Лабиринт безумия

      Что-то меня будит.       Черт! Я и не заметил, как после ухода Ханны уснул. Ненавижу сокращать время этой реальности, хоть события тут больше похожи на иллюзию. После того… сна я все еще ощущаю пустоту в груди, сжимающую до боли. И я снова совсем не выспался.       Где-то рядом раздается шорох. Я не один?!       Сердцебиение резко ускоряется. Игнорируя головную боль, сажусь и смотрю в сторону шума.       Гордон. Он сидит за стойкой и смотрит на меня. В руках книжка.       — Мы теперь соседи, — говорит он и пьет, похоже, чай.       — Ты меня опять напугал, — бормочу я и встаю.       Сердце продолжает колотиться, но я не обращаю внимания, так как подъем встречает меня головокружением. Я с секунду жду, когда оно пройдет, и подхожу к Гордону.       — Как ты сюда попал? — беру его чай и отхлебываю. Вкус, как и все, что делает Гордон, гармонично-идеален.       Друг поднимает руку и звенит передо мной связкой магнитных ключей.       — Они открываю мне доступ везде. Я позаимствовал их у Дока.       Я непонимающе поднимаю брови, Гордон объясняет:       — У каждого врача доступ своего уровня. В жилье пациентов. В кабинеты. В архивы. И так далее. Так как у Доктора Чарльза Стента доступ почти во все помещения клиники, я решил, что не будет лишним взять у него несколько дубликатов ключей.       Ясно. В принципе, можно было догадаться, что сюда может в любую секунду вломиться каждый кому не лень…       Ладно, не стоит и заморачиваться. Я — в клинике ПОРОКа, и мне здесь многое будет не нравиться. Я должен смириться.       — Почему ты здесь? — перевожу тему.       — Вчера ночью у тебя было много вопросов. Думаю, что оптимальное время на них отвечать — это день.       — Нет, почему ты в клинике ПОРОКа?       Гордон пожимает плечами и закрывает книгу.       — Я лечусь.       Не понимаю.       — Разве ты был шизом? Ты же вроде иммун.       — Нет, я не болел Вспышкой. Я — эмоциональный идиот.       Я ожидал какого угодно ответа. Что его ПОРОК держит в плену. Что он был шизом. Даже, что он считает, что ПОРОК — это хорошо. В общем, все, что угодно, но только не это.       Эмоциональный идиот? Что это вообще такое?       — Что? Ты — кто?       — Эмоциональная идиотия — это психическое расстройство, над лекарством которого ученые ломали голову до Вспышки, — монотонно объясняет Гордон. — Оно появилось на пике технического прогресса. Стали рождаться дети со всеми симптомами алекситимии и чертами социопатии, но за одним исключением, который прозвали «феноменом обожания». Мы — эмоциональные идиоты — не умеем распознавать свои и чужие эмоции, многие мы не способны чувствовать. Если мы научились выявлять и понимать эмоции, мы не всегда понимаем, почему люди их чувствуют. Мы не способны фантазировать, а простые человеческие взаимоотношения нам скучны. Но когда мы находим «предмет обожания», все его эмоции становятся нашими. И мы начинаем, как выражается Док, «питаться эмоциями нашего предмета». По факту мы легко управляемы и удобны для политиков и звезд, если им удается стать предметами обожания. Ведь мы готовы сделать и пойти на все, лишь бы не потерять единственный источник наших эмоций. Нами легко управлять.       Все время, что Гордон говорит, я, наверное пялюсь на него, как придурок. Он серьезно все это рассказал и назвал себя идиотом? Серьезно? Гордон? Я бы никогда не смог ни с кем так открыто поделиться своим диагнозом, особенно, если он так оскорбительно звучит! Ну, может, с Минхо. И то бы не назвал себя идиотом. Уж потом я не смог бы от этого оскорбления отвязаться.       Хотя чему я удивляюсь, это же Гордон… Но я никогда не смог бы назвать его идиотом…       Хотя нет, кого я обманываю, уверен, что его вопросы о банальных эмоциях и поступках иногда заставляли меня со злости так его называть.       