The Atlas Six (Шестёрка Атласа)

ЛИББИ "Итак", - сказал Эзра. "Как дела?" "О, ты знаешь", - сказала Либби. "Прекрасно". "...прекрасно?"- Эзра издал небольшой стон, наполовину очарованный, наполовину сомневающийся, сопровождаемый закатыванием глаз, которое она могла слышать через телефон. "Да ладно, Либс, я только что десять минут рассказывал о пристрастии моего начальника к луковым бубликам. Думаю, ты сможешь придумать, что рассказать мне о своей новой работе". Что ж, великолепно. Она думала, что избежала необходимости исповеди, учитывая, что она покорно слушала рассказ о начальнике и бубликах, а также вероятность того, что она может случайно перейти к сексу по телефону, но, очевидно, нет. Это было как раз то, что ей было нужно - рассказать кому-то, кто захочет знать все то, что она не могла объяснить. "Это содружество", - начала Либби, пожевав внутреннюю сторону щеки. "Мы занимаемся... ну, ты знаешь. Стипендиальными вещами. Исследованиями". Вот так. Это был один из способов сказать об этом. Скучный, в идеале, и не вызывающий дальнейших вопросов. "Что вы исследуете?" Увы. "О, эм..." "Магия и наука всегда пересекались", - сказал Атлас, когда они познакомились с первой темой исследования, и провел их в помещение, которое он называл читальным залом. Это было двухуровневое открытое пространство с высоким потолком и рядом столов в центре, большинство из которых не было занято ничем, кроме одного или двух стульев и небольшой лампы для чтения. Освещение было минимальным в нижней половине комнаты, чтобы не мешать самой литературе, в то время как верхний уровень тускло светился трековым освещением и смотрел вниз с балкона, уставленного полками. В тот момент, когда они вошли, мужчина средних лет взглянул сверху вниз, заметил их и кивнул Атласу. Атлас в ответ вежливо помахал посетителю рукой. "Bom dia, Senhor Oliveira", - поприветствовал Атлас, слегка удивив Либби упоминанием того, кто, как она была уверена, в настоящее время является председателем медеанского офиса Бразилии. "В любом случае, - продолжил Атлас, не меняя тона, - большая часть того, что хранится в архивах Общества, не проводит разделения между магией и наукой; это различие чаще проводится в более поздние века, особенно до эпохи Просвещения и после протестантской Реформации. Научные размышления древности, такие как многочисленные труды Демокрита, хранящиеся в наших архивах..." (Здесь Рейна внезапно оживилась после своего обычного полукоматозного состояния, когда хочется быть в другом месте. Неудивительно, что ее это заинтересовало; Демокрит написал десятки текстов по античному атомизму, почти все они были классифицированы в классическом образовании Рейны как "отсутствующие"). "- Указывают, что большинство исследований природы и самой жизни не предполагают никакого исключения магии. Действительно, даже некоторые средневековые исследования небес и космоса предполагают как научное, так и магическое изучение; возьмем, к примеру, " Paradiso" Данте, в котором дается художественно интерпретированное - но не точное - понимание Земли и ее атмосферы. Мистика небес Данте может быть приписана как научным, так и магическим силам". Большинство их "уроков", если их можно было так назвать, были сократовскими дискуссиями, которые проходили в одной из возмутительно душных гостиных, различных местах, искупаемых только присутствием их бесчисленных текстов первого издания. Любые дополнительные книги - например, все, что упоминалось в ходе дневной дискуссии, - легко вызывались из архивов; на самом деле, они были настолько легко доступны, что рукописная копия заметок Гейзенберга однажды появилась рядом с Либби на столе еще до того, как она высказала свое любопытство вслух. "Интересно, - сказал Атлас, - что принцип неопределенности Гейзенберга основан, в значительной степени, на серьезном заблуждении. Возможно, вы слышали, что в тот вечер, когда он впервые начал свои расчеты, Вернер Гейзенберг наблюдал за человеком, который находился немного поодаль от него и, казалось, появлялся под лампой, затем исчезал в ночи, появлялся из другого источника света, и так далее и тому подобное. Естественно, Гейзенберг предположил, что человек на самом деле не исчезал и не появлялся, а просто становился видимым и невидимым из-за источников света; таким образом, если Гейзенберг смог восстановить траекторию человека по его взаимодействию с другими предметами, то то же можно было сделать и для электронов, что является принципом физики, который подтверждался неоднократно. К сожалению, - усмехнулся Атлас, - человек, за которым наблюдал бедный Вернер, на самом деле был медеанцем по имени Амбруз Виссер, который мог исчезать и появляться по своему желанию, и который в тот самый вечер чудесно проводил время. После смерти Амбруз возглавил общество полтергейста в том самом парке в Копенгагене, и сегодня его глубоко почитают за его вклад в наше понимание атомных спектров". "Либ?" спросил Эзра, заставив Либби вернуться к их телефонному разговору. "Все еще там?" "Да, извини", - сказала она, моргнув. "Какой был вопрос?" Он негромко рассмеялся, но звук его был приглушен в трубке. Должно быть, он лежал в постели, повернувшись на бок, чтобы прижать телефон к уху. "Над чем вы работаете в данный момент?" "О, эм... над сохранением окружающей среды. В некотором смысле". Это было отчасти правдой, если считать процесс формирования враждебной среды экологическим исследованием. Накануне днем Либби и Нико потратили почти всю свою энергию, пытаясь изменить молекулярный состав окрашенной комнаты, надеясь подстроить природу ее атмосферы под свои предпочтения. Однако их попросили остановиться, причем довольно раздражительным тоном, когда Рейна сказала, что фиговое растение в углу задыхается. "Мы просто пытаемся понять основные принципы науки и магии, чтобы применить их в... более крупных проектах". Например, к червоточинам. До сих пор Нико и Либби удалось успешно создать одну червоточину, на что ушло две недели исследований и целый день бросков. В конце концов, Нико пришлось испытать ее самому, потому что никто другой не хотел рисковать тем, что они могут случайно оказаться на Юпитере. (Технически это было невозможно, поскольку потребовалось бы не менее десяти тысяч Нико и Либби, чтобы привести в действие что-то даже близкое по мощности и точности, но все же Тристан, в частности, выглядел так, словно скорее съел бы собственную ногу, чем испытал это.) В конце концов, Нико прошел по коридору первого этажа западного крыла до кухни. В типичной для Нико манере, он теперь пользовался им регулярно. "Ну, это понятно, если это пока не кажется интересным", - сказал Эзра. "Большая часть академической деятельности может казаться довольно бессмысленной, пока ты находишься на ранней стадии исследований. И, вероятно, довольно долгое время после этого, я полагаю". "Это... правда", - нерешительно согласилась Либби, не желая признавать, что создание червоточины на самом деле вовсе не бессмысленное занятие, даже если это означает, что Нико постоянно и неудобно исчезает и снова появляется с закусками. Насколько Либби знала, они были первыми, кому удалось сделать это даже на микроуровне. Если в будущем появятся достаточные источники энергии - если, случайно, где-нибудь родится медеанец с ядерной энергией в кончиках пальцев, - то они легко смогут проделать то же самое в пространстве, во времени... в пространственном времени! На самом деле, если бы какие-нибудь правительственные агентства узнали, что они сделали это, они легко смогли бы собрать достаточно медеанцев, чтобы поддержать магическую космическую программу. Она хотела было позвонить в НАСА, как только им это удастся, но потом вспомнила, что в конечном итоге это учреждение будет контролироваться политиком (любым политиком, где-нибудь, или, по крайней мере, целой стаей их, некоторые из которых неизбежно будут менее компетентны, чем другие), а, как часто говорил Атлас, большинство форм знания лучше приберечь до тех пор, пока они не будут уверены, что такими откровениями не будут злоупотреблять. Даже если Либби удастся успешно деформировать Марс, не было никакой гарантии, что это не приведет ко второй глобальной Эре Империализма, что было бы катастрофично и разрушительно. Лучше бы они держали это в архивах. "- Варона?" "Что?" спросила Либби, снова мечтая об исследовании планет. "Извини, я просто..." "Я просто хотел узнать, как идут дела с Вароной", - сказал Эзра, звучавший сейчас чуть более напряженно, чем тогда, когда он смеялся над ее невнимательностью. Она полагала, что Эзра никогда не будет говорить напряженно о Нико, и это было понятно; у нее тоже была практика вздрагивать при звуке его имени. "Он ведет себя... ну, знаешь. Сам по себе?" "О, хорошо". В этот самый момент Либби услышала всплеск бессмысленных звуков Нико из галереи, что означало, что он, вероятно, снова спорит с Рейной. Это началось почти сразу после инсталляции ("инсталляция" - это слово Атласа, означавшее, что все они чуть не погибли в первую же ночь пребывания в Обществе), и теперь Нико и Рейна имели привычку делать то, что казалось ежедневными тренировками по боевым искусствам вместе. Это было странно, безусловно. В этом были все признаки устоявшихся привычек и обычаев Нико, но проявлялись они по-новому и тревожно. Например, Нико никогда не был особенно приверженцем ношения рубашек, но встретить его без рубашки, капающего потом и сталкивающегося с Либби в коридоре только для того, чтобы испачкать ее блузку своим потом, теперь было слишком частым явлением. Признаться, легкость, с которой Нико общался с Рейной, или как там ее можно назвать, поначалу беспокоила Либби. Как ни ужасно было это признавать, но Нико был самым близким другом для Либби. Рейна ясно дала понять, что не заинтересована в дружеских отношениях с Либби, а остальные, конечно, ненавидели ее (в случае с Каллумом это чувство было глубоко взаимным), так что потенциальная потеря Нико была ударом; Либби никогда не думала, что будет говорить о Нико де Вароне или его отсутствии. Ее особенно возмущал тот факт, что Рейна