Десять шиллингов для мертвеца со звёзд

1. Молчание пирамид затягивалось, но Алонсо де Алавега не падал духом. Конечно, ему повезло тогда провалиться в старую жертвенную шахту и увидеть, как проклятый индеец бежал в портал. Вставил в стену диск, подождал, пока откроется сияющая дверь, и шагнул туда, а мгновением позже арбалетный болт вошëл в камень там, где только что был проход! Алонсо перевешал десяток глупых дикарей, пока не нашел нужный диск. Вставил его, как видел — но портал не открывался. Наверное, нужны были слова или заклинания. Пытаясь их выяснить, Алонсо перестал пить, спать и временами забывал поесть. Он исхудал и сам стал похож на индейца, но ни брань, ни молитвы Пресвятой Деве не помогали. Тогда Алонсо в сотый раз вставил диск и наподдал по нему обухом самого обычного топора. Портал воссиял, и Алонсо конечно же шагнул вперед, едва успев перекреститься и помянуть Дьявола. Дьявол сидел прямо там, за порогом. Как и положено, рогатый, весь в перьях, вымазанный кровью жертв… — Тебя здесь не ждали, — зарычал он, подхватил Алонсо и мигом оторвал ему голову. — Жалкий кусок плоти! Твоя слепая душа родится за три тысячи лет до сегодняшнего момента и будет принесена мне в жертву десятки раз! Сквозь затухающее марево в сознании Алонсо вдруг начинает осознавать прошлые существования: в них всех его племя, команда или семья проигрывали, и их сердцами пировал Алый Дьявол. Когда он насытился достаточно, то родился в Испании и приехал убить самого себя. Выйдя из портала обратно, Алонсо вытер кровь с губ и молча уставился на то, что раньше считал храмами луны и солнца: теперь он откуда-то понимал, что смотрит на посадочные площадки, которые никто больше не станет использовать. 2. Они попали. Как пить дать, попали. Майк думал эту мысль, пока корабль падал, и доброе количество секунд, пока тот упал и катился сквозь пересеченную местность на амортизационно-подшипниковом страховщике — и ещë с минуту, когда крушение совершилось, и сам Майк пытался выбраться из горы хлама, свалившегося вместе с ним в угол. Потом на Майка упало кресло, и он вырубился. Утро не было добрым хотя бы потому, что началось вечером. Майк очухался, проинспектировал корабль — USS Пепелац, как его назвал второй пилот Сидор Макаренков — и обрадовался хотя бы тому, что ни у корабля, ни у него, Майка, самого никаких сильных повреждений не нашлось. Так, обшивку поцарапало. Дерьмо однако заключалось в том, что передатчики не работали. Вообще никакие. Также как душ, микроволновка и весь выводок ремонтных роботов. Сперва Майк думал, что это фигня. Ну обычное крушение, с нем ни бывает. Найдут скоро. Поднимут, поправят. Ведь им же нужен их Пепелац и заказ, который лежит в грузовой камере? Потом прошла неделя, и Майк стал беспокоиться. Конечно, атмосфера на планете была подходящая, наноадаптанты в организме позволяли пить и жрать всë, что удавалось поймать и зачерпнуть… Но техника не работала, а груз на проверку оказался тем ещë хламом. — Робинзон, мать его, Крузо, — сообщил Майк какой-то семиногой чешуйчатой твари, что пришла на него пялиться. Да, холодно. Да, он развел костер посереди звездолета, потому что ему больше негде жить, а тут есть хорошие металлические листы и вытяжка. И да, он старается не думать о том, что с пару месяцев назад поругался со взбалмошной дочкой владельца Казино Галактика. Если дамочка так решила отмстить, то шалость удалась. Только вот ни одна дикая планета не оставалась дикой долго, если на нее попадал человек вроде Майка. Пусть на первых порах придется охотиться и жарить на костре грызунов, он сумеет пробить мешающий передаче слой густых облаков и выйти на связь. Даже если придется жить бок о бок с местными, пока они не изобретут демократию, пулемёт и черную пятницу. 