Тепло

Нежно перенесенное на кровать тело все еще неподвижно. Обито отошёл лишь на пару минут налить другу чая, но это ощущалось словно вечность одиночества, прям как после его "смерти", возможно он и не жив сейчас, Какаши умер во сне и теперь сидит в вымышленном доме на небесах со своим другом — последним воспоминанием. Но тот довольно живо появляется в дверях, таща одеяло и кружку в другой руке. Какаши больше ничего не чувствует, холод кровати утихомирил боль в боку, дыхание сровнялось со спящим — размеренное и тихое. Обито присаживается рядом со скрюченным, поджавшим ноги в отчаянной попытке согреться, другом. Который тут же переползает к нему на колени, желая снова ощутить невырабатываемое собственным телом тепло. Утирая слезы, зарывается в одеяло, укрывая обоих и отпивает чая. Учиха аккуратно отодвигает пряди волос со лба и касается губами — температура чуть ли не комнатная. Страх, с момента как он оказался в доме, еще не отпускал. Он сидит глубоко внутри, скребётся и тянет, вина его не отпустит уже никогда, она стягивает свои объятия, душа и не давая вздохнуть спокойно, но лучше б она уже поскорей отобрала его никудышную жизнь, выела душу, вылила всю хранящуюся в сердце боль на его полуживое тело и, злобно хохоча, хлопнула дверью у него перед носом, вызывая снег из штукатурки ему на голову. Он во всем этом виноват, он забрал чужую жизнь, обрекая на вечный сон сумасшедшего, подарил столько боли своему единственному живому другу, это из-за него он бросался под каждый кунай на поле боя, пытаясь сбросить все свои мучения, и почти справился. Хатаке его ни в чем не винил, он не испытывал эмоций, но что-то вроде тепла сопровождало его рядом с Обито, в каждом объятии можно было найти покой, только рядом с ним умереть не хотелось, но в то же время не верилось в существование этой реальности, возможно даже цукуёми не сравнилось бы с этим счастьем облегчения. Кто бы мог подумать, что он может согреть обоих, стать наркотиком, отобравшим сожаления и вытянувшим из больного сердца вину несдержанного обещания, этим одеялом укрыть от страшного мира, лечить одним лишь биением сердца, выравнивающим собственное, стать светом в конце туннеля, дарящим надежду. Главное чтобы он не стал вулканом, теплом отбирающим жизни, но даже так, это всё же лучше, чем лежать в ледяной луже, пусть и вечно живым. Пепельноволосый поджимает наконец отошедшие от онемения ноги и утыкается носом в чужую шею, успокаивается, чувствуя дыхание на своей макушке, всхлипывает последний раз и наслаждается уже другой тишиной. Боится снова упасть в тот сон, терроризирующий его уже чёрт знает сколько времени, напоминающий смерть в самых жестоких её проявлениях. Учиха отставляет в сторону пустую кружку, обнимает обеими руками, замирает, чтобы не спугнуть, словно держа на руках котёнка. Затаив дыхание боится пошевелиться и вмиг потерять всё, обрекая себя на тоску по прошлому. Чужие ледяные руки цепляются за футболку, чуть оттягивая, вызывают волны мурашек по всему телу. — Спасибо, что сидишь со мной, но если тебе неприятен мой вид — можешь уйти, я справлюсь и сам. — тянет в отчаянии Какаши. Больше всего на свете он боится, что это случится, что он снова очнётся не в тёплых объятьях, а на ледяном кафеле в полном одиночестве. Но не может же он держать его тут насильно? Конечно же может и очень даже хочет, сам не знает зачем говорит это, наверно из вежливости. — Дурак ты, Какаши. Тебе придётся потерпеть меня ещё немного, идти то мне некуда. — на этот ответ он и расчитывал, видимо держать насильно нет неоходимости. — Тогда сиди здесь. Пожалуйста. Не хочу терять тебя снова. Я... я никто без тебя, — снова всхлип — я без тебя не справлюсь, знаешь как мне больно? С тобой я этого не чувствую, — говорить было невыносимо тяжело, а тело трясло — хочу сидеть тут вечность, если только ты будешь рядом, у меня никого нет, и мне очень-очень страшно. — слёзы уже не стесняясь стекали по щекам. — Мне тоже, так что я никуда не уйду. — он тянется и гладит светлые волосы, целует и все так же боится. — Знаешь как ты меня напугал? Думал, ты уже не жилец. Хех. "Спасибо" тут должен говорить только я, и извини меня, это я во всём виноват, бросил тебя тогда, совсем о тебе не подумал. Испортил всё, что можно было испортить, и теперь радуюсь, что ты меня не прогнал. — снова усмехается — по-хорошему ты должен бы меня убить. Я вроде как опасный преступник и враг твоей деревни. — Нет. Если же быть