и Нико сблизились из-за их совместной попытки насилия, потому что это означало, что Либби может потерять союз Нико, тем самым рискуя быть уничтоженной, как только остальные почувствуют свободу признаться в своей коллективной неприязни, и потому что Нико раздражало, что он потратил четыре года на ненависть к Либби только для того, чтобы подружиться с девушкой, которая почти никогда не говорит, только хмурится. "Не дуйся, Родс", - посоветовал Нико. К тому времени все они начали осматривать территорию на участке, принадлежащем Обществу; дом был окружен прекрасным ухоженным газоном, рощей деревьев и роз, рядом с которыми и происходило первое совместное занятие Нико и Рейны любительским кулачным боем. Это было где-то в первые недели, когда Нико впервые отозвал Либби в сторону: она заслоняла глаза от летнего солнца, а он щебетал, вытирая полотенцем пот со своей груди. "Ты все еще нужна мне", - заверил он ее, оставаясь все таким же пылким и напыщенным. "О, хорошо, - сказала Либби, - слава Богу, я все еще могу быть вам полезной". "Вообще-то, я хотел тебе кое-что сказать". Нико не слушал, слишком привыкнув к ее сарказму, но он удивил ее, заговорщицки положив руку ей на локоть и потянув ее за собой вокруг коллекции розовых кустов, которые, как она полагала, англичане считают садом. "Я кое-что заметил в Рейне". "Варона, - вздохнула Либби, - если это будет противно..." "Что? Нет, ничего такого. Если бы я хотел переспать с... Ну, неважно, - пробормотал он, - это к делу не относится. Суть в том, что, поверь мне, ты хочешь, чтобы я переманил Рейну на нашу сторону", - заверил он ее, понизив голос так, что, по ее предположению, он счел его провокационным. "Она нам нужна, и я даже не уверен, что она это понимает. Или почему". "А ты понимаешь?" - с сомнением спросила Либби. Нико никогда не отличался талантом восприятия. Например, он как-то умудрился не заметить, что лучшая подруга Либби в НЮМА, Мира, была до тошноты влюблена в него на протяжении всей их учебы. (До и после того, как он с ней переспал. Парни, блин, честное слово). "Я выяснил это случайно, - признался Нико, снова отбросив верные попытки Либби подорвать его мужественность от имени Миры, - так что твой скептицизм не совсем плох, но да, это так. Рейна..." Он прервался, нахмурившись. "Она как батарейка". Либби моргнула. "Что?" "Ну, я думал об этом, и что такое натуралист, кроме как тип источника энергии, верно? Я не знаю, как она это делает или к чему она подключается, но подумай об этом, Родс". Нико, казалось, умолял ее; раздраженно, как будто шестеренки в ее голове еще не повернулись точно так же, как и у него. "Я заметил это, когда мы брались за волновых медеанцев на инсталляции. Когда я прикасался к ней, у меня как будто был дополнительный источник энергии". (Прозрение и соответствующий разговор произошли до червоточины. По правде говоря, им бы это вообще не удалось, если бы Нико не узнал о Рейне, но Либби, конечно, не призналась ему в этом в лицо. Да и не собиралась). "Надо будет проверить", - сказала Либби, оглянувшись через плечо. Это было немного волнительно - обнаружить, что их союз действительно был союзом; он явно ждал, пока они останутся одни, чтобы поделиться своими подозрениями. "Как ты думаешь, она будет на нашей стороне?" "Родс, она уже на нашей стороне", - насмехался Нико, что Либби сначала отнесла на счет его неутомимого высокомерия, но потом, к счастью, он подкрепил это утверждение реальными доказательствами. "Мы мало разговариваем, - пояснил он, жестом указывая на свою недавнюю физическую активность, - но нет никаких сомнений, что она определенно ненавидит Парису. И она не скрывает, что не доверяет Тристану или Каллуму". "И не должна", - пробормотала про себя Либби. Похоже, это вызвало какое-то вторичное, касательное прозрение в маниакальной паутине мыслей Нико де Варона. "Ты была с Тристаном той ночью", - заметил Нико вслух, взяв бутылку с водой и вылив немного воды себе на голову (забрызгав Либби, чего она не оценила), после чего выпил то, что осталось. "Каким он был?" Ах да, Тристан. Полная загадка, насколько ей было известно. "Он может делать что-то странное", - призналась Либби, смахивая капли воды со лба, пока они не запутали ее челку. Она отращивала ее, что означало, что она немыслимо раздражает. "Помнишь, он сказал, что может видеть сквозь иллюзии? Я не знала, что это значит, что он не обязательно видит их во время использования". "Что, совсем?" "Нет. Совсем нет. Ему пришлось спросить меня, на что, по моему мнению, похожа комната". "Хм, странно". Нико сделал задумчивую паузу, пожевав горлышко своей бутылки с водой. "Полезно, ты думаешь?" "Очень. Ну, - поправила Либби после минутного раздумья, - по крайней мере, это полезный навык. Хотя я не уверена, что этого достаточно, чтобы не допустить его устранения. Как бы мне ни было неприятно это признавать, - вздохнула она, - эмпат и телепат могли бы стать гораздо более полезными союзниками, когда мы выйдем за рамки физических наук". "Лучше телепат, чем эмпат, ты так не думаешь? Если бы нам пришлось выбирать", - сказал Нико. "Ты так говоришь только потому, что тебе нравится Париса", - пробормотала Либби себе под нос, и Нико одарил ее непростительно широкой улыбкой. "Ты можешь винить меня, Родс?" "Варона, честное слово". Нет, конечно, она не могла его винить; Париса была, без сомнения, самой красивой девушкой, которую Либби когда-либо видела в своей жизни. К счастью, Либби не был бесполезным мальчишкой и не зацикливался на посторонних деталях вроде внешности Парисы. "Твой член в стороне, она действительно не командный игрок. Я бы вряд ли назвала ее преимуществом, когда дело доходит до работы в группе". "Правда", - сказал Нико, который, должно быть, получил удар по голове, чтобы воспринимать ее слова всерьез. "Она странно вела себя с Каллумом, не так ли?" Либби бросила на Нико взгляд, который должен был показать, что все они были странными для Каллума, и по праву. " Верно", - повторил Нико. "А в чем, собственно, дело?" спросила Либби, жестом указывая на его отношения с Рейной. "Вы двое, типа...?" "Это упражнения, Родс", - сказал Нико, подчеркивая свой живот. "Я же говорил тебе, мы мало разговариваем". "Хорошо," вздохнула она, "но вы... Я имею в виду. Вы двое, знаешь...?" "Какое тебе дело?" Он одарил ее одной из тех самодовольных, ослепительных ухмылок, которые она ненавидела до глубины души. "Только не говори мне, что ты ревнуешь". Христос Всемогущий. "О, отвали, Варона", - сказала она и повернулась, чтобы уйти. Она действительно не могла вынести столько Нико за один присест. Он, однако, поймал ее за руку, прежде чем она ушла, и притянул обратно. "Ты ведь не расскажешь Фаулеру ни о чем из этого, верно?" спросил Нико. "Если я не могу рассказать Гидеону, то ты уж точно не можешь рассказать Фаулеру". "Ах да, потому что твой сосед по комнате и мой парень - это абсолютно одинаковый сценарий", - сказала Либби, закатив глаза. "Я просто говорю..." "Расслабься, Варона, я ничего ему не скажу". "Даже об инсталляции, верно?" "Нет, черт возьми. Ты шутишь?" Сначала она хотела рассказать ему, но одно мгновение раздумий напомнило ей, что Эзра сойдет с ума, если узнает, что она была в опасности. Он был одним из тех старомодных типов; белым рыцарем, хотя она вряд ли нуждалась в спасении. "Абсолютно нет". "О чем сейчас думает Тристан?" спросил Нико, уже отбросив мысли об Эзре и перейдя к тому, что ему придется покорять дальше. "Как ты думаешь, мы сможем привлечь его на нашу сторону?" "А мы хотим, чтобы он был на нашей стороне?" с сомнением спросила Либби. "А что, он тебе не нравится?". "Дело не в этом". По правде говоря, она была готова невзлюбить Тристана гораздо больше, чем он ей нравился. "Он умен, надо отдать ему должное", - согласилась она, думая о том, что он помогал в расчетах гораздо больше, чем Каллум или Париса. Благодаря тому, что Тристан был инвестором в магические технологии, он обладал обширными знаниями, даже если его практическая неопытность в работе с физическими существами не позволяла ему внести большой магический вклад. "Он просто еще и очень..." "Ворчливый", - сказал Нико. "Ну, я бы не..." "Он ворчливый", - повторил Нико. "Варона, я пытаюсь..." "Он ворчливый", - громко сказал Нико. "Может, он стесняется", - неубедительно возразила Либби. А потом, поскольку это никого не обмануло, она вздохнула: "Я не думаю, что с ним что-то не так, я просто... Ну, во-первых, я ему почти наверняка не нравлюсь", - сказала она, а потом остановилась, досадуя на себя за то, что говорила, как ребенок. "Ты мне тоже не нравишься, Роудс, так что вряд ли это имеет отношение к делу", - сказал Нико, доказав свою надежность, если не больше. "К тому же, кажется совершенно очевидным, что Тристану никто не нравится, так что ты не можешь принимать это на свой счет". "Я и не принимаю." Не совсем. "Я просто говорю, что не готова быть в союзе с ним. Или с Рейной, если уж на то пошло", - быстро добавила она. "Она может быть полезной и все такое, но прошло всего несколько недель". "Я не говорил, что мы должны посвятить себя ей душой и телом", - сказал Нико. "Я просто думаю, что она, знаешь ли." Он широко улыбнулся, мстительный в своем восторге. "В меру эпична". Высокая похвала от человека, который считал Либби лишь где-то в двадцатке худших людей, которых он когда-либо встречал (так он сказал ей однажды во время жаркого спора на третьем курсе НЮМА). Не то чтобы Либби завидовала Рейне; по крайней мере, было ясно, что Нико намерен довести свой союз с Либби до конца, и это было все, что ей было нужно от него в конце дня. Было бы здорово иметь союзника, который был бы еще и другом? Да, конечно, возможно. На полсекунды она подумала, что, возможно, Тристан потеплел бы к ней после их встречи с опасностью, но с тех пор он намеренно держался от нее на расстоянии. Она предположила, что это ей показалось; в конце концов, она была самой младшей, а Тристан был примерно того же возраста, что и Каллум, так что, возможно, именно поэтому они, казалось, были не в ладах друг с другом. они, казалось, были