Лабиринт безумия

      — Ну что, могу смело заключить, что мы идем на поправку, — весело резюмирует нашу беседу Док.        Я улыбаюсь в ответ. Он прав. С тех пор, как Минхо в меня выстрелил в той реальности, прошло больше двух месяцев. Мне почти не снятся кошмары. Нет галлюцинаций. И мысли о моем прошлом не приносят нестихающей боли.        Ник был прав — если бы не Док и Гордон, я бы, наверное, никогда не вышел из депрессии. Мне нужно было поменять мышление, а сам себе я этого сделать не мог. Только отвечая на бесконечные жесткие вопросы Гордона и мягкие Доктора я каким-то образом дошел до, наверное, в каком-то смысле циничному для меня, но разумному выводу, что трагичные и кровавые моменты моей жизни произошли не по моей вине. Конечно, можно было бы предположить, что сделай я иной выбор, все бы сложилось иначе. Но сколько бы я не спрашивал себя, не анализировал свои действия, каждый раз прихожу к мысли, что в тех обстоятельствах, эмоциональных состояниях и с моим прошлым я бы каждый раз поступил также. Я не мог сделать другой выбор. И я не виноват, что условия жизни вынудили меня прийти к таким решениям.       И когда я не на словах, не просто в мыслях, а по-настоящему пришел к этому выводу, то все изменилось разом — мысли, эмоции, цели, желания и даже мир вокруг. Я понял, что хочу жить. Мне интересно жить.        — Я решил, что тебе можно встретиться с одним человеком, — Док поправляет очки и внимательно смотрит на меня. — Думаю, ваша встреча больше тебе не навредит, так как, насколько я вижу, ты больше не реагируешь на подобные триггеры.       Я перебираю в голове возможных кандидатов, но не понимаю, о ком он говорит. Я уверен, что это не Минхо, так как он никогда не был триггером. Лиззи — то же самое. Томас? Тоже вряд ли. Все-таки свою почти-смерть я еще не преодолел. Мой организм продолжает иногда негативно реагировать на само имя Томми, что уж говорить про встречу. Короче, точно не он. Ким тоже не считается, так как давно приходит сюда, когда ему вздумается. Тогда кто?       — С кем? — я не скрываю любопытства.       — С Саймоном.

***

       — Что ты так волнуешься? — Гордон равнодушно смотрит на меня, оторвав взгляд от страницы.        — Я не знаю, — сдаюсь и отбрасываю книгу, я так и не смог прочитать даже пары абзацев. Нервно вскакиваю с места. — Может, потому что я думал, что он мертв!       Друг тоже откладывает роман в сторону и, скрестив руки, опирается спиной на стену.        — Что это меняет? Ты же просто встретишься со старым другом.       С языка чуть не срывается «идиот», но я вовремя затыкаюсь. Это его не обидит, но, когда я его так называю, мне все равно каждый раз потом стыдно.       Пожимаю плечами. Не все так просто, как считает Гордон. Сэмми с утра не выходит из моей головы. Что с ним произошло после того, как он спрыгнул в Обрыв? Как он сейчас выглядит? Чем занимается? Он в порядке? Док сказал, что с ним тоже долго работал психиатр после эксперимента ПОРОКа, и сейчас он живет, как все нормальные люди, в городе и учится на адвоката. Это так… странно.       Я не смогу поверить, что у него все нормально, пока его не увижу.        — Может, ты бы меня понял, если бы когда-нибудь я умер, а потом ты узнал, что я жив, — все-таки стараюсь объяснить Гордону свое состояние, хотя знаю, что это провальное дело.        — Так и было.       А. Точно. Я и забыл, что считался… считаюсь мертвым.       — И ты ничего не почувствовал?       — Ты забыл, Ньют? Я тогда тебя не помнил. Вспомнил, когда увидел тебя в клинике, лежащим в коме.       — Тогда это совсем другое, — отмахиваюсь от него и начинаю ходить по беседке.       Гордон вздыхает и молча наблюдает за мной. Я знаю, что он думает, что я неисправим. В принципе, как и я про него.