Гордон не ждет, когда я переварю тонну информации, что он на меня вылил, продолжает спокойно рассказывать:       — После того, как лекарство было найдено, мне предложили лечение от эмоционального идиотизма. Все-таки ПОРОК изучил мозг настолько, что смог определить способ развить эмоциональный интеллект и способности чувствовать. А наличие Стерки в моей голове помогает этому процессу.       — Ты, правда, согласился?       Он пожимает плечами и медленно мешает ложечкой чай.       — Мне было некуда идти. И было скучно. Ведь я тебя не помнил. Они несколько раз стирали о тебе память, чтобы навязать мне другой предмет обожания, иначе я мог сорвать их эксперимент. Сначала она стерли о тебе воспоминания при нашем знакомстве, когда я хотел рассказать тебе все. Потом, когда бежал из Глейда. И последний раз, когда я увидел, что ты пытался покончить с собой.       Так. Подождите. Что?!       — Когда мне предложили лечение, — если Гордон и заметил мое удивление, то никак не показывает этого, — я тебя не помнил и согласился. Скука убивает. К тому же, так как новые нейронные связи выстраиваются таким образом, что Стерке их сложнее заблокировать, третий и четвертый раз я вспоминал тебя сам. И когда я увидел тебя в палате Клиники в коме, убедился, что должен здесь остаться.       Мне сложно концентрироваться на смысле его речи, так как мозг зацепился за один факт.       Я его «предмет обожания»?!       — Я твой «предмет обожания»?! — ощущаю, как начинают гореть щеки. Это же даже тупо звучит!       Как мы вообще вышли на этот разговор?!       — Ну, да, — Гордон сама невозмутимость. — Эмоциональные идиоты любят эмпатов и эмоциональных личностей. Ты такой. Так что ничего удивительного, что я выбрал тебя.       Он говорит словно и не о себе, а о ком-то со стороны, но от этого неловкость не уходит. Это как будто что-то личное, что я не должен был слышать.       Я теперь не смогу воспринимать Гордона адекватно! И его поведение тоже!       Но теперь я понимаю почему он так странно себя вел в Глэйде. Ведь он просто ничего не понимает.       Гордон пристально смотрит на меня и спрашивает:       — Почему тебе неловко?       Знакомые вопросы. И как теперь это объяснить?       — Ну… — не могу смотреть ему в глаза, отвожу взгляд. Черт! — Мне не каждый день прямо говорят, что меня обожают.       Гордон равнодушно пожимает плечами.       — Привыкай. Насколько мне известно, из-за «Мы» ты предмет обожания не только для эмоциональных идиотов.       — Легче не стало, — бормочу я и наливаю себе воду. Мне явно нужно будет время, чтобы переварить эту мысль.       Черт! Предмет обожания!       Могу я теперь считать Гордона другом? Ну, он для меня друг, а я для него? Обожание можно считать дружбой? И если он вылечится, он останется моим другом? Ведь все его поступки диктовались этим феноменом. Или нет?       Это все очень странно.       — Какие еще вопросы у тебя остались?       Мне бы с этим разобраться…       Пожимаю плечами.       — Ну, тогда у меня есть вопрос, — через секунду молчания произносит Гордон. — Что заставило тебя вернуться? Я сделал все, чтобы твой побег прошел удачно, а теперь ты здесь добровольно. Что тебя беспокоит?       Так. Еще раз.       — Ты мне помог бежать?       Гордон усмехается. Я снова начинаю на него пялиться — он очень редко улыбался. Не помню, чтобы улыбался вообще. Неужели дело рук лечения?       — Конечно, если бы ты действовал один, ты бы дальше своей палаты не ушел.       Минхо меня выбесил, поэтому я и не старался позвать его на следующую вылазку. По его сопению, я понял, что он не спал, когда мы с Алби вылезли из кроватей и прокрались в коридор. Но мне было плевать, достал.       Сегодня мы решили пройти немного дальше обычного. Все-таки знакомые лаборатории уже приелись.       Не успеваем мы преодолеть и полпути к центральному холлу, как за нашими спинами раздается голос:       — Странный способ бунта.       Сердце замирает и падает куда-то под пол. Мы с Алби подскакиваем и разворачиваемся.       Гордон. Он равнодушно осматривает нас и кивает головой в сторону камеры:       — Вы же понимаете, что выключенная лампочка не означает, что за вами не наблюдают.       