вместе. Может быть, тот факт, что Каллуму она явно не нравилась (или ее эмоции, во всяком случае, которые, в свою защиту, ее тоже не волновали), делал Тристана менее склонным к тому, чтобы нравиться ей тоже. В таком случае, Тристан был не только идиотом, но и вряд ли человеком, чьим инстинктам она могла доверять. Не потребовалось много усилий, чтобы убедить Либби, что Каллум - плохая новость, и даже Париса, похоже, согласилась с этим. Если Тристан этого не видит, то... "Он не стоит твоих сил, Либ". "Я знаю", - сказала Либби, но потом вспомнила, что Эзра говорил о Нико, а не о Тристане, и что, да, она все еще разговаривает по телефону с Эзрой. "То есть, извини, - поправила она, моргнув, - Варона в порядке, я просто..." "Есть кто-то еще?" "Хм?" Черт, еще больше вещей, о которых она не могла говорить, например, кто был с ней в программе. "Нет, я просто..." Раздался тихий стук в дверь. "Подожди, Эзра - да?" позвала Либби, прикрывая трубку одной рукой. "Это Тристан", - раздался голос с другой стороны. Бесцеремонно и с чувством желания, чтобы это взаимодействие уже закончилось, как и следовало ожидать от всех взаимодействий Тристана. "О, эм..." Это было неожиданно. "Секундочку. Эзра?" - сказала она, вернувшись к своему телефонному звонку. "Я могу тебе перезвонить?" Возникла пауза. "Я собираюсь уходить, Либ, здесь уже поздно. Завтра?" "Завтра", - пообещала она с легким облегчением. "Я люблю тебя". "Люблю тебя". Эзра повесил трубку, и она поднялась на ноги, подошла к двери и открыла ее. Для человека, который не слишком заботился об иллюзиях, Тристан Кейн определенно был таковым. Сегодня была суббота, то есть у всех был выходной от обычной работы - при условии, что никто не нарушил недавно обновленные меры безопасности, но Тристан был полностью одет (нарядно, в заправленной рубашке, с рукавами. Как будто он собирался на короткую, но важную встречу за обедом и держал под мышкой газету. Либби готова была поспорить, что Тристан в тот день уже спустился и на завтрак, и на обед, который по выходным у них была возможность взять в номере. Как будто видимость нормальности была важнейшей составляющей личности Тристана Кейна. "Да?" - спросила она, немного запыхавшись после своего похода к двери. Он был непостижим, как всегда, и смотрел на нее сверху вниз своим ястребиным взглядом. " Ты все еще держишь " Лукреций"? "О, да, конечно, погоди. Входи." Она оставила дверь открытой для него и повернулась, чтобы разобраться, где она оставила книгу. "Работаешь в субботу?" - спросила она его, ища ее в куче своих вещей. Она не планировала в ближайшее время прикасаться к рукописи; она скорее собиралась провести этот день в штанах для йоги, восстанавливая силы перед тем, что ей нужно будет сделать в понедельник. "Я просто хочу еще раз взглянуть на нее", - сказал он. "Честно говоря, я не знаю, будет ли это полезно", - сказала она, наконец заметив его в куче рядом с тумбочкой. Она не была самым опрятным человеком на свете и не умела рано вставать. В общем, она чувствовала себя неполноценной рядом с Тристаном, который был настолько собранным, что почти сверкал. "Я не могу сказать, что в ней есть много такого, что не было затронуто в более поздних произведениях". "Там есть что-то о времени, - сказал Тристан, - не так ли?" "Вроде того. Ничего конкретного, но..." "Я бы хотел сам посмотреть", - сказал он ей с отмашкой, и она моргнула. "Прости, я не пыталась..." "Не извиняйся", - сказал он нетерпеливо. "У меня просто есть теория, которую я хотел бы проверить". "О." Она протянула ему книгу, и он взял ее. Но прежде чем он успел уйти, она прочистила горло. "Может быть, ты расскажешь мне, какую теорию ты проверяешь?" "Почему?" "Я... любопытство, наверное". Невероятно, как он заставил ее чувствовать себя преступницей, просто задав ему простой вопрос. "Я действительно забочусь об исследованиях, которые мы проводим, знаете ли." Он слегка побледнел. "Я и не думал, что это не так". "Я знаю, я..." Она прервалась, прежде чем снова извиниться. "Неважно. Кстати, можешь оставить это себе", - сказала она, жестом указывая на книгу. "Я не думаю, что там есть что-то полезное. Теоретически, я полагаю, идея о том, что время и движение не являются отдельными функциями, является интересной базовой линией, но это вряд ли уникально для..." "Вы с Нико манипулируете силой, верно?" Она была поражена, во-первых, тем, что ее прервали, а во-вторых, тем, что затронули ее способности. "Что?" "Силой. Да?" "Да, силой". Он, казалось, играл с чем-то в своей голове, поэтому она добавила: "Мы используем ее, чтобы изменять физическую структуру вещей". "Почему вы не можете сделать червоточину во времени?" "Я" - это было не то, что она ожидала от него. "Ну... теоретически, наверное, могли бы, но для этого нужно понять природу времени". "Что вам нужно знать, чтобы понять?" Не похоже, чтобы он насмехался над ней; она попыталась объяснить, не защищаясь от того, что ей задали в меру очевидный вопрос. "Ну, время - это не физическая вещь", - медленно сказала Либби. "Вар...Нико и я можем манипулировать вещами, которые мы можем видеть и чувствовать, но время - это... что-то другое". "Ты не можешь видеть или чувствовать его?" "Я" - и снова она остановилась, немного ошеломленная. "Подожди минутку. Ты хочешь сказать, что можешь?" Он посмотрел на нее на мгновение, слегка обеспокоенный. "Я этого не говорил", - поправил он. "Я просто хочу быть готовым к тому, что мы будем делать в понедельник". Не было смысла указывать на то, что Тристан и так почти ничего не сделал за последние несколько недель. Кроме выдвижения теоретических аргументов, которыми они руководствовались при проведении экспериментов, он не внес никакого вклада. Но она полагала, что это не его вина. По крайней мере, он усердно работал, не так ли? Он читал и конспектировал все тексты, работал над собой в выходные. И, возможно, если он мог видеть иначе, чем она, когда дело касалось иллюзий, он мог видеть по-другому и другие вещи. Мысль о том, что, возможно, Тристан, как и Рейна, обладает каким-то дополнительным талантом, который Либби могла бы использовать и сообщить Нико, наполнила ее легким волнением. Почему только Нико де Варона должен разбираться в том, на что человек способен? "Есть теория, что кванты - это пространство", - сказала Либби, радуясь перспективе, что она, возможно, на что-то наткнулась. "Само пространство - это не пустота, а ткань из крошечных отдельных частиц. Значит, я предполагаю, что время может состоять из таких же частиц? Гравитационный потенциал - это..." "Слушай, я ценю книгу", - сказал Тристан, - "но мне не о чем с тобой поболтать". "О." Слово выскользнуло из нее с поражением. "Точно, извини". Челюсть Тристана сжалась в раздражении, и она скорчила гримасу. "Не извиняюсь", - поправила она, заставив себя улыбнуться. "Я только хотела сказать..." "Тебе не нужно сожалеть о случившемся", - раздраженно вклинился Тристан, а затем повернулся, чтобы уйти, заставив Либби пожалеть, что она не осталась разговаривать по телефону с Эзрой, а открыла дверь. Эзра был так хорош в поддержке. Именно за это он ей и нравился. Он был ее фанатом номер один, ее постоянным защитником. Он верил в нее так сильно и так мощно, что это всегда заставляло ее чувствовать, что кто-то есть в ее углу, а в такие моменты она жаждала чего-то, что помогло бы ей почувствовать себя центром. Надежность. "Родс", - сказал Тристан, и она с удивлением заметила, что он остановился на пороге, прежде чем выйти из комнаты. "Спасибо за книгу". Она моргнула, а затем кивнула. "Надеюсь, она поможет", - сказала она. Он пожал плечами и закрыл за собой дверь, оставив ее со вздохом опуститься на кровать. КАЛЛУМ Сейчас Париса не доверяла ему. От нее исходило подозрение, ее предчувствия непоправимо исказились в воздухе между ними. Учитывая их таланты, она должна была догадаться, что он знает о ее чувствах; о коррозии, атрофирующей их потенциал с одной стороны. То, что она не потрудилась скрыть это, могло означать только то, что у нее не было намерения исправить это, а если ей было все равно, что исправлять, тогда, похоже, она решила подвести черту. Что было очень плохо, не только по очевидным причинам, но и потому, что это означало, что Каллум ошибался. Он принял Парису за девушку, которая восхищается, когда мужчина берет ситуацию под контроль, а не оставляет ее делать работу самостоятельно. Очевидно, это не так. Если говорить об отношениях с остальными, то Либби по понятным причинам не участвовала, как и Нико. Рейна была островом, так что это было бесполезно, но Каллум должен был с кем-то подружиться. Конечно, не для того, чтобы его не исключили; он мог бы убедить их, если бы дело дошло до этого, или если бы он вообще решил остаться. Это был скорее вопрос развлечения, а поскольку Каллума не развлекали ни книги, ни исследования, ему пришлось бы искать стимул в человеке. К счастью, один потенциальный источник все еще оставался. "Ты выглядишь расстроенным", - обратился Каллум к Тристану, наклонившись, чтобы поговорить с ним в псевдоприватной обстановке. "Тебя что-то беспокоит?" Взгляд Тристана скользнул к нему, а затем обратно к Либби и Нико. "Разве ты этого не видишь?" "Я вижу". "И ты не расстроен?" Каллум тонко улыбнулся. "Полагаю, я не вижу особого смысла в том, чтобы иметь черную дыру в своей гостиной", - сказал он. Не то чтобы Каллум не знал, что то, что делают Либби и Нико (и, как он предполагал, Рейна), было относительно грандиозным. Теоретически он мог понять, почему магическое моделирование ранее необъяснимого явления имело большое значение, а для целей Общества он мог признать это как то, чему место в архивах. Не было никакого вопроса об академической ценности. Просто все это казалось ужасно непрактичным, а Каллум был человеком практичным. "Большинство людей настолько глупы, что подобная информация бесполезна", - объяснил Каллум Тристану. "Зачем постигать Вселенную, если все, из чего она состоит, не поддается элементарному человеческому пониманию?" "Но они только что доказали один из основных элементов квантовой теории", - сказал