***

      Несмотря на то, что за день я уже успел смириться с мыслью, что Саймон жив, как только он заходит в комнату, сердце замирает. Я смотрю на него изменившегося, но при этом совсем не поменявшегося, и не могу поверить, что это он. Живой.       Друг криво улыбается. Он выглядит мужественнее. Вытянулся где-то на полголовы и стал шире в плечах. На лице проявились четкие скулы. На нем брюки и уютный вязаный свитер. Глаза, как при нашем знакомстве, хитро сверкают умом… и я замечаю в них вину. С чего бы это? Или мне показалось?       — Вот и встретились два зомби, — хрипло и слегка неловко шутит он.       Я невольно усмехаюсь, хотя горло сжало.        — До сих пор не могу поверить, что ты жив.       Сэмми улыбается и разводит руками.        — Ну вот он я. Такой же неописуемый красавчик, хотя слегка раздобревший, — хлопает себя по тощему животу, хитро усмехаясь, — с учебой особо не побегаешь. Ты, как я вижу, наоборот продолжаешь поддерживать свою скелетонскую форму.       Фыркаю и смеюсь. От его шуток стало проще. Горло отпустило. Я подхожу к нему и обнимаю, он крепко прижимает меня к себе и еле слышно шепчет:       — Мне так вас шанков не хватало.       «Ты не представляешь, как сильно не хватало тебя,» — хочу сказать, но не могу, слова застревают во вновь сжавшемся горле.       За разговором с другом время пролетает незаметно. Я выясняю, что Обрыв был не таким глубоким, как нам казалось, поэтому Саймон выжил. ПОРОК его подлатал и вынул Стерку. Когда друг все вспомнил, его депрессия обострилась. Он отстранился от мира и перестал на что-либо реагировать. Так как Саймон стал бесполезным, ПОРОК отправил его лечиться в свою штаб-квартиру в России и благополучно забыл о его существовании. Там психиатр его и выходил. А после создания лекарства, ПОРОК вернул Саймона на родину, оплатил жилье, обучение и ежемесячно переводит солидные компенсации за свои неправомерные действия в прошлом и за «спасение мира». Сейчас Сэмми получает юридическое образование и планирует работать адвокатом.       Это так странно. У него все так хорошо, что даже не верится.       — А ты что будешь делать, когда вылечишься?       Вопрос друга озадачивает меня. Что я буду делать? Я не знаю. И правда, что? Конечно, я должен буду встретиться с Минхо и сестрой, но что дальше? Что я буду делать? Ведь, теперь я тоже могу зажить нормальной жизнью, как Сэмми. Пойти учиться. Найти работу. Да?       — Я не знаю.       Саймон хлопает меня по плечу и ободряюще улыбается.       — Думаю, если вы обсудите это с Доктором Стентом, то найдете что-нибудь тебе по душе. А если пойдешь в мой университет, то я уже знаю, с кем тебя можно будет свести, — он мне подмигивает и смеется.       Я игнорирую его шутку, так как вспоминаю один факт, который ставит под вопрос все мое будущее. А не размечтался ли я? Я ведь даже не могу быть уверенным, что выйду отсюда.       — Да, только есть один нюанс, — мрачно шепчу я.       Сэмми хмурится и вопросительно поднимает брови. Я объясняю:       — Я мертв.