3. Чтобы стать богом, нужно, наверное, одолеть бога. Захватить его сущность и доспех, сесть в летающую железную птицу и подняться в воздух. Там птица сама отнесëт к обители высших. Дорен тренируется на помощниках богов: строителях и их охране. Те не так сильны и не могут убить мыслью и магией, но способны передвигать пением большие каменные блоки — и уронить их тебе на голову. Дорен убивает весь отряд в северной каменоломне, заткнув уши воском и вооружившись щитом, который ему дала лесная ведьма. Пришлось с ней переспать, но Дорн был с существами и страннее: например, с женщиной-скорпионом. В крови прислужников магии оказалось всего ничего, но Дорен обмазался ею и напитал оружие. Потом сел ждать. Наместник появился довольно скоро — и Дорен сразил его словом, которое услышал от умиравших строителей. Каменная глыба способна убить даже полубога, главное — неожиданность. Дорену не интересно, что и зачем боги здесь строят. Очередной храм или пирамиду для своих непонятных целей. Он поймет, когда станет одним из них. Он добивается цели и садится в шаттл через три месяца. Железная колесница несет его на гору Меру, где диск Их Обители находится уже с тысячу лет. Или Дорена убьют за дерзость, или объяснят, зачем богам понадобилось приносить в жертву таких слабых существ, какими были сестра Дорена и еë дети, и все те селения рядом. Долгая лестница в небо — и ступени на ней скользки от крови. Когда двери шаттла раскрываются, Дорен удобнее перехватывает энергопосох и с трудом сдерживается, чтобы не начать стрелять: здесь, на горе Меру, боги не носят доспехи. 4.  — Ты не понимаешшшшь, — шипел дух, пытаясь всë-таки найти в сигиле слабое место. — Да зачем вам Колькино тело? Он наркоша и свинья. — Не понимаешшшшь, — дух весь сочился печалью. — Опыт не важен. Вашши самые простые радости такие изысссканные. Я всë исполню, что хочешь, лишь бы снова дышшшать! Илья сплюнул и стал начитывать заклинание, призванное запечатать духа обратно. Кто бы мог подумать, что во-первых, найденная у прабабки в царских времен сундуке книжка с письменами — работает, а во-вторых, духи с того света только и жаждут, чтобы пожить самой тупой челлвеческой жизнью. Это как для нас порулить галактическим крейсером. Когда дух, стеная, всосался куда-то под сигилу, Илья задумался: может, стоило таки его выпустить на Кольку? Тоть всë равно уже почти сторчался, а выгоды дух обещал немалые. Если духу в кайф любой опыт, ну пусть поживет так, получит от колькиного бухого отчима люлей, поставит пару провозов и вернется к себе в… где там духи живут. Нашли себе парк аттракционов, мать-перемать. Поколебавшись, Илья послюнил палец и отлистал книгу к началу ритуала. Колька в это время перевернулся и заперхал: каждую пятницу он валялся в этой заброшке обдолбанным или избитым, а часто — и тем и другим сразу, и никто его не беспокоил. Илья недобро усмехнулся. Хотят иномирные гости простых радостей — будут им радости. Все, какие найдутся. 5. Записывать чужие воспоминания и ощущения — уже не новая концепция. Джон когда-то пришёл от идеи в восторг, когда вычитал идею о торговле впечатлениями в фантастическом рассказе, потом в институте участвовал в тесте первых прототипов, теперь вот… барыжит записями. Джон барыжит записями уже пятнадцатый год, и пробует товар довольно часто. Он насмотрелся на неземную любовь, ненависть, скуку… даже ухитрился записать такие образцы, как кайф от десяти тысяч лайков в секунду и невыразимую экзистенциальную печаль ветеринара, вынужденного усыпить последнего морского котика. Всё это продавалось сперва по рукам, теперь — скупается каналами, и доступно по подписке. Кто-то вживил чипы и транслирует всё подряд, сделав из жизни шоу. Сториз с эмоциями о том, как прошёл твой день Рождения на Бали — следующее слово после фоток. Ну что, и это тоже можно подделать, было бы время и желание. У самого Джона импланта нет, но сегодня он обзавёлся одноразовым устройством и передатчиком. Передатчик делал Линч, отличный он малый с большим зубом на правительство и пару корпораций. Джон забирается в пещеру и старательно закрывает вход, оставляя внешнюю часть передатчика. У него будет только одна попытка. Осознанный риск — прожить нечто столь значимое… Но если быть честным, Джон просто устал. В пять тридцать утра на серверах двух из трёх эмо-дистрибьютеров случился сбой, а потом а эфир потекла тишина. Те, кто не мог отключить импланты, от страха выбегали из квартир — те казались им пустыми и страшными без единого элемента, с которым можно взаимодействовать… К вечеру всех интересовали только два вопроса: как выйти из пещеры и кто такой Джон Голд. 6. Сперва над «восстанием поэтов» просто смеялись. Какая разница, что кучка сумасшедших ведёт себя, как сумасшедшие? Джилл тоже смеялась. Даже тогда, когда Кей тоже влился в движение. «Поэты» называли себя «пожирателями настоящего» и прочили звучными кличками, а по факту занимались