Тристан, нахмурившись. Он, как заметил Каллум, не мог отвести глаз от того, что они сделали. "Эти два двадцати с небольшим медеанца только что создали нечто, что вся история человечества пыталась понять и не смогла". По мнению Каллума, его слова звучали беспричинно благоговейно. Неудивительно; в этом доме все время была страна грез. Очевидно, кто-то нуждался в проверке реальности. "Эти два двадцати с небольшим медеанца воплотили в жизнь теорию, над которой трудилась вся история человечества", - поправил Каллум Тристана, пытаясь придать ситуации немного столь необходимого прагматизма. "Хотя, опять же, я не знаю, какая польза может быть от того, что вы бросите что-то в черную дыру и будете наблюдать, как оно выскочит обратно". Тристан наконец-то смог оторвать свое внимание от молекулярной ловкости рук Нико и Либби и резко взглянул на Каллума. "Ты ведь серьезно, не так ли?" "Боюсь, что смертельно", - ответил Каллум. "Я думаю, это ловкий салонный фокус". "Фокус", - повторил Тристан, не веря. "И что же ты умеешь делать?" Тристан, конечно, шутил, просто доказывал свою точку зрения, а не спрашивал искренне, что было очень жаль, так как ответ мог бы заставить его замолчать. Для начала Каллум мог заставить близнецов-космологов делать все, что захочет. Это означало, помимо всего прочего, что он мог легко завладеть этой черной дырой. Если бы он был в особенно предприимчивом настроении, он мог бы пойти дальше и убедить каждого человека в комнате прыгнуть в нее. Напротив них Париса напряглась. "Мне не нравится физическая магия", - в конце концов сказал Каллум, вернув свое внимание к Тристану. "У меня от нее какой-то неопознаваемый зуд. Как царапина в горле". Потребовалось мгновение, но Тристан все же уловил нотки шутки. Хорошо, значит, он не был совсем уж неумелым. "По крайней мере, скажи мне, - вздохнул Тристан, - что ты можешь осознать значимость того, что здесь происходит". "Осознать? Да, конечно. Огромное магическое событие, - подтвердил Каллум, - которое вскоре будет поглощено другим огромным магическим событием." Так, во всяком случае, работала вся наука. Все они были частями какой-то другой конечной вещи. Атом был частью атомной бомбы. Катаклизмы, резня, мировые войны, субстандартное ипотечное кредитование, спасение банков. По мнению Каллума, история человечества была интересна из-за людей, а не из-за науки. Потому что люди были идиотами, которые превратили элементы жизни в оружие. Единственное интересное, чего добились Либби и Нико, - это успешное формирование миниатюрной модели Луны, потому что это означало, что Луну в конце концов можно будет завоевать. Кто-то попытается построить Рим заново или основать новый Ватикан. Это было бы безумием, а потому интересным. Во всяком случае, интереснее, чем изучение измененного уровня углерода или того, что им удалось сделать. "С другой стороны, нет тысячи вопросов", - прокомментировал Каллум за ужином в тот вечер, подбородком указывая через стол на Либби, после того как Тристан занял свободный стул рядом с ним. В данный момент за столом слышалась негромкая болтовня Нико и Либби, которые сравнивали записи; Париса уже ушла на вечер, а Рейна рассеянно отправляла еду в рот, листая дубликат какого-то древнего журнала. "Я буду сожалеть о том, что покинул стихию Родс", - добавил Каллум тихим шепотом, - "хотя бы потому, что это больше не будет правдой". Тристан неохотно ухмыльнулся, как будто принципы морального превосходства заставили его не смеяться, но только чуть-чуть. "Она тебе действительно не нравится, да?" "Некоторые люди небезупречны и интересны", - сказал Каллум, пожав плечами. "Другие просто неполноценны". "Напомни мне не спрашивать тебя, что ты думаешь обо мне", - сказал Тристан. "Вообще-то, - сказал Каллум, - я думаю, что тебе стоит это сделать". Тристан ничего не ответил. "Я знаю, что ты очень подозрительно относишься ко мне", - сказал Каллум, а затем добавил: "Ко всем". "Я нахожу людей в основном разочаровывающими", - прокомментировал Тристан. "Интересно, что и я тоже". "Это считается интересным?" "Ну, учитывая, что моя специальность требует от меня понимания большинства деталей человеческой природы, да, я думаю, да", - сказал Каллум. "Зная то, что я знаю, я должен находить других людей интересными или, по крайней мере, ценными". "И находишь?" "Некоторых. Большинство, как мне кажется, просто копии других". " Ты предпочитаешь хороших людей, - спросил Тристан по касательной, - или плохих?" "Мне нравится, когда есть и те, и другие. Раздор", - ответил Каллум. "Ты - яркий пример". "А я?" "Ты хочешь быть верным Парисе, что интересно", - заметил Каллум, когда Тристан слегка непроизвольно дернулся в знак признания. "Для женщины, с которой ты переспал один раз, ты, похоже, чувствуешь, что чем-то ей обязан. То же самое с Родс". Тристан покраснел. "Я не думаю, что они относятся к одной категории". "О, это не так", - согласился Каллум. "Ты чувствуешь, что обязан Родс своей жизнью. Парисе ты просто хочешь быть обязанным жизнью". "Правда?" "Да. И вы очень сильно хотите не доверять мне от ее имени". Каллум одарил Тристана еще одной настороженной улыбкой. "К сожалению, вы также находите меня привлекательным". "В каком смысле?" "Почти во всех", - сказал Каллум и, бросив взгляд между ними, добавил: "В этом ты не одинок". Тристан помолчал еще мгновение. "Кажется, ты что-то сделал с Парисой", - заметил он, и Каллум вздохнул. "Да, кажется, да, не так ли? Жаль. Она мне нравится". "Что ты сделал? Оскорбил ее?" "Насколько я знаю, нет", - сказал Каллум, хотя на самом деле ответ был отрицательным: он не оскорбил ее. Он напугал ее, а это было единственное чувство, которое Париса Камали не могла вынести. "Но я думаю, возможно, она одумается". Она была из тех людей, которые всегда поступают так, как лучше для них самих, даже если ей требуется некоторое время, чтобы понять это. " Ты не слишком заботишься о том, чтобы нравиться, не так ли?" спросил Тристан, наполовину забавляясь. "Нет, не беспокоюсь". Сомневаюсь, что Тристан способен понять это, но ощущение того, что ты нравишься, было необычайно скучным. Это было самое близкое к ванили ощущение, которое Каллум мог придумать, хотя ничто не могло сравниться с этим. То, что его боялись, было сродни аромату аниса, абсента. Странный и возбуждающий аромат. Восхищение было золотистым, кленово-сладким. Презираемый - лесной, серный аромат, дым в ноздрях; то, чем можно подавиться, когда все сделано правильно. Зависть была терпкой, с цитрусовым привкусом, как у зеленого яблока. Быть желанным - любимый аромат Каллума. Это тоже был дымный запах, в некотором смысле, но более знойный, замаскированный и благоухающий именно тем, чем он был. Она пахла спутанными простынями. На вкус он напоминал мерцание пламени свечи. Она ощущалась как вздох, тихий вздох, уступчивый и просительный. Он всегда чувствовал его на своей коже, острый, как лезвие. Пронзительный, как стон любовницы в его ухе. "Боюсь, что нравиться - это довольно обыденно", - сказал Каллум. "Очень банально". "Как не впечатляюще", - сказал Тристан мрачно. "О, иногда это бывает полезно. Но я, конечно, не стремлюсь к этому". "Тогда как именно вы планируете избежать устранения?" "Ну, - терпеливо сказал Каллум, - во-первых, ты не позволишь этому случиться". Тристан поднял руку, чтобы выпустить ехидный смешок в свою ладонь, загибая пальцы вокруг нее. "И как же я не допущу?" " Родс слушает тебя. Варона слушает ее. А Рейна слушает его". Тристан изогнул бровь. "Значит, твое предположение насчет меня...?" "Что ты не захочешь меня устранить". Каллум снова улыбнулся. "Все очень просто, ты не находишь?" "Я заметил, что ты не включил Парису в свои расчеты. Или меня, если уж на то пошло", - сказал Тристан своим обычным тоном, - "хотя я готов пропустить это ради аргументации". "Что ж, - сказал Каллум, -Телепат, конечно, полезен, если твоя цель - вмешаться в чьи-то мысли. Но знаеш ли ты, как редко люди на самом деле думают?" - спросил он, поднося бокал к губам, в то время как Тристан, неизбежно соглашаясь, издал эхо беззвучного смеха. "За редчайшими исключениями, эмоции гораздо сильнее. И, в отличие от мыслей, эмоциями можно легко манипулировать. Мысли, с другой стороны, должны быть имплантированы, инцептированы или украдены, что означает, что телепат всегда будет сжигать больше энергии, чем эмпат, когда используется магия." "Значит, ты считаешь себя более полезным вариантом?" "Я думаю, что я лучший вариант", - уточнил Каллум. "Но что более важно, я думаю, что, в конце концов, ты понимаешь меня больше, чем хочешь признать". Это заявление прозвучало с относительной ясностью. Каллум почти не сомневался, что какие бы причины для неприязни к нему ни были у других, Тристан сочтет его доводы более убедительными. Цинизм Тристана, или его разочарование, или что там было, из-за чего он так горько разочаровался в мире, был полезен. "Мое предложение заключается в следующем", - сказал Каллум. "Я на твоей стороне". "И?" "И ничего", - сказал Каллум. "Ты, конечно, понимаешь, что это игра союзов? Я твой союзник". "Значит, я должен быть твоим?" В этот самый момент Либби подняла голову. Она уже взяла за привычку избегать внимания Каллума (вероятно, это было разумно), и поэтому ей удалось случайно встретиться взглядом с Тристаном, после чего она быстро отвела глаза и вернулась к разговору с Нико. Тристан напрягся, осознавая, вероятно, что его только что застали за дискуссией с Каллумом, с которым никто из остальных не спешил подружиться. "Париса не союзник", - предостерег Каллум Тристана, который прочистил горло. И Родс тоже". Что касается остальных, Варона и Рейна - прагматики; они будут на стороне того, кто продвинет их дальше всех". "Может, тебе стоит поступить так же и подождать, - посоветовал Тристан, - чтобы узнать, есть ли у меня какая-нибудь ценность, прежде чем пытаться завербовать меня?" "У тебя есть ценность", - сказал Каллум. "Вряд ли мне нужно присваивать ее тебе". Через стол Нико воскликнул что-то неразборчивое о гравитационных волнах и тепле. Или, возможно, о времени и