***

       — Что-то вы долго, — Гордон возникает рядом практически сразу, как я выхожу.       Пожимаю плечами. Настроения нет. Оно пропало сразу, как я вспомнил, что ПОРОК продолжает скрывать, что я жив. Почему? Конечно, мы с Доком проработали мое прошлое, и я стал проще относиться к этой организации в нынешнем ее обличии. Но это не значит, что я забил на осторожность! Я не понимаю, почему мое фото продолжает оставаться в мемориале погибших героев.        — Чего ты снова нагрузился? — Гордон закатывает глаза. — Неужели ты его тоже ударил, и он ушел. Знаешь, не всех так можно встречать.       Я игнорирую его шутку и продолжаю топать в сторону дома. Морозный воздух пробирается за ворот, и я сильнее заворачиваюсь в куртку.       — Ньют, так что произошло? Оказалось, что это вовсе не твой Сэмми?       — Гордон, ты же гений, сам догадайся.       Он бормочет, что уже давно все понял, и переходит в режим «равнодушно-холодного робота». Я явно его обидел, но сейчас мне не до этого.       Мы добираемся до центрального парка в мрачном молчании. Я перебираю в голове всевозможные варианты, почему ПОРОК продолжает меня скрывать, но кроме жутких, никакие другие разумные в голову не приходят. Неужели они правда хотят продолжить надо мной эксперименты?       — Нет, идиот, — нарушает молчание Гордон, снова ответив на мои мысли.       — А что тогда?       — Сам подумай.       Точно обиделся. Я невольно усмехаюсь. Если сравнивать Гордона сейчас и в лабиринте, то это совершенно два разных человека. С эмоциями он иногда ведет себя хуже ребенка. Обижается и злится без причины. Может даже в гневе что-то разбить или ударить. Это редко происходит, но каждый раз приходится проводить с ним воспитательные беседы, почему так реагировать нельзя. Я до сих пор к этому не привык. Док обосновал поведение друга тем, что для Гордона пока все эмоции новые, и он еще не научился их распознавать и управлять ими, поэтому и реакции у него иногда детские. Но как бы мне не нравились неадекватные вспышки Гордона, я не хочу возвращать его старую версию, так как видеть эмоции на его лице и чувствовать их гораздо приятнее, чем маска равнодушия, нарушаемая редким азартом.       — Да не дуйся, — толкаю его в плечо.       Не реагирует. Непробиваемо холодно смотрит на меня. Ясно, сейчас я от него ответа не дождусь.       Сколько он вообще ждал меня здесь? Кожа красная от холода. Да и не застегнулся, идиот. Снимаю с себя шарф и одеваю на шею друга. Гордон хочет возразить, но я заматываю ему рот. Он возмущенно таращится на меня, пока я, посмеиваясь, крепко завязываю узел.       — Ты замерзнешь, — бурчит он, стянув ткань со рта.       Пожимаю плечами.       — Я закалился. Если каждый день получать твои ледяные взгляды, и Антарктида теплой покажется.       Он фыркает, но лицо смягчается. Все, он подтаял. Но не настолько, чтобы простить меня и поделиться своими мыслями о целях ПОРОКа. Хотя мог бы повзрослеть уже и…       — Снег пошел, — равнодушным тоном говорит Гордон и кивает наверх.       Поднимаю голову. Редкие, пушистые снежинки, кружась, падают на землю, дома, осыпавшиеся растения и на нас. Через несколько секунд их количество увеличивается вдвое. Я невольно улыбаюсь — уже и не помню, когда последний раз видел снег вживую…       — Быстрее идите сюда! Смотрите, снег! — мама будит нас и подводит к окну. В ее глазах горит искорка, которой я уже давно не видел.       Мы с Лиззи выглядываем наружу через щели между досок. Редко, когда можно посмотреть на улицу без страха увидеть жутких шизов, бродящих рядом. Я стараюсь не думать о них, но не долго — меня отвлекают большие, мягкие снежинки, застилающие бетон.       Это реально? Папа рассказывал, что Солнце превратило Землю в уголек, и что теперь будет только бесконечная жара. Но вот идет снег. Такой холодный и белый. Как это возможно?       Это так странно, нереально. Он, как белый флаг примирения, дает мизерную надежду, что не все так плохо, как нам казалось. Но я стараюсь не цепляться за это чувство. Хмурюсь и смотрю на восхищенное лицо сестры. Ей можно надеяться, а мне нельзя. Я вижу и слышу, что происходит. Возможно, что снег сделает все только хуже.       И лучше бы я ошибался…       Раздается выстрел. Я вздрагиваю. Затем второй. Я бросаюсь вперед, но меня грубо удерживают на месте. В груди растекается настолько сильная душевная боль, что я задыхаюсь. Мужчина продолжает меня крепко держать, а я не могу отвести взгляда от мамы и папы.       Они… они мертвы…       Лиззи плачет навзрыд и продолжает тянуться к родителям. Я смотрю, как кровь растекается по полу. Их глаза открыты и пусты.       — Ньют, что ты вспомнил? — Гордон обеспокоено заглядывает мне в глаза.       Я вытираю слезы. Боль терзает грудь.        — Моих родителей убили, когда пошел первый снег, — шепчу я.