Мы с Алби переглядываемся. Я не знаю, что можно сделать или сказать. Его спокойствие и равнодушие ни о чем не говорят. Он хочет нас сдать? Или помочь?       — Это не твое дело, — отвечает Алби. — Что ты здесь делаешь?       Гордон смиряет Алби тяжелым и холодным взглядом. С таким наверное убивают. Затем поворачивается ко мне и говорит:       — Пойдем, я покажу тебе место, которое ты еще не видел.       Алби смотрит на меня круглыми глазами.       — Что этому придурку от тебя надо?       Я пожимаю плечами. Гордон странный, но на самом деле любопытно, о чем он говорит.       — Откуда ты знаешь, что я его не видел?       Гордон смотрит на меня, типа «и ежу понятно», отворачивается и уходит. Он чудик, но это-то и интересно. Уверен, он приведет нас в место, где мы точно не были.       — Пошли, — шепчу Алби и иду за Гордоном. Что-то проворчав, друг следует за нами.       «Особенное место» оказалось достаточно далеко — в глубине здания. Гордон поворачивает и проходит в коридоры, в которые мы еще не залазили. Я стараюсь запомнить каждый поворот, чтобы потом провести Минхо. Хотя уверен, он еще долго будет дуться, что мы пошли с Гордоном, а его оставили в кровати.       Ну и ладно, в итоге остынет и ему тоже будет интересно.       Наконец, наш странный поводырь останавливается перед огромной створчатой дверью и открывает ее.       В помещении темно, только аварийные лампочки тускло освещают пространство.       Когда мне удается разглядеть содержимое комнаты, желудок скручивает. Что это? Я отступаю и врезаюсь спиной в Алби. По позвоночнику скользит холод.       Во мраке блестят черные глаза огромного существа с длинными ногами, похожего на гигантского паука. Оно стоит на столе, готовое спрыгнуть на нас в любую секунду.       Гордон, словно не видя его, проходит внутрь — прямо к нему. Я хочу крикнуть и предупредить его, но не успеваю.       Тишину разрывает тихий щелчок. Яркий свет бьет по глазам. Я морщусь и несколько раз моргаю, чтобы глаза адаптировались. Когда я привыкаю к свету, вижу, что этот монстр не живой. На самом деле это подвешенные к потолку, отделенные друг от друга конечности уродливого существа. Его тело, по форме похожее на гигантскую личинку, недоработано — частично отсутствует дряблая кожа, и на ее месте торчат железные детали. Его металлические лапы безвольно висят рядом, на конце одной торчат три отростка как пальцы, у остальных ничего нет.       — Что за хреновина? — голос Алби ломается.       — Этого робота будут использовать в экспериментах на вас, — спокойно говорит Гордон, отходя от выключателя.       По спине проходит холодок. Я невольно сжимаюсь. Желание убраться подальше от этого существа невыносимое.       — Ты шутишь? — Алби встречается со мной глазами. Я вижу, что ему тоже страшно, но он храбрится. — Если это какая-то идиотская шутка, то совсем не смешная.       Гордон презрительно смеряет взглядом Алби и возвращает его на меня:       — Почему тебе страшно?       Что?! Он серьезно?       — Он придурок что-ли? — спрашивает меня Алби. Он начинает закипать.       Гордон снова его игнорирует, ожидающе смотря на меня. Почему меня не раздражают его вопросы? Может, потому что я вижу, что он серьезно не понимает? И не пытается меня достать.       — Да, придурок, — киваю Алби, чтобы успокоился, и оборачиваюсь к Гордону. — Отойдем и поговорим.       Я не даю ему согласиться или отказаться, хватаю его за руку и оттаскиваю в дальний угол комнаты. Он завален деталями.       — Слушай, Гордон, ты какой-то чудик, мы это уже поняли. Я вижу, что ты явно больше понимаешь и знаешь, чем мы, но ты очень странно делишься информацией. Скажи честно, чего ты хочешь добиться?       Гордон, пока я говорю, пристально следит за мной, ни разу не отведя взгляда.       — Если я позволю ПОРОКу продолжить свой эксперимент, они могут тебя убить. Они поместят тебя… — он резко прекращает говорить. Его взгляд пустеет и теряет осознанность. Он смотрит куда-то в пустоту за мной.       