температуре. А может, это вообще не имело никакого значения, даже отдаленного, потому что, если Нико не хочет стать каким-нибудь медеанским физиком, прикованным к лаборатории на всю оставшуюся жизнь, из этого ничего не выйдет. Целью Общества было войти, получить доступ, а затем выйти. Оставаться здесь, как это сделал Далтон Эллери, было бессмысленно. Лучшие из них стремились бы использовать влияние Общества, а не связывать себя узами закона с его летописями. Каллум был из тех людей, которые могут далеко пойти, будь то Общество или не Общество. Тристан был таким же, хотя и по-другому. Каллум чувствовал его запах: амбиции, голод, стремление. Это чувствовалось и в других, но не так сильно, и уж точно не так близко к тоске. У Нико был скрытый план (он был плотно запечатан, с привкусом металла), и, возможно, у остальных были свои причины, но только Тристан действительно хотел этого всем своим существом. Оно было соленым, пикантным, как само слюноотделение. Единственным человеком, который так же изголодался и отчаялся, как Тристан, была Рейна, и пытаться завоевать ее было бессмысленно. Пока нет. Она примет любую сторону, когда придет время. Либби была настолько неопасна, что не имела никакого значения. Поэтому Каллум не учитывал ее в своих личных расчетах. Если ему когда-нибудь понадобится еще одна черная дыра, он просто найдет ее на любой мирской правительственной работе, на которую она согласится после того, как ее исключат из этой группы. Правда, между Либби и Тристаном существовала пока еще не установленная связь - возможно, в результате их опыта во время инсталляции, - но это было бы достаточно просто решить. Тристан тихо обижался на нее или на ее способности, и это была простая эмоция для игры. Каллум мог легко обвести его вокруг пальца, превратив в ненависть. Что касается Парисы, то с ней были сложности. Каллум по понятным причинам преуменьшил ее способности перед Тристаном, и это касалось только ее технической специализации. Она была лучшим медеанцем, чем Каллум, который никогда не был особенно преданным учеником, и она была чрезвычайно расчетлива. Даже фатально. Она была единственным врагом, которого Каллум не хотел, но она уже подвела черту, так что ему придется быстро выбить ее фигуры с доски. Каллум не хотел тратить время на игру с пешками Парисы; ему нужен был ее король. "Должен признаться, меня немного тошнит от шоу физиков", - пробормотал про себя Тристан, глядя с интенсивностью, которая, как он не знал, была завистью, пока Либби и Нико, по неизвестным и неважным причинам, пытались перевернуть кипящую чашку с водой. Ах, неизбежное согласие. Как щедро и сладко. "Давайте выпьем по стаканчику на ночь, - предложил Каллум, поднимаясь на ноги. "Вы пьете скотч в чистом виде?" "Сейчас я бы взял его в бочке", - сказал Тристан. "Отлично. Спокойной ночи", - сказал Каллум остальным, поднялся на ноги и направился из столовой в комнату с картинами. Рейна не подняла глаз, пока он шел, как и Нико. Либби посмотрела, поэтому Каллум и сказал об этом. Она увидела бы Тристана, идущего по следам Каллума, и почувствовала бы себя еще более изолированной, чем она уже была, и даже не моргнув глазом. Бедная маленькая волшебная девочка. Так много силы, так мало друзей. "Спокойной ночи, - тихо сказала Либби, не глядя на Тристана. Люди были такими нежными маленькими игрушками. НИКО Появление Эйлиф в сливе раковины его ванной не было идеальным. Из уст Нико по меньшей мере на трех языках посыпались разнообразные "fuck", а Эйлиф, всплывшая откуда-то из водопровода, высунулась из слива и уселась на край раковины, закатив глаза. Она сказала что-то нетерпеливое на быстром исландском или, возможно, норвежском языке, и Нико, который был исключительно голым, одарил ее взглядом, призванным напомнить ей, что быть четырехъязычным, хотя, возможно, и достойное занятие, но не то, что он был настроен делать сегодня. "Это всего лишь я", - сказала она по-английски. "Успокойтесь". "Во-первых, нет", - сказал Нико, сочтя это необходимой и точной отправной точкой. "Во-вторых, как ты сюда попала?" - потребовал он, оглядываясь по сторонам в поисках каких-либо последствий для общества, связанных с русалкой, которая только что ворвалась в его ванную. Обычный красный огонек в углу, сигнализирующий о нарушении защиты, тревожно не появился. "Этого вообще не должно быть..." "Ну, чтобы найти тебя, потребовалось некоторое время, но в конце концов я выяснила, где ты находишься. Оказала несколько услуг, и все такое. Мне нужно, чтобы ты немедленно снял защиту, скрывающую моего сына. Ты хорошо выглядишь, Николас, - заметила Эйлиф, вся в жидких мыслях. "Почти восхитительно, чтобы попробовать". "Тебе, - ворчал Нико, - нужно прекратить это. И что ты имеешь в виду под "несколькими одолжениями"?" "О, я знаю, где ты", - промурлыкала она, начиная возиться со своими волосами. Она, как всегда, была слегка голубоватой, и исключительно сосудистой, так что Нико мог видеть реки индиго, извивающиеся, как кинцуги, по ее обнаженной груди. "Это было не очень сложно. Непослушный", - укорила она в конце концов. "Ты все равно не должна была попасть внутрь", - хрипло сказал Нико. "Николас, в чем моя вина, если твоя защита от существ осталась без присмотра?" Справедливо. Это пришло ему в голову, когда они устанавливали их, но он не мог объяснить всем остальным, почему ему нужно защищаться от одной русалки в частности. Точнее, он мог бы, но сомневался, что кто-то воспримет это всерьез. Кроме того, Эйлиф не была опасна для него. Просто... рыбой, и в основном не в себе. "Теперь о моем сыне", - начал Эйлиф. "Нет", - резко ответил Нико, потому что, несмотря на то, что Эйлиф не представляла для него особой опасности, Гидеон был отдельной заботой. "Ты знаешь, во что мне обошлась эта комната? Оставь Гидеона в покое". "Ну..." Ее бледные губы сжались. "Я вижу, ты не понимаешь, что такое потомство". "Ты тоже!" огрызнулся Нико. "Ты используешь его, Эйлиф, и он ненавидит это. Если Гидеон хочет, чтобы ты ушла, ты уйдешь". В ответ глаза Эйлиф опустились на его бедра. А потом ниже. И она уставилась. И уставилась. "Прекрати проклинать мой член", - нетерпеливо сказал Нико. "Я не собираюсь менять свое мнение". Эйлиф со вздохом подняла руки вверх. "Знаешь, ты мне очень надоел", - пронзительно сообщила она ему. "Не пора ли тебе поскорее умереть? У Гидеона уже по меньшей мере семьдесят смертных лет". "Ему двадцать два", - сказал Нико. "Что? Невозможно", - насмехался Эйлиф. "Я устроил ему день рождения", - сказал Нико. " Который, кстати, ты пропустила". Она махнула рукой, не интересуясь, как обычно, традиционными обычаями материнства. "Значит, он был ребенком, по крайней мере, несколько веков!" "Он не ребенок, он взрослый. Он прожил примерно четверть смертной жизни". "Это звучит неправильно..." "Ну, это так!" возмущенно сказал Нико, и Эйлиф издала громкий лазурный стон. "Отдай мне моего сына", - рявкнула она, не сдерживаясь. "Я нужна ему!" "Нет, не нужна". "Как он будет есть?" "Он ест нормально". Ее глаза сузились, неубежденные. "Знаешь, нам и до тебя было хорошо", - обвинила она его, жалобно завывая. "Это даже не близко к правде", - сказал Нико. "Ты оставила своего младенца-сына в лесах Новой Шотландии, а потом стала появляться там каждые несколько лет, чтобы заставить его гоняться за тобой по царствам снов. Я бы не назвал это "хорошо", если только мы не считаем только тебя". "Кого еще мы должны считать?" потребовала Эйлиф, а затем сделала паузу. "Ах да. Гидеон." "Да, Гидеон". Как это утомительно. "Твой сын, помнишь?" "Отдай мне моего сына", - горячо сказала Эйлиф, дрожа от ярости. "Мне это не нравится. Ты мне не нравишься. Отдай его мне. Милый Николас", - пробормотала она своим мелодичным адским воплем сиренской убежденности. "Дорогой мой, разве ты не мечтаешь о богатстве?" "Прекрати", - сказал он. "Но..." "Нет." "Но я хочу..." "Ты не можешь". "НО ОН МОЙ", - завопила Эйлиф, дрожа от ярости, прежде чем успокоиться. "Хорошо, забирай его. Я вернусь", - пообещала она своим самым смиренным тоном, а затем бросилась в раковину, и ее снова поглотил слив. "Варона, что, черт возьми, там происходит?" - послышался голос Либби из коридора. "Ад", - подтвердил Нико. "Но не волнуйся, все обошлось". Или скоро будет. "Как скажешь", - пробормотала Либби, и звук ее шагов удалился в комнату. Быстрое сообщение Гидеону - "Встретимся в обычном месте?", а затем поспешное "Все в порядке!" - гарантировало раннюю ночь. "Что ты сделал?" спросил Гидеон, когда Нико поднялся, вновь заняв свое место в тюремной камере подсознательных подопечных Общества. "Надеюсь, что-нибудь интересное". "Скучно, Песочный человек?" спросил Нико, подойдя вплотную к решетке. Гидеон пожал плечами. "Наверное", - сказал он. "Есть только так много книг, читая которые можно заснуть". "Ну, и не смотри слишком много телевизора", - сказал Нико. "Ты всегда оказываешься в опасных сферах, когда подвергаешься чрезмерному насилию, и мне жаль, но ты просто не очень хорошо обращаешься с огнестрельным оружием". Гидеон театрально вздохнул. "Хватит меня ругать, Ники", - сказал он, - "ты мне не мать". Это была шутка, но Нико поморщился от напоминания. Гидеон, уловив это, резко замер. "О нет", - сказал Гидеон, сразу побледнев, и Нико вздохнул. "Все в порядке, Гидеон, я все уладил, я обещал..." "Что она сказала?" "Ничего, я же сказал тебе, это ф..." "Николас", - свирепо сказал Гидеон. "Что она сказала?" Так много для того, чтобы все было в порядке, подумал Нико. Не то чтобы он когда-либо умел лгать Гидеону. "Ничего особенного, на самом деле", - сказал он. "Она, кажется... хочет тебя для чего-то". "Да, я знаю, что хочет", - сказал Гидеон, устало потирая щеку одной рукой. "В конце концов, она всегда хочет. Я думал, что на этот раз она действительно оставила меня в покое, но..." Он прервался, и Нико снова вздрогнул. "Ты", - вслух осознал Гидеон, глядя на Нико. "Ты установил против нее защиту, не сказав мне, не так ли?" "Что? Это безумие", - сказал Нико. "Нико, ты не имел права..." "Это смешно, конечно, я имел..." "- Ты не можешь просто