***

       — Сегодня будет нестандартный сеанс, Ньют, — Док приглашает меня на кресло перед плазмой.       Пожав плечами, сажусь. Меня уже его идеями не удивишь. Думаю, проще сказать, какие встречи с ним были стандартными, а не наоборот. Он постоянно вводит что-то новое.        Мужчина устраивается на стуле рядом и продолжает говорить, всматриваясь в меня:       — Гордон поделился со мной твоими тревогами насчет того, что ПОРОК не раскрывает миру того факта, что ты жив.       Гордон — хренов балабол.       — Я думал, что мы выстроили с тобой достаточно доверительные отношения, чтобы я узнал это от тебя, а не от него, — Док вздыхает и качает головой.       — Я собирался, — бормочу я.       Но не сейчас.       Он кивает, хотя по взгляду видно, что он мне не верит.       — Уже не имеет значения, когда ты собирался поделиться со мной своими тревогами, — мужчина нажимает на край плазмы. — Мы пришли к выводу, что ты достаточно здоров, чтобы мы могли это сделать без вреда для тебя.       О чем он?       На экране появляется лицо незнакомого мужчины. Он взволнованно смотрит в камеру. На фоне клиника ПОРОКа.       — «Сегодня утром на пресс-конференции Советник Ава Пэйдж объявила шокирующую новость», — говорит он. Похоже, это репортер.       Картинка сменяется на комнату, где за трибуной стоит женщина с острыми чертами лица, светлыми волосами и пронзительными, карими глазами. Я узнаю ее — Ава Пэйдж. Сложно забыть человека, появляющегося во время многих переломных моментов моей жизни.       — «Сегодня мы собрали вас, чтобы сделать важное объявление, — четко произносит она и тянет длинную паузу, во время которой слышны тихие пощелкивания камер и шепот журналистов. — Мы наконец-то можем раскрыть тот факт, что Ньютон жив,» — я вздрагиваю и невольно напрягаюсь. Женщина снова замолкает и, видимо, ждет, пока гул в зале затихнет. Ее невозмутимости может позавидовать Гордон. Она продолжает:       — «Больше двух лет назад Ньютон с пулевым ранением попал в руки ПОРОКа вместе с телами других жертв теракта в Денвере. Он находился в критическом состоянии, поэтому члены ПОРОКа пришли к соглашению не разглашать эту информацию до тех пор, когда Ньютон не будет здоров. Около полугода назад Ньютон вышел из комы. Его физические показатели были в пределе нормы, но психическое здоровье находилось под риском, поэтому медицинский консилиум принял решение, что пока мы не будем уверены, что психика Ньютона стабильна, мы не можем поставить его в ситуацию повторяющихся раздражителей. Сейчас мы можем уверенно сказать, что, благодаря профессиональной работе наших врачей, психика Ньютона стабилизировалась. На данный момент он находится в клинике и завершает курс лечения. Мы уверены, что в скором времени он сможет встретиться со своей семьей, выбрать карьеру и место жительства. Мы будем поддерживать его и помогать ему на его пути. Я готова ответить на ваши вопросы. Спасибо».       — «Заявление Советника потрясло население», — тараторит вернувшийся журналист. — «И остается только один вопрос: что на это объявление скажет сам Ньют. Чтобы это выяснить, сегодня мы…»       Док выключает плазму и смотрит на меня. А я и не знаю, что делать или сказать. Я хотел, чтобы они рассказали всем, что я жив, но теперь чувствую, что пожалею об этом. Почему? Что не так?       — Теперь ты нам веришь?       Я не отвечаю. Честно говоря, Доктору я уже давно верю. Что думать о ПОРОКе сейчас, опять же — я не знаю. Я не могу собрать мысли в одну логичную цепочку и сделать какой-то вывод из увиденного.       — А теперь пошли, — Док поднимается. — Я наглядно покажу тебе, почему мы про тебя молчали.       Желания следовать за ним почему-то нет совсем. Но я иду. Мы проходим коридоры, вестибюль, где на ресепшене снова сидит приветливая старушка, и выходим на улицу.       Когда я вижу, что занимает пространство за Стеной, застываю. На траве, дороге и даже на деревьях — люди. Больше пятидесяти точно! Они сидят, снимают Клинику, друг друга, что-то говорят на камеру.       Это журналисты?       Нет, не все. Я замечаю девушек, одетых в майки с принтом моего лица и с плакатами в руках. Мои фанаты тоже здесь.       Желудок скручивает. Что они все здесь делают?       Я не успеваю спросить. Кто-то меня замечает и вопит мое имя. Все оживляются, вскакивают с земли, хватают камеры и разом начинают кричать вопросы и мое имя.       — Вы правда Ньют?       — Как к вам относятся в Клинике?       — Ньююют!       — Вы согласны с действиями ПОРОКа?       — Ньют, посмотрите сюда!       — Мы любим тебя, Ньют!       Все слова смешиваются в несвязный гул, который проникает в мозг, долбит по перепонкам, и вызывает головную боль. Они, правда, все пришли из-за меня? Это безумие.       Через этот шум до меня пробивается спокойный голос Дока:       — Ты недооцениваешь свою популярность, Ньют. А это только начало, — я встречаюсь с его взглядом, но не могу понять, что он думает. — Ну как, ты готов дать парочку интервью, Ньют?