, пытаюсь схватить его. Я не успеваю его обхватить – он выворачивается и толкает меня ладонями в грудь. От неожиданности я теряю равновесие и падаю.       От удара в голову перед глазами темнеет. Ощущение странное — как будто мозг, как попрыгунчик, прижавшись к одной стенке черепной коробки, отскакивает и врезается в другую.       На глаза наворачиваются слезы, но я их не открываю. Лежу на полу и жду, когда станет легче.       Наверное, это был стол. «Удачно» я упал.       Болезненное ощущение внутри головы постепенно отходит. Остается только боль на месте удара.        — Ньют, ты чего? — голос Алби.       Открываю глаза и смотрю на его то ли удивленное, то ли обеспокоенное лицо. Замечаю, что, кроме него, вокруг собрались все парни. Минхо тоже стоит за спиной Алби и смотрит на меня круглыми глазами. Почему-то мне становится смешно от его взгляда.       — Отдыхаю, — выпаливаю и сажусь. Невольно притрагиваюсь к пульсирующему от боли месту.       Ай! Быстро одергиваю руку и замечаю на ней кровь.       Медсестра улыбается мне, и в груди становится тепло от несвойственной воспитателям теплой искорки в ее глазах.       — Вот и все, — она отступает и осматривает работу своих рук, а точнее повязку на полголовы. — Организм молодой и здоровый — справится с ранкой сам. Главное, лишний раз ее не тревожь.       Она снова улыбается, я киваю. Я не уверен, что мне вообще нужны были все эти повязка, швы и мази. Тем более стимулянты-заживители. Хорошо, что медсестра не захотела их применять, так как пришлось бы здесь остаться надолго. Хоть ее общество приятно, мне ужасно не нравится находиться в этой комнате. Она напоминает день, когда мне делали операцию на голове. От одной мысли о ней, по телу проходит дрожь, а желудок скручивает.       — Ну все, завтра повязку поменяем, а сейчас можешь возвращаться. Обратную дорогу найдешь?       Киваю и встаю. Перед тем как выйти, все же оборачиваюсь и говорю:       — Спасибо.       Она улыбается и наклоняет голову. Я снова не могу оторвать взгляда от ее добрых, светящихся глаз. Наконец оборачиваюсь и выхожу.       Меня сразу встречает грозный и пронзительный взгляд главного воспитателя — мисс Эмберли. Ее неброские, острые черты лица и всегда серая одежда только подчеркивают ее холодную авторитетность и строгость. Она скрещивает руки на груди и осматривает меня с ног до головы.       — Ньютон, лезть в драки не соответствует вашему психотипу, и тем более Гордона. Рассказывайте, что снова совершил Минхо.       Значит, вот как зовут новичка. Я не выдерживаю ее взгляда и смотрю в угол. Знаю, что бессмысленны все попытки отгородить друга. Воспитатели уже все знают по камерам и снова засадят Минхо в одиночку, а он после нее только сильнее с ума сходит. Но я все равно пытаюсь:       — Это не Минхо, это я виноват.       Мисс Эмберли тяжело вздыхает и качает головой.       — Ньютон, вы неисправимы. Вас бы тоже по-хорошему стоило на несколько дней отделить от группы, но, думаю, вы и так достаточно пострадали. Но лгать нет смысла, мы знаем, кто зачинщик драки, и Минхо уже переведен в отдельную комнату.       Черт.       Когда я захожу, взгляды каждого приковываются ко мне. Я не первый, кто пришел из медпункта с повязкой, но это впервые, когда причиной стала драка. У нас, на удивление, мало конфликтов, переходящих на физический уровень, наверное, потому что нам хватает борьбы в спортзале. Да и из вспыльчивых у нас не так много — Саймон и Минхо, а неадекватный у нас только мой друг… ну и, наверное, новичок тоже. Поэтому драк у нас немного — до этого никто не вставал у моего друга-идиота на пути.       Смотрю на кровать, ставшую причиной ссоры. Гордон все-таки занял место рядом с Минхо — ходит по раскаленным углям…       — Вроде, похож на живого, — Алби хлопает меня по спине.       — Немного больше бинта — и вылитая мумия, — бормочу я и подхожу к своему месту, усаживаюсь. Не могу удержаться, чтобы снова не глянуть на новичка. С моего прихода он не поднимал глаз с книги. Замечаю, что читает он быстро.       Его равнодушие неприятно колет. Все-таки это он виноват, извинился бы что-ли, хотя бы из приличия. Но он продолжает меня игнорировать.       — Значит, Минхо заперли.       Алби хмыкает и тоже отводит взгляд от Гордона. Замечаю в его глазах холодную неприязнь.       — И поделом ему.       Я забираюсь пальцем под бинт и чешу лоб.       — Наверное… — дальше говорю еле слышно, — но навестить его надо будет.       Алби качает головой, вздыхает и тянет:       — Может, не сегодня…?       — Ты помнишь, какой он, когда слишком долго один? Сам потом будешь с ним разбираться.       Алби морщится:       — Хорошо, пойдем…       Первый раз мы пробрались в одиночку Минхо, когда его заперли раз пятый. После четвертого друг привел нас к этой комнате и приказал запомнить, чтобы он больше не оставался один в этом «аду». И мы согласились, ведь нам же лучше, если Минхо будет адекватнее, когда выйдет из одиночки.       Раздается тихий щелчок, и Алби открывает дверь.       Он умеет вскрывать некоторые замки и научил нас. Для этого требуется всего лишь пластиковая карточка — мы используем бейдж Минхо. Просовываешь в щель между дверью и косяком, подцепляешь язычок и — оп — проход открыт.       Откуда Алби знает этот прием, он так и не раскрыл. Нам удалось из него выдавить, что его научили этому, а вот кто — не ясно. Он мрачнеет каждый раз, когда упоминается его прошлое, и совершенно не хочет про него говорить. Мы пока и не настаиваем — у всех нас есть что-то темное позади, о чем не хочется вспоминать, а тем более обсуждать.       Я захожу в комнатушку Минхо и удивленно замираю. Здесь никого нет.       Неужели его заперли в другой? Блин, не можем же мы…       Что-то тяжелое наваливается на меня сбоку. Возле уха раздается тихое «Бу». Я подпрыгиваю на месте. Сердце падает куда-то в желудок и ускоряет ход. Невольно вскрикиваю и толкаю, естественно, моего придурка-друга. Он смеется.       — Дурак, — шепчу я.       Минхо фыркает, встречается с серьезным взглядом Алби, закатывает глаза и бормочет:       — Никакого чувства юмора, — и залазит на кровать с ногами. — Я тут со скуки подыхаю!       — Поэтому мы пришли, — я сажусь рядом с ним, замечаю, как он начинает рассматривать мою повязку.       — Тебе голову на бинт заменили? — Он тянется рукой к моей голове и срывает выбившуюся из бинта нитку.       — И иголки вместо мозгов положили, — шучу я.       Минхо только морщится и хмурит брови:       — Я тут, пока томился, думал, как можно проучить этого салагу-придурка.       —Он Гордон, — автоматически поправляю.       — Да плевать. Нельзя это просто так оставлять.       В комнате на секунду повисает тишина. Алби смотрит на Минхо, скрестив руки на груди и, видимо, возражать не собирается, а я… Я не знаю, с чего это вдруг мы должны как-то мстить Гордону. Я несколько раз прокручивал в голове стычку с умником, сначала раздражало, но потом понял, что тот ни в чем не виноват. Он имел право выбрать любую кровать. Конечно, он мог послушать Минхо и не занимать место рядом с ним, тогда бы конфликта не было, но также он не должен был уступать. Поэтому во всем виноват только Минхо.       — Это без меня, — наконец отвечаю я.       Алби и Минхо впирают в меня удивленные взгляды. Предвещая их вопросы, я объясняю:       — Мы виноваты во всем, что произошло, а не Гордон.       — Он занял мою кровать и…       Я перебиваю Минхо:       — Это не твоя кровать, а в драку ты полез, он только защищался, — Минхо обиженно надувается, начинает зло сопеть, я продолжаю: — А меня он просто толкнул, и это была случайность, что я треснулся о стол. Поэтому я против мести.       — А кто тебя спрашивал? — взгляд друга зло сверкает во мраке.       — Я тоже не спрашиваю. Если ты захочешь мстить, то без меня.