вмешиваться, не предупредив меня..." "- Я собирался сказать тебе; на самом деле, я уверен, что уже сказал! Это не моя вина, если ты не внимательно читал протокол..." "- В последний раз повторяю, моя мать - это моя проблема, а не твоя..." Это, конечно же, было встречено рыком разочарования. "Разве ты еще не понял, что мне нужны твои проблемы?" потребовал Нико, наполовину выкрикнув это, и, к счастью, рот Гидеона захлопнулся. "Твоя боль - моя проблема, принц-идиот. Ты маленький ублюдок". Нико устало потер висок, когда губы Гидеона искривились в полуусмешке. "Не смейся. Не... не смотри на меня, прекрати. Прекрати..." "Что это за клички, Ники?" "Заткнись. Я злюсь." "Почему ты злишься?" "Потому что ты по какой-то дурацкой причине считаешь, что должен справляться со всем сам..." "- когда на самом деле ты должен справляться со всем сам, да?" Туше. Ублюдок. "Гидеон, ради всего святого, я богат и очень красив", - прорычал Нико. "Ты думаешь, у меня есть свои проблемы? Нет, у меня их нет, так позволь мне взять твои. Используй меня, я прошу тебя". Гидеон закатил глаза. "Ты", - сказал он и выдохнул, - "невыносим". "Да. И ты сейчас надежно спрятан от своей матери, так что тише. Но она определенно ищет тебя", - согласился Нико, что было главным предупреждением, которое он собирался передать. "Замок будет действовать еще некоторое время, но это лишь вопрос времени, когда она его сломает. Или заплатит кому-нибудь другому, чтобы его сломали". Эйлиф, к сожалению, была гораздо хуже обычных финфолков; в основном потому, что у нее были друзья в низких кругах, большинство из которых обладали бескомпромиссным доступом, которого многие люди и правительственные организации хотели бы не иметь. "Я мог бы остаться здесь", - задумчиво произнес Гидеон. "В царствах?" Это могло бы сработать, но не навсегда. "У тебя все еще есть тело". "Да." "Смертное тело..." "Ну, в любом случае, оно выглядит как смертное тело". "Оно стареет, не так ли?" "Похоже на то, возможно, но..." "Когда-нибудь мы это выясним", - заверил его Нико. " Твоя продолжительность жизни и все такое. Твоя естественная диета, - перечислял он, - где поставить туалет, как правильно тебя тренировать. Ну, знаешь, обычный уход и содержание гибридных существ..." "Хотя, полагаю, все это не будет иметь значения, если моя мать убьет меня первой", - заметил Гидеон. Нико вздохнул, отступил от прутьев на три шага, а затем сделал шаг назад. "Не надо, - сказал он с многострадальным хмурым видом, - говорить такие вещи". Но Гидеон, которого обычно забавляло все, что делал Нико, только улыбнулся. "Не беспокойся обо мне, правда", - сказал он, наверное, в миллионный бесполезный раз. "Я не думаю, что она действительно убьет меня. А если и убьет, то это будет несчастный случай. Она просто очень беспечна". "Она дважды чуть не утопила тебя!" "Возможно, я неправильно запомнил это". "Я не думаю, что можно неправильно запомнить!" "В свою защиту скажу, что она не знала, что я не могу дышать под водой. Во всяком случае, в первый раз". "Это," сказал Нико, пораженный, "не защита!" Гидеон, однако, рассмеялся. "Знаешь, Макса все это совершенно не беспокоит", - сказал он. "Тебе стоит подумать о том, чтобы делать то же, что и он". "Что, таскает свою задницу по ковру?" "Нет, и он перестал это делать", - сказал Гидеон. "К счастью". "Гидеон, я просто хочу, чтобы с тобой все было хорошо", - умоляюще сказал ему Нико. " С радостью. Давай я тебя поддержу". "Да, Нико. Беспокойство обо мне - это лишь твой предлог, чтобы избежать своей собственной жизни, о которой, кстати, я ничего не знаю", - напомнил ему Гидеон. "Ты собираешься мне что-нибудь рассказать, или я так и останусь твоей принцессой в башне?" "Прежде всего, ты бы стал ужасной принцессой", - пробормотал Нико. "У тебя совсем не та фигура, чтобы носить корсет, а что касается остального, поверь мне, я бы сделал это, если бы мог..." "Но ты не можешь", - упредил Гидеон и скорчил гримасу. Он отвел взгляд в сторону, а затем, оглянувшись, добавил: "Знаешь, я тоже беспокоюсь о тебе. Тщеславие в сторону, но я думаю, что у тебя и без зацикливания на моих проблемах хватает проблем". "Например?" Нико насмешливо хмыкнул, жестом показав на свою полную голову волос. "Я... неважно". Гидеон пожал плечами. "Я просто хочу сказать, что это улица с двусторонним движением". "Ну, я знаю это, не так ли? Я бы никогда не посвятил себя так великодушно тому, кто не замечает, насколько я интересен". "А ты очень преданный". "Такой же преданный, как и интересный", - подтвердил Нико, - "так что ты видишь, как мы достигли разрядки". Гидеон посмотрел на него так, словно хотел ударить его газетой по носу. Как обычно. "Ты в порядке?" спросил Гидеон. Да, как ни странно, у Нико действительно все было хорошо. Они с Либби почти ладили, споря только по академическим вопросам ("Одно дело остановить время, а другое - пытаться его сдвинуть", - так он выразился по поводу ее последней теории, но, конечно, у нее были аргументы), у них с Рейной все было хорошо, и вообще Нико хорошо ел и не хотел убивать окружающих. (Он мог бы обойтись без Каллума и Тристана, но раньше он страдал от более неприятного противостояния). Конечно, ему не хватало нормальных вещей, таких как свобода ходить в места, которые не находились в этом доме, а также секса, но у него было чувство, что будет лучше, если он ни с кем здесь не будет спать. Он, вероятно, позволил бы Парисе делать с ним все, что она захочет, а это никому не понравится. "У меня все в порядке", - убедительно сказал Нико. "Хорошо", - сказал Гидеон. "Тогда я дам тебе поспать". "Что, уже?" сказал Нико, нахмурившись. "Но..." Гидеон щелкнул пальцами, и Нико сел в кровати, задыхаясь. Он был снова в своем теле, снова в поместье Общества. Вернулся в то место, которое технически никогда не покидал. Рядом с ним зажужжал телефон. Иди спать. Нико закатил глаза. Тупица. Увидимся во сне, - пошутил он. Телефон зажужжал у него в руке. Всегда, Николас, всегда. РЕЙНА Что касается Рейны, то она уже получила экстравагантную отдачу от своих инвестиций, вложенных в вступление в Общество. К концу лета, когда прошла лишь четверть отведенного им года, она уже была богата. Правда, она почти ничего не оставила после себя, так что, возможно, жертва была минимальной, но суть оставалась в том, что она наслаждалась собой, по-своему. Доступ к архивам Общества, к самому читальному залу - это было все, о чем она так мечтала. Это было именно то, о чем она мечтала в Александрийской библиотеке, и это только на поверхностном уровне; самый элементарный доступ к древней научной и магической мысли. За три месяца изучения физики силы и пространства Рейна уже успела ознакомиться с гримуаром Цирцеи и потерянными трудами Демокрита и Анаксимандра. Это означало, что ее дальнейшей мотивацией было, как минимум, только не потерять доступ. Это были древние работы по анимизму, натурализму, космологии, но что будет от средневековых медеанцев, которые могли внести свой вклад только тайно? А как насчет Просветителей? Увидит ли она работы Исаака Ньютона и Моргана ле Фэя? Невозможно сказать, пока она не приедет туда, а это означало, что она неизбежно должна приехать. Рейна проводила больше свободного времени в читальном зале, чем другие ученики ее класса, проверяя, к каким текстам она может получить доступ независимо от темы, поэтому она была немного лучше осведомлена о том, кто еще время от времени заходит в двери Общества. В частности, Рейна узнала одного члена Общества: Айя Сато, женщина, которая входила в совет директоров крупного технологического конгломерата, расположенного в Токио. Айя была самой молодой женщиной-миллиардером в смертной экономике и знаменитой медеанкой. Ее лицо часто менялось, каждая из ее ног надежно обосновалась в обоих мирах. "О, вы, должно быть, мисс Мори", - сказала Айя. Они оба ждали результатов вызова из архива, и Айя, непревзойденный специалист по общению, завела разговор на их родном диалекте. "Расскажи мне, как прошла инсталляция?" Рейна рассказала немного подробностей, она никогда не была любительницей поговорить. Айя, однако, была очень разговорчива. "Полагаю, что с Атласом Блейкли у руля все должно быть совсем по-другому", - говорила она, и тут Рейна остановила ее. "Вы давно прошли инициацию?" Это казалось невозможным. Айя выглядела очень молодо, вряд ли ей было больше тридцати. "Нет, не очень. Только один класс, до этого, на самом деле". " Вы были в классе посвящения Далтона Эллери?" "Вы знаете Далтона?" "Он все еще занимается здесь исследованиями". Айя удивленно моргнула. "Я думала, что Далтон будет первым, кто уйдет", - сказала она, выглядя немного обеспокоенной. "Я не могу представить, что бы он все еще делал здесь". "Разве не принято, чтобы некоторые члены оставались?" "О, это так, но не Далтон", - озадаченно сказала Айя. "Ты знаешь, в чем его специализация, не так ли?" Рейна пыталась вспомнить, что он сказал или сделал такого, что показалось бы ей особенно примечательным. "Нет, я так не думаю". "Далтон - художник-аниматор", - решительно заявила Айя, как будто это должно что-то значить. "Он может оживлять вещи?" "Вещи?" сказала Айя и усмехнулась про себя. "Да." Рейна нахмурилась. "Он..." "О нет, не некромант", - быстро поправила Айя. "То есть, он может это делать, но предпочитает неодушевленное и метафизическое, по крайней мере, так было, когда я его знала. Ты знаешь, что он родом откуда-то из лесов Дании? Или, возможно, из Нидерландов. Я никогда не могу вспомнить, когда речь идет о северных странах, и он опустил "фон", я думаю, но суть в том, что в его деревне ходят легенды о мальчике, который может оживлять целые леса, даже сам ветер. Он - современная мифология". Она слабо улыбнулась. "Не могу представить, почему он согласился остаться, хотя, полагаю, он еще совсем молод. И он всегда был любимцем Атласа". "Я думала, что Атлас был Хранителем некоторое время", - сказала Рейна, вспомнив, что именно комментарии Айи об Атласе вызвали ее интерес. Айя покачала головой. "Нет, это был кто-то другой в течение довольно долгого времени. Американец, почти