всякой ерундой. Кто-то нянчил камни, кто-то ел ртуть, кто-то пытался ходить по стенам или намеренно проводил лишённые смысла любого смысла сложнейшие опыты, словно бы на полном серьёзе. Расшалившиеся дети возрастом от восемнадцати до ста восьмидесяти. Потом что-то изменилось. Неуловимые вещи, но Джилл, просыпаясь по утрам, стала замечать, что с миром что-то не так. Дни становились то длиннее, то короче, новости могли повторяться по десять раз или быть словно просроченными, на улице постоянно кто-то кричал, но балкон Джилл выходил на стену другого дома, а еду она заказывала с доставкой. Кей пришёл к ней снова, кажется, в июле. Джилл не была уверена: её рабочий график вроде не менялся, но прошлым месяцем мог вполне оказаться май. Они, как раньше, пошли в парк, выпить по бутылке сидра и поболтать обо всём сразу. — Ты ничего не замечаешь? — спросил Кей. Он был одет в рыболовную сеть и циновки. Джилл пожала плечами. Если столько работать, не заметишь, как состаришься или превратишься в гризли. Смеясь над этим, они спустились на реку, и с каждым шагом Джилл погружалась всё глубже в снег. — Почему здесь зима? — спросила она, удивлённая скорее отсутствию у себя удивления. — Потому, что я так хочу, — сказал ей Кей. — Или потому, что вон там сидит Йолле, который воплощает рождественскую суету. Знаешь, люди всегда могли так, но разучились и стали придумывать всякие костыли вроде VR. Но без них куда проще. Сама попробуй. Кен наклонился к воде; в полынье плавала луна, отчётливо рыжая и круглая, как старый сыр, хотя на другой половине неба всё ещё светило солнце. Кен протянул руку и взял её из воды. — Мой старый профессор назвал бы это пространством мифа. Всем раньше казалось, что луна совершенно одинаковая для всех и приколочена к небу, но мы лишь привыкли так думать. Оказалось, мир можно сломать, если упорно следовать метафорам. Теперь возможно и то, и то, и третье. Кстати, я не рекомендовал бы тебе так любоваться южным ветром по утрам: он тоже от тебя без ума, но никогда не думает наперёд. Я всё ещё за тебя волнуюсь. Джилл помнила, что убежала от Кея быстрее, чем умела дышать. Вокруг всё ещё стоял июль, и да, она словно в отместку за всё просидела на балконе несколько дней (по крайней мере, солнце зашло три раза и встало два), нарочно давая ветру обдувать себя. У всех есть чокнутый бывшый, правда? Через несколько месяцев ей пришлось признать, что начавший расти живот был либо чудом… либо «надуло ветром» перестало быть иносказанием. Так родился один из Новых, Уо, нынче способный дать устойчивость в воздухе, но в метрике, ставшей одной из последних в истории, конечно же указали отцом Кея. 7. Укселот смотрела смертному в глаза и не находила ни единой причины, чтобы его пощадить. — Да за что вы нас так ненавидите?! — смертный пытался пинаться и выворачиваться, но Укселот только сдавила его горло сильнее. — Вы жалки. У ваших жизней нет цели, они коротки, и вы постоянно разочарованы, потому делаете жизнь друг друга невыносимой. — Но мы умеем чувствовать! — То, что вы этим зовёте, довольно примитивная система. У некоторых из вас сильная эссенция, но вы растрачиваете её на пустяки. Вы отвлекаетесь, словно птенцы, и ноете, как неупокоенные духи. А ещë воняете: страхом, феромонами, болезнью или глупостью. — Последнее — предубеждение, — просипел смертный. Укселот отшвырнула его на пол, разочарованно рыкнув. — Зачем ты меня призвал на самом деле? — Я хочу стать одним из вас, — кое-как поднявшись и отряхнувшись, смертный принял гордый вид. Укселот сперва моргнула обеими парами глаз, потом расхохоталась. — ТЫ? — Видите ли, вашему народу было поручено классифицировать нашу планету по галактическим станартам разумности, и вы сами прекрасно понимаете, что будет после маркировки «58-Т: Зоо-зона». Мы умеем учиться. Всё, что вы сейчас перечислили, наверное, ужасно, но мы всегда так жили. Помогите нам, и мы… — Довольно, — поморщилась Укселот. Торгующееся смертное животное её рассмешило. Подумав, она открыла портал. — Я дам тебе и твоему виду шанс, жалкое существо. Но только один. Вы его провалите, и мы откроем на этой планете нормальную охотничью зону. Смертный ступил в портал молча. Укселот он даже начал нравиться: охотиться на умных животных всегда приятнее. 