По спине проползают мурашки. Что это с ним?       — Гордон?       Он не реагирует. Отворачивается и направляется к выходу.       Что происходит?       — Гордон!       Он идет, не обращая на меня внимания.       — Что ты ему сказал? — озадаченно спрашивает Алби, провожая взглядом парня.       Я пожимаю плечами. Это же он говорил, а не я. Что заставило его замолчать? Его как будто выключили, как робота…       Бросаю взгляд на подвешенного к потолку монстра.       Может… Да нет же! Бред!       Я подбегаю и хватаю Гордона за руку:       — Подожди, Гор… дон.       Он смотрит на меня пустыми глазами и вырывается из моей хватки. Выходит в коридор и исчезает в темноте.       — Этот тип — жуткий придурок, — бормочет Алби.       Я ничего не говорю.       – Если я позволю ПОРОКу продолжить свой эксперимент, они могут тебя убить.       – ...они могут тебя убить.       Что он хотел сказать? Почему оборвался на полуслове? Почему ушел?       Пока мы с Алби возвращаемся, я прокручиваю в голове наш разговор. Каждый раз, когда я вспоминаю слова Гордона о своей возможной смерти, желудок скручивает до тошноты.       А ведь я знаю, что ПОРОКу ничего не стоит меня убить…       В итоге я решаю, что не должен слушать этого чудика, пока не поговорю с ним, и он не ответит на все вопросы.       В комнате его нет.       Мы тихо залазим в наши кровати. Я долго не могу заснуть, размышляя над словами парня.       Ночью мне снится паукообразный монстр, который гонится за мной и пытается схватить своей когтистой рукой. Утром я просыпаюсь невыспавшимся и с сильным желанием треснуть Гордона за его побег. Как он мог сказать, что я умру, и оставить меня додумывать его слова?!        Но его нет в постели. На завтрак он тоже не приходит. И на занятия. Его нет и на следующий день. И на третий.        Он так и не появляется.       Чем дольше мы разговариваем, тем больше я вижу, как Гордон изменился. Его лицо стало эмоциональнее, а в глазах кроме любопытства и азарта, чаще стали сверкать озорные искорки или отражается печаль. Он часто улыбается. Это и необычно, и приятно.       Но несмотря на то, что он стал эмоциональнее, его проницательность, рассудительность и логика не ушли, хотя он утверждает, что стал хуже соображать и больше сомневаться. Это, правда, для него странно, но, наверное, так даже лучше.       Когда Гордон рассказал мне, как помог мне бежать, подмешав в завтрак персонала рвотный препарат, чем заставил их просидеть все утро в туалете, я поделился с ним своей проблемой со снами.       — Думаю, здесь все понятно, — недолго подумав, говорит Гордон, пожав плечами. — Ты поймешь, какая реальность настоящая, когда определишь, в какой тебе проще.       Чего тут определять?       — Здесь, конечно.       Он смотрит на меня так, словно ожидал более осознанного ответа.       — Я пока не буду говорить, что я думаю. Ты должен сам разобраться. Пока только дам тебе совет. Прекрати выяснять где сон и реальность по боли — это тупо. Это же не обычный сон, а иллюзия, созданная твоим мозгом. Начни концентрироваться на деталях. На каждой секунде. На каждом слове. На каждом движении. Мозг не может постоянно поддерживать мир идеально точным. Иногда он отдыхает, и в это мгновение ты и не замечаешь сбои. Как перескакивает время. Или как люди перемещаются с места на место. Просто возьми себя в руки и не упускай ни секунды. И начинай прямо сейчас.       Звучит просто.       — Я попробую, — пожимаю плечами.       Не проходит и десяти минут, как я понимаю, что это совсем не просто. Трудно постоянно следить за всем. Я быстро отвлекаюсь и устаю. Головная боль становится сильнее, и приходится давать себе расслабиться, так как от напряжения начинают болеть глаза.       Гордон быстро сменяет тему. Он переходит на вопросы очень похожие на те, что спрашивал в Глэйде. Я стараюсь отбросить мысль об его диагнозе и обожании и вернуть былое доверие в разговорах с ним. На удивление, мне это удается довольно быстро.       