полвека. Его портрет находится здесь..." Она незаинтересованно махнула рукой. "Где-то здесь". "Но вы знаете Атласа?" "Он был по сути тем, кем сейчас является Далтон, я полагаю. По правде говоря, мы не часто видели нашего Хранителя; Атлас делал большую часть работы. Вы часто с ним видитесь?" "Атлас?" "Да". "Да, почти ежедневно". "Хм. Странно." Айя улыбнулась. "Хотя, полагаю, он всегда был очень увлеченным". "Это обычное дело, когда исследователи занимают должность Хранителя?" спросила Рейна. Исследователь ей нравился; Хранитель, со всей соответствующей логистикой и политикой, - нет. "Будет ли Далтон следующим?" "Ну, если честно, Далтон как раз тот человек, который хотел бы быть Хранителем, а не исследователем, но нет", - сказала Айя. "Атлас был особым случаем. Хранители обычно выбираются попечительским советом Общества из числа людей, не имеющих отношения к его внутренним функциям". "На это есть причины?" "Наверняка что-то насчет того, чтобы не черпать из отравленного колодца. Не в случае Атласа, конечно", - добавила она после. "Он был бы естественным выбором для этого; его так любят. А вот Далтон... загадка". Она нахмурилась. "Я бы подумала, что он, скорее всего, будет заниматься чем-то другим". Их книги прибыли бок о бок. Книга Рейны была дубликатом "Великой космологии" Лейциппа. Книга Айи была без названия. "Вы часто возвращаетесь в архив?" спросила Рейна. "Нет, не очень", - ответила Айя. "Тем не менее, это ценный ресурс. В этих стенах хранится гораздо больше, чем вы можете себе представить". Она положила книгу в сумку и с улыбкой повернулась к Рине. "Пожалуйста, наслаждайтесь своим пребыванием здесь", - сказала она. "Все это того стоит, правда. Сначала я сомневалась, но в конце концов вы должны мне поверить. Я бы с легкостью сделала это снова". "Это было трудно?" спросила Рейна. "Процесс устранения". Улыбка Айи ненадолго ослабла. "Сама инициация, ты имеешь в виду?" "Нет, я имею в виду... трудно ли, - попыталась сформулировать Рейна, - выбирать, кого из класса инициации исключить?" "О, да. Невообразимо". Улыбка возобновилась. "Но, как я уже сказала, оно того стоит. Хорошего дня", - сказала Айя, вежливо поклонилась Рейне и быстро удалилась, стук ее каблуков эхом разнесся по читальному залу. У Рейны было ощущение, что с ней только что произошло очень странное взаимодействие, хотя она не могла объяснить, почему. Это ощущение не покидало ее на протяжении почти всех последующих дней, то появляясь, то исчезая из ее мыслей, но не давая никаких основательных выводов. Между работой, спаррингами с Нико (Рейна считала, что он более сильный рукопашный боец, да и ей самой нужны были упражнения) и чтением для удовольствия, у нее было не так много времени, чтобы думать о несущественном или неважном. В общем, она была вполне довольна, хотя у нее было смутное ощущение, что окружающие ее не довольны. Мама-мама-мама, - заскулил однажды один из папоротников, склонившись над полкой. Мама, в воздухе витает беда, мама, пожалуйста, пожалуйста, ты видишь это? Сначала Рейна подумала, что это нечестивый союз, возникший между Каллумом и Тристаном. Их всегда можно было встретить в присутствии друг друга, поскольку между физическими специалистами и остальными была проведена граница (намеренно или нет), но в последнее время все реже можно было увидеть одного без другого. Они часто тайком переговаривались; обычно Каллум наклонялся, пока Тристан говорил. Рейна считала это хорошей или, по крайней мере, вполне нормальной вещью, поскольку это означало, что Париса не будет держать Тристана рядом с собой. Однако постепенно становилось все очевиднее, что Парису за что-то наказывают, а вот за что именно - от рук Тристана или Каллума - оставалось неясным. Проблема с Тристаном и причина, по которой Рейна иногда предпочитала Каллума, заключалась в его подлости, в его укусах. Он был острым, хрупким и неизбежно становился еще более злобным из-за его... Интеллект - не совсем подходящее слово. Тристан был не просто остроумным, умным или знающим; он был быстрым и всегда первым замечал, когда что-то было не так. Сначала Рейна думала, что он придирается, противоречит только ради того, чтобы что-то возразить, но становилось все более очевидным, что если Тристан не знал, что именно нужно исправить, он не утруждал себя разговорами. У него, к лучшему или худшему, было потрясающее безразличие почти ко всему, которое переходило в насмешку только тогда, когда что-то было явно не к месту. Рейна не могла решить, была ли эта интуитивная жестокость хуже с Каллумом, которого не волновала никакая их работа, или с Парисой, которая, казалось, была выше этого. Внешне поведение Парисы не изменилось; не потому, что она страдала и пыталась это скрыть, к большому разочарованию Рейны, а потому, что она была рассеянна. Она, казалось, совсем не чувствовала потери Тристана, и только когда поникший папоротник застонал от недостатка кислорода в комнате, Рейна определила причину. "Существует естественный переход от пространства ко времени", - сказал Далтон, который стоял рядом с Атласом, как он часто делал. "Большинство современных физиков, на самом деле, не верят, что вообще существует какое-либо различие. Некоторые даже не верят, что время существует; по крайней мере, не в нашем вымышленном представлении о нем, где его можно перемещать каким-то линейным способом". Напоминание о существовании в мире Далтона Эллери вернуло Рейну к разговору с Айей, заставив ее снова вспомнить о замешательстве Айи по поводу решения Далтона вернуться. По мнению Рейны, Далтон выглядел прирожденным академиком - воплощением принципа "кто не может делать, тот учит", - и все же Айя выглядела так, словно перспектива подобного была непонятна. Мысль о том, что Далтон может скрывать мощную магическую способность, на овладение которой ушло более двух лет, была интригующей, даже убедительной. И Рейна, наконец заметив, как взгляд Парисы упал на Далтона, явно была не единственной, кого это заинтересовало. Она полагала, что это многое объясняет: например, почему Париса часто пропадает без вести, и почему потеря Тристана, первоначального избранника Парисы (или так казалось), ее не особенно беспокоит. Сразу же исчез конфликт Рейны по поводу того, сговорились ли Каллум и Тристан против Парисы, оставив вместо себя чувство разочарования. Конечно, Париса что-то замышляла. Она не была женщиной, как Рейна или как Либби. Она была женщиной в оружейном смысле, из тех, кто наступает на других, чтобы удержаться на вершине, и, судя по всему, у нее не было проблем с получением того, чего она хотела. Даже для Рейны взгляд Далтона и Парисы был очень напряженным. Было ли что-то между ними уже или нет, было неясно, но не было сомнений, что какая-то версия этого скоро повторится. "Что ты делаешь?" резко спросила Рейна, прервав путь Парисы через дом во время одного из их послеобеденных перерывов между исследованиями. "В чем именно смысл?" Париса раздраженно перевела взгляд на нее. "Что?" "Читай мои мысли", - предложила Рейна беззаботно. Взгляд Парисы в ответ был таким же раздраженным. "Почему это должно быть важно? Он привлекателен. Мне скучно". Как Рейна и предполагала, Париса уже явно прочитала ее мысли. "Ты же не думаешь, что я настолько глупа", - сказала Рейна. "Я тоже не думаю, что ты настолько глупа". "Спасибо, я думаю, - сказала Париса, напыжившись в своей возвышенной манере, - но есть ли какая-то причина, по которой ты против этого, или тебе просто нравится быть тупой?" "Мне наплевать, что ты решишь делать", - сказала Рейна. "Но мне не нравится, когда вещи не имеют смысла. Я не доверяю этому, и я не доверяю тебе". Париса громко вздохнула. "Разве ты не должна пойти поиграть с кем-нибудь из других детей?" Никогда не переставало возмущать, что старшие трое смотрят свысока на Либби и Нико, хотя было гораздо более нелепо, когда люди рассуждали о том, как их разделить; как часто бормотал Каллум, считая, что один из них более терпим, чем другой. В понимании Рейны они были бинарными звездами, запертыми в гравитационном поле друг друга и легко уменьшающимися без противоположной силы. Она ничуть не удивилась, когда обнаружила, что один из них правша (Нико), а другой левша (Либби). "Отрицайте это сколько угодно, но эти двое уже доказали свою ценность", - сказала Рейна. "Какой вклад вы внесли до сих пор?" "Что ты внесла?" огрызнулась Париза. "Ты - академик. Ты можешь быть академиком с Обществом или без него". В то время как Париса была самым старым типом работающей женщины в книге. "О, очень мило", - сказала Париса, услышав не слишком тщательно скрываемое недовольство Рейны. "Ты думаешь, это то, что нужно? Я какой-то суккуб, копающий золото, и теперь вы собираетесь тащить меня в магистрат?" "Суккуб" - более лестное слово, чем то, которое я имела в виду", - сказала Рейна. Париса закатила глаза. "Слушай, я вижу - даже если ты не видишь, - что ты думаешь, что должна меня пожалеть. Это мило с твоей стороны. И совершенно излишне". Париса поджала губы. "Каллум не наказывает меня. Он пытается победить меня, но у него не получается. И ты можешь задаваться вопросом, кого выбрать между нами, но я могу сказать тебе прямо сейчас: если бы ты знала то, что знаю я, ты бы каждый раз выбирала меня, а не его". "Тогда почему бы не сказать нам, что ты знаешь?" потребовала Рейна, веря ей лишь наполовину. "Если ты так сильно его ненавидишь". "Я не ненавижу его. Я ничего к нему не чувствую. И если бы ты знала, что для тебя хорошо, ты бы тоже так сделала", - предупредила Париса, когда горшок с калатеей в углу пророчески задрожал. "Ну что, мы закончили?" Да. Нет. В каком-то смысле Рейна получила именно то, за чем пришла. Париса преследовала Далтона; подтверждено. Париса имела что-то против Каллума; подтверждено. А вот "почему" все это было, оставалось немного непонятным. К сожалению, Парисе это было ясно. "Знаешь, почему ты меня не понимаешь?" Париса ответила на мысли Рейны, подойдя ближе, чтобы понизить голос. "Потому что ты думаешь, что разгадала меня. Ты думаешь, что встречал меня раньше, другие версии таких