шиноби означает убивать старых друзей во имя деревни, то я не хочу им быть. Лучше умереть самому. — Никудышный из тебя шиноби, — Учиха выдерживает паузу, лаского гладя — зато друг отменный. — и заливисто смеётся своим хриплым низким голосом, содрогая окружающий воздух. — Могу сказать о тебе тоже самое, — Хатаке улыбается в ответ, вжимаясь еще сильнее в чужое плечо. — Как ты? Сильно больно? Я бы мог немного подлечить... Я конечно не медик, но могу попробовать, — спотыкаясь произносит Обито, извинялся он очень странным способом, эта рана — его рук дело, и оба знают это. — Всё хорошо, спасибо, — сладко тянет Какаши, он не хочет, чтобы друг чувствовал вину, он как никто другой знает, как это тяжело. Намного тяжелее ощущений у него в боку. — Может есть тогда хочешь? Я приготовлю, ты только скажи. Сколько ты уже не ешь? По твоим рёбрам скажу года два. — не унимался Обито. — Какой заботливый. Если это цена за близость с тобой — я согласен. Темноволосый укутывает друга в одеяло и несёт на кухню, любезно усаживая за стол. Солнце только начало свой обычный ежедневный путь, первыми лучами касаясь ног Учихи, подсвечивая пыль в воздухе. — Ты что-нибудь кроме риса дома хранишь? — пробегаясь глазами по пустому холодильнику, произносит насмешливо Обито. Размышления Какаши о красоте момента были безжалостно прерваны этим безобидным вопросом. — Вроде рыба была, но её готовить нужно. — немного подумав произносит Хатаке. — Я же говорю — всё приготовлю, только скажи, — оборачиваясь произносит парень, видя как утреннее солнце играет в волосах светлого. — красивый, — тихо вырывается из его губ. Он, краснея, тут же отворачивается, продолжая искать. — Тогда ниже глянь. Опустив взгляд до последней полки, он действительно замечает свёрток. Учиха принимается за готовку, периодически переспрашивая о расположении соли или масла в чужом доме. Всё ещё размышляя о недавней сцене, мысленно наслаждаясь видом. Пока Какаши рассказывает все последние события в деревне, надеясь, что друг останется подольше и ему эти знания пригодятся. Когда еда была готова, Обито накрыл на стол, налил снова чая, но в этот раз уже не в успокаивающих целях, и разложил еду, в которой сам не нуждался, но Хатаке наотрез отказался есть в одиночку, ссылаясь на не менее пугающую худобу Учихи. Обито всё ещё радовался, что не был выгнан, и товарищ вроде выглядел довольно неплохо, с той ночи он немного оклемался и теперь улыбаясь сидел напротив чуть ли не сияя в утреннем солнце. Чувство вины таяло при виде него, меняясь на некое удовлетворение. — До ужина-то хоть останешься? В этот раз я что-нибудь приготовлю. — кривясь в привычной болезненной улыбке, говорит Какаши, наклоняясь ближе через стол. — Ты ж без меня не справишься. С такой-то дырой. Я теперь тебе вроде как обязан собственной жизнью, но уж ужин я точно приготовлю. — стыдно это признавать, но для того, кто обязан жизнью, всё, на что он способен это готовка. Насмехаясь в мыслях над собою, он продолжал не задумываясь глядеть на забинтованный бок Хатаке. — Спасибо, мне было бы приятно, — Какаши наклоняется ещё ближе — только не смотри туда, — и робко целует, сразу же отстраняясь. — Прости. — Обито совсем раскрасневшись отводит взгляд, пытается перевести тему, но на ум ничего не приходит. — Ты наверно устал, больной всё же. Помочь дойти? — Ага, понеси ещё, — пепельноволосый продолжает улыбаться собственной шутке, медленно поднимаясь на ноги, как его тут же подхватывают и действительно несут в спальню. — эй, это же шутка была! — он цепляется свободной рукой за футболку друга. — Но раз уж ты такой покорный сегодня, может полежишь немного со мной? — просить о таком было не в его стиле, да и вообще выше его достоинства, но каждая мысль о потере Обито вновь доводила его до прежнего жалкого состояния, сердце сжималось и на глаза наворачивались слёзы. — Если ты хочешь. — он опускает Хатаке на футон, и тот сразу раскрывает одеяло в приглашающем жесте. — я не... погоди! — не успев договорить, он тут же оказывается укрыт тоже. — Ничего личного, мне просто холодно. Учиха прячет, отворачиваясь, своё лицо. Вечно Какаши заставляет его краснеть! Только вот любит он его, поэтому не уйдет, поэтому будет тихо радоваться каждой его такой выходке. Пепельноволосый располагается у него на груди снова поджав под себя холодные ноги. — Напугал же ты меня, — под тихое сопение произносит Обито. — побудь пока живым, этого достаточно. — и тоже засыпает.