За разговором я и не замечаю, как постепенно забываю о концентрации на деталях. Вспоминаю об этом, когда слышу стук в дверь и вижу, что за окном стемнело.       Как я буду следить за каждым мгновением, если даже это пропустил?!       Открываю дверь медбратьям. Пожелав доброй ночи, они быстро суют мне лекарства с инструкцией и уходят.       Кажется, я их уже видел. Они наверное заботились обо мне, когда я очнулся из комы.       Невольно вспоминаю мужчину, которого при побеге ударил стулом, а потом вколол седативное. В животе скручивается тяжелый узел от вины. Начинают гореть щеки.       Надеюсь, с ним все в порядке. Надо будет спросить Дока…       Гордон хватает мою руку, не давая мне привычно закинуть таблетки в рот.       — Чего? — удивленно смотрю на него.       — Сначала ужин, потом прием лекарств. Инструкцию для таких идиотов, как ты, принесли.       — От идиота слышу.       Я тут же жалею о сказанном. Но если Гордона и задели мои слова, он никак не показывает. Забирает у меня таблетки и кладет на стол.       — Я закажу, — друг подходит к телефону.       Я хочу возразить и сказать, что не голоден, но вижу, что нет смысла — его взгляд дает понять, что ему до этого нет дела.       А забота тоже из-за обожания?       А, черт! Я теперь буду ставить под вопрос все его действия?!       Я наблюдаю, как он заказывает и ставит воду нагреваться в чайнике.       А не плевать? Он все равно остается моим другом. И я уверен, что когда он вылечится и перестанет меня обожать, я останусь его другом тоже. Просто, наверное, его дружба будет осознаннее.

***

      — Ты остаешься, — отрезает Босс.       Что?!       Я ехал к этой штаб-квартире, чтобы узнать, что я буду сидеть в Берге, пока остальные воюют?! Ну нет!       — Я сам буду решать, и я иду, — мне удается держать себя в руках и говорить спокойно. Спасибо таблеткам Босса.       — Нет, Ньютти, ты останешься, хочешь ты этого или нет, — взгляд и тон Босса ясно дают понять, что он серьезен, и мне его не переспорить. И это бесит! — Эти вылазки действуют на тебя негативно. Каждый раз ты ускоряешь свой переход через Черту.       — Да какая тебе нахрен разница?!       — Для меня большая, — впервые подает голос Минхо.       Я оборачиваюсь. Зачем он влез? Вот он пойдет рисковать своим здоровым задом, пока я буду отсиживать свой шизанутый здесь? Они с ума все сошли?!       — Для меня тоже, Минхо! Вы все стебанулись тут что ли?! Сначала Томми умирает! Сейчас ты рискуешь жизнью! Вы здоровые! Вы иммуны. Это вы должны отсиживаться, пока шизы умирают.       — Да это ты совсем уже шизанулся! — вспыхивает Минхо. — Напряги свои дырявые от Вспышки мозги и подумай, почему мы бережем твою тощую задницу! Хватит забивать на свою жизнь! Мне плевать, что ты шиз! Мне плевать, что ты скоро захочешь сожрать мой мозг! Перестань уже быть таким придурком!       — А ты когда начнешь ценить свою?! Я не хочу хоронить еще одного друга!       — А я не хочу хоронить тебя! — он приближается и толкает меня.       Я ударяюсь спиной о стену.       — Тебе в любом случае придется, — шепчу я. Голос ломается.       Минхо хмурится и поникает. Я вижу в его взгляде такие сильные безнадежность и боль, что желание кричать и спорить отпадают окончательно.       — Так прекрати это ускорять, — тихо говорит он.       — Ты тоже.       Мы долго смотрим друг на друга. Наше немое сопротивление нарушает Босс:       — Не беспокойся, Ньютти, я не позволю, чтобы с Минхо что-нибудь случилось. Он будет подстраховывать, как в прошлый раз. К тому же, ты же не хочешь навредить ему, когда перейдешь Черту во время этой операции.       Я хочу возразить, но понимаю, что он прав. Если я перейду Черту в таких условиях я могу им навредить. Как бы я не хотел этого признавать, они правы, я должен остаться.       — Тебе обязательно идти? — спрашиваю у Минхо, заранее зная ответ.       Он кивает.       — Я отомщу ПОРОКу за нас двоих.