***

      — Ньют?        Поднимаю глаза на Минхо. Он впервые говорит после смерти Томаса. Его бледное лицо и синяки под глазами выдают его переживание, но сейчас, кроме плохо скрытого горя, я вижу еще непонимание и интерес.       — Что?       Кажется, что он не может подобрать слова. Это на него не похоже. Что такого он хочет сказать?       Его молчание привлекает внимание Босса — тот отвлекается от карт и с любопытством смотрит на нас. Наконец, друг решается и говорит:       — Я слышал, что ты сказал Томасу.       Я отвожу глаза и смотрю на тарелку с яичницей, к которой так и не притронулся. Картина окровавленного тела Томми снова болью вцепляется в грудь и сжимает. К горлу подступает комок. Несмотря на то, что Гордону удалось отвлечь меня во сне… в том мире, тут я проснулся с пустотой в груди, и она не отпускает — всасывает, давит, угнетает и ноет. Здесь я больше не могу говорить себе, что Томми жив, потому что это не так — он умер на моих руках, я это видел, и это было реально.       — Ньют, ты как?       Вспоминаю, что Минхо начал разговор. Смотрю на него. Я не понимаю, чего такого я мог сказать, что удивило и заинтересовало его. Да и не плевать?       — Ты, о чем?       — Ты извинялся и говорил, что Томас не виноват. Я не понимаю… Если кто и виноват, то он.       Слова Минхо удивляют меня своей циничностью. Несмотря на то, что друг умер, Минхо продолжает винить его в наших мучениях у ПОРОКа.       Босс еле заметно одобрительно улыбается, — он явно уважает подобные цинизм и равнодушие. Как мы сошлись, я не понимаю…       — Я заставил его выстрелить в меня, — выпаливаю я, не подумав. Да, и чего уже скрывать?       — Он в тебя стрелял?! Когда?! — Минхо бледнеет, напрягается и наклоняется вперед. Босс выпрямляется и сосредоточенно хмурится.       — В Денвере. Он хотел помочь мне, но я напал на него и заставил его стрелять в меня… А потом вел себя как полный идиот: не сказал ему, что это я был виноват, а не он!       — Все встало на свои места, — еле слышно бормочет Босс, его перебивает Минхо:       — Как он мог в тебя стрелять?! — друг явно в шоке и, кажется, начинает злиться на Томаса, что раздражает меня. — Ты был шизом!       — Я и сейчас шиз!       — Из вас двоих он один был в своем уме и мог придумать адекватное решение. Как он мог в тебя стрелять?! И ты еще винишь себя?!       Реакция Минхо вполне предсказуема, но она меня бесит.       — Он умер, Минхо, умер, спасая меня — шиза.       Друг пожимает плечами.       — В том то и дело, что он умер, и я не хочу, чтобы мой живой друг винил себя в том, в чем он не виноват.       Не могу поверить. Вчера! Томас умер вчера. И для Минхо это уже ничего не значит. Как он может так говорить?!       Мне хочется накричать на него. Попытаться объяснить, что он не прав. Но с другой стороны, я знаю, что это бесполезно. И нет слов, чтобы он меня понял. Он всегда был таким. Мой друг — бездушная сволочь.       — Иди нахрен, Минхо, — отодвигаю тарелку и выхожу.       Если бы берг был на земле, я бы ушел от них. От Босса, которого ничего не волнует, кроме мести. От Минхо, пофигизм которого хуже сумасшествия шиза. И от тела Томми в соседней комнате. Ушел и никогда бы не вернулся.