8. «Сражайтесь! Белый флаг мы всегда поднять успеем», приговаривал десантникам капрал Поджерс, сколько его ни предупреждали, что тардаури понятия не имеют о цветовых и культурных кодах землян. Что ж, то, что от него осталось, в белой тряпке и похоронили — попутно узнав, что яд у тардаури перламутрово-молочный, потому этот цвет издавна воспринимается по всему Галактическому Содружеству как знак непримиримой вражды. 9. — У кающейся Магдалены лживые слезы. Бог уже умер, — говорит призрак и слабо мерцает. — Когда правители приживают детей, не вырастающих взрослыми, и дряхлеют, то начинают каяться, и вкладывают бич в руки обиженных, но все они актеры. Покаяние — шоу. Настоящее раскаяние молчаливо. Мбонга с трудом сбивает чехол с куба управления. Инфоматрица сидит в гнезде прочно, но будучи обнажена, напоминает беззащитное креветочное мясо. — Налицо все признаки зимы культуры. Как гулящая девка, цивилизация выживает престарелую жену из дома мужа, чтобы потом на брачном ложе отдаться наиболее рьяному варвару. Человечество больно ментальным и физическим вирусом; оно забывает культуру снова, чтобы через полсотни лет эксгумировать то, что не успело истлеть. Гм. Молодой человек, обслуживание экскурсовода должно проводиться компетентными сотрудниками… Мбонга отвинчивает крышечку проектора. Призрак продолжает трепаться, но уже неразборчиво. Мбонга вынимает матрицу и кладёт в карман. Это уже третья. Призрака с сохранившимся ИИ и программой можно неплохо продать, особенно если сочинить слезливую историю, как он, Мбонга-беспризорник, сын пострадавшего народа, пытается выжить в трущобах Сайберти. Симбала, дед Мбонги, говорит, что ему ничего не надо от чумных, потому что их жалость подобна развлечению. Но Мбонга хочет обедать не одними биобрикетами, потому развинчивает призраков, которых находит в руинах и зданиях под снос, притворяется сиротой и торгуется с туристами и активистами. Загнав призрака за целых 50 кредитов, он всю ночь лежит не сомкнув глаз, думая о древней деве Магдалене с бичом в руках посереди зимнего поля. Призраки всегда несут чушь, но иногда Мбонге кажется, что в ней когда-то был смысл. 10. Жрец лениво чистит пруд. Выгребает специальными длинными гребнями ил, остатки крокодильих трапез, какой-то мусор, и складывает в одну вонючую кучу. На удивление это именно жрец, а не раб: у него выбрита голова, а на шее висит амулет, изображающий крылатое солнце. Киртос окликает его второй, третий раз, и только тогда жрец обращает на чужеземца внимание. Опирается на ручку грабель и терпеливо ждëт. — Это храм крокодила? — Храмы были здесь задолго до того, как мы пришли, — жрец говорит по-ахейски с сильным акцентом. — Твои вопросы не имеют смысла. — Насколько они старые? — Солнце вставало на западе, а люди были великанами в то время, как их заложили. Фараон был ростом со своего божественного отца. — Но это сказки! — Если ты считаешь так. Жрец продолжает чистить пруд. Священные крокодилы зевают и дерутся в соседнем. Смесь запахов тухлого мяса, подгнивших водорослей и прелых лотосовыхх стеблей бьëт в нос. Киртос спускается вниз, рассчитывая через заросли камыша обогнуть Храм и подойти к его стене с самого незаметного угла, но в заводи наступает на нечто мягкое и поднимает взгляд вверх, а потом старается не завизжать. В лодке, вооружившись длинным копьëм, сидит кинокефал. Одет он в самую обычную для здешних мест льняную юбку, а шею прикрыл тонким шарфом. Голова у него, впрочем, скорее шакалья, и выглядит слишком натурально, чтобы быть маской. Особенно, когда кинокефал щерится. — Не сердись на него, Инпу, — каркает кто-то сбоку от Киртоса, и тот в испуге оборачивается, чтобы встретиться нос к клюву с новым уродом: у него голова ибиса. — Слишком их стало много, — речь кинокефала невнятна, словно ворчит большое животное. — Нам пора уходить отсюда, я давно это говорю. Посмотри, на что похожи мои мышцы. — Узири много инвестировал в этот проект. Придëтся ещë потерпеть. Киртос вдруг понимает, что у существ не шевелятся пасти, а слова он слышит скорее внутри своей головы. — Вы боги? — спрашивает он их, прикидывая, как падать в ил и не утонуть. — Для тебя, наверное, да. Но ты зря сюда пришëл, — вздыхает кинокефал и ударяет его копьëм. Жрец в этот день убирает второй пруд дольше обычного: сытые крокодилы терпеть не могут двигаться с места, и приходится их переворачивать или обгребать мусор вокруг наевшихся туш.