женщин, как я, но ты понятия не имеешь, что я такое. Ты думаешь, меня делает моя внешность? Мои амбиции? Ты не можешь познать всю полноту моей сущности, и ты можешь пялиться сколько угодно, но ты ни черта не увидишь, пока я не покажу тебе". Было бы слишком легко спорить. Это было бы именно то, чего она хотела. Не то чтобы молчание было каким-то другим; Париса выглядела чрезмерно довольной. "Не завидуй мне, Рейна", - мягко посоветовала она, повернувшись, чтобы сказать это на ухо Рейне. "Бойся меня". Затем она направилась по коридору, исчезая из виду. ПАРИСА Она всегда могла определить, где он находится в доме. Во-первых, вокруг него было огромное количество магии: узлы, спутанные, и казалось, что они возникают вспышками, как пламя. С другой стороны, его мысли были менее скрытными, когда он работал, потому что он обычно работал один. Он очень часто оставался один, если только не гулял по территории с Атласом или не инструктировал шестерых из них, или не работал с членами Общества, которые приходили для выполнения специальных проектов. Ночью он спал очень мало; она слышала, как его мысли гудели, локализуясь вокруг чего-то, что она не могла определить издалека, пока не узнала, что это что-то безошибочное. Париса. Почему секс? Потому что это так просто, без эмоций, незамысловато, первично. Прямая отдача низменных побуждений. Потому что мысли, какими бы неправильными или деформированными они ни становились в пылу акта, не могли быть так легко защищены во время чего-то столь химического, и они, конечно, не исчезали. Хороший секс никогда не был бездумным; он просто означал, что концентрация была в другом месте, а не исчезла. Париса знала свое ремесло достаточно хорошо, чтобы понимать это, и поэтому она знала, что преуспела в первый раз, когда поцеловала его, подсунув что-то в защелку его мыслей, чтобы ее всегда приглашали войти. После этого она держалась на расстоянии, но лето было достаточно долгим, чтобы он задумался. Он все чаще думал о ней, а она уже достаточно представляла его наедине, чтобы знать, к каким местам она хочет прикоснуться в первую очередь; куда она планирует приложить свои губы, руки, зубы. Она дарила ему острые ощущения от своего присутствия: наклонялась, когда он жестом указывал на что-то, наполняла его атмосферу своими духами. Он знал содержание ее досье, так же как и других. Он знал ее навыки, ее историю. А значит, он знал, что прикосновение ее руки к его руке, когда она проходила мимо него на лестнице или в коридоре, было лишь поверхностью невообразимой глубины. Однажды она налила себе бокал и сидела в его присутствии в другом конце комнаты, не двигаясь. Ничего не говоря. Поднесла шампанское к губам, позволяя ему оседать на языке. Она чувствовала вибрацию его мыслей, напряжение между ними, которое мешало ему сосредоточиться. Он читал одно и то же предложение восемнадцать раз. Сегодня вечером он был один в читальном зале. К его чести, он не очень удивился, увидев ее, хотя у него хватило ума не выдать своего облегчения. "Не стоит", - предостерег он, устало откинувшись в кресле. Он не уточнил, имел ли он в виду, что она не должна быть там или что ей не следует подходить ближе, но она была там, и она подошла. Он не стал спорить и не подал вида, что собирается это сделать. Его разум в настоящий момент был запечатанным хранилищем. По ее опыту, он вряд ли мог долго сохранять такое состояние. "Вы выглядите усталым", - сказала Париса. Она подошла ближе и провела пальцами по дереву стола. Она коснулась уголков его книг, ставя тактильные ощущения ее кожи на первое место в его сознании. Он закрыл глаза, когда она переместила руку с его руки на плечо и на мгновение замерла. К тому времени они касались друг друга бесчисленное количество раз; невинно, но достаточно часто, чтобы память сделала за нее половину работы. "Что-то случилось?" "Ты не должна быть здесь". Она видела, как кожа на его предплечьях покрылась буграми от краткости их контакта. Не все было делом телепатии. "Я думала, здесь нет правил?" "Я бы не назвал это правилом". Жаль, что сдержанность так хорошо на нем смотрелась. Он был напряжен во всех нужных местах, готовый к драке. "Как бы вы это назвали?" "Нежелательно". Его глаза все еще были закрыты, поэтому она провела кончиками пальцев по его шее и по впадине горла. "Возможно, неправильно". "Неправильно?" Кончики ее пальцев танцевали под его воротником, обводя ключицу. "Не искушай меня". Он резким движением поймал ее руку, обхватив пальцами ее запястье. "Ты осторожна, Париса?" У нее возникло ощущение, что он говорит не о том, что здесь и сейчас. "А должна ли я быть осторожной?" - спросила она. "У тебя есть враги. Ты не должна". "Почему нет? У меня всегда есть враги. Это неизбежно". "Нет. Не здесь. Не..." Он прервался. "Найди кого-нибудь, Париса. Не трать свое время на меня; найди кого-нибудь из своего класса посвящения, кого-нибудь надежного. Или сделай себя незаменимой каким-то образом". "Почему, - сказала она со смехом, - потому что ты не хочешь, чтобы я ушла?" "Потому что я не хочу, чтобы ты..." Он прервался, глаза распахнулись. "Что ты хочешь от меня?" - спросил он тихо, и прежде чем она успела открыть рот, он сказал: "Я дам тебе это, если это означает, что ты будешь усерднее играть в эту игру". Это было снова; едкое чувство страха. "Это ответы?" - надавил он на нее. "Информация? Что это? Почему я?" Она выскользнула из его хватки, поглаживая его волосы у висков. "Почему ты так уверен, что мне что-то нужно? Далтон." Она хотела произнести его имя, чтобы проверить его экспериментально, и она это сделала. По его лицу было видно, как сильно он страдает от этого. "Ты хочешь. Я знаю, что хочешь". Он резко вдохнул. "Скажи мне, что это такое". "А что, если я скажу, что не знаю?" - пробормотала она, маневрируя из-за его кресла, чтобы расположиться у стола, опираясь на ладони. Его руки, казалось, левитировали в трансе, двигаясь по собственному желанию, чтобы найти ее бедра. "Может быть, вы меня заинтриговали. Может быть, мне нравится головоломка". "Тогда поиграй в игру с кем-нибудь другим. Нико. Каллум". Упоминание имени Каллума вызвало у нее непроизвольную дрожь, и Далтон поднял голову, нахмурив брови. "В чем дело?" "Ничего." Комната была освещена сверху, но здесь, внизу, только единственная настольная лампа освещала черты лица Далтона. "Я не интересуюсь Каллумом". Губы Далтона коснулись ткани ее платья: выше грудины, ниже горла. Его глаза закрылись, затем открылись. "Я видел, что он сделал, ты знаешь. Я смотрел". Далтон уклончивым жестом показал вокруг. "Повсюду есть следящие чары, варды, и я наблюдал за вами двумя в то время. Я видел это." "Значит, вы видели, как он убил ее". От этого напоминания Парису чуть не бросило в дрожь; или бросило бы, если бы она была менее ответственна в отношении собственного контроля. "Нет, Париса". Далтон поднял руку и коснулся ее щеки, проведя большим пальцем по кости. "Я видел, как она покончила с собой", - тихо сказал он, и хотя это было самое неподходящее время, Париса инстинктивно притянула его ближе. Импульсивно, она хотела, чтобы он оказался в ее руках. Она лелеяла его привязанность к ней, заставляя его жаждать ее, как наркомана. Одна капля - и он зашел бы слишком далеко. Он поддался легко, с готовностью; опасно, как безумие. Его руки сжали ее бедра, и он грубо поставил ее на край стола, вызвав прилив тепла. "Люди могут делать неестественные вещи. Темные вещи, иногда". В его голосе звучали голод, жадность, отчаяние. Его губы коснулись ее шеи, и она вздохнула; то, что она делала бесчисленное количество раз раньше и будет делать бесчисленное количество раз снова. И все же это было по-другому, даже когда все было по-старому, а с ним это было непрофессионально убедительно. Это была магия секса, оживление. Что-то оживало внутри нее от его прикосновения. "Разве ты не можешь заключить сделку с дьяволом, если это означает получить то, чего ты хочешь?" - прошептал он. Ее глаза закрылись, и она подумала о Каллуме. Разве ты не устала? Вся эта работа, весь этот бег, ничего из этого ты никогда не сможешь избежать; я чувствую это в тебе, вокруг тебя. Ты больше ничего не чувствуешь, не так ли? Только эрозию, усталость, истощение. Твое истощение - это все, что ты есть. Париса вздрогнула и притянула Далтона ближе, так что его пульс совпал с ее пульсом. Оба были аритмичными и неустойчивыми. За что ты борешься? Ты вообще уже знаешь? Ты не можешь оставить это позади. Они будут преследовать тебя, охотиться на тебя, идти за тобой до края земли. Ты уже знаешь это, ты знаешь все. Как они будут убивать тебя тысячей разных способов, кусочек за кусочком. Кусочек за кусочком. Как они будут уничтожать тебя, понемногу, отнимая у тебя жизнь. Ее руки прошлись по позвоночнику Далтона, ногти впились в лопатки на его плечах. Твоя смерть будет от их рук, на их условиях, а не на твоих. Им придется убить тебя, чтобы сохранить себе жизнь. Она чувствовала, как он приближается к разрыву, балансируя на грани. У тебя есть выбор, ты знаешь. В этой жизни у тебя есть только один верный выбор: жить или умереть. Это твое решение. Это единственное, чего никто не может у тебя отнять. Губы Далтона, когда они встретились с ее губами, были чем-то приправлены: бренди и несдержанностью. Она провела пальцами по его волосам, наслаждаясь его дрожью, которая притянула ее ближе, как рефлекс после падения. Она потянулась за ним, отодвигая книги в сторону; Далтон просунул руки под ее платье, обхватив руками ее бедра. Этот пистолет, который ты направила на нас... Ты хоть знаешь, кто мы такие? Знаешь ли ты, почему ты здесь? "Обещай мне", - сказал Далтон. "Пообещай мне, что ты что-нибудь сделаешь". Поверни пистолет. "Далтон, я..." Нажми на курок. Париса задохнулась, кровь и безумие хлынули в нее, когда он задрал платье на ее ногах, притягивая ее ближе. Мысленно она снова и снова наблюдала за смертью убийцы. Повернуть пистолет. Запах огня, кровь женщины, брызжущая у ее ног. Нажать на курок. Каллум даже пальцем не пошевелил. Он едва дышал. Поверните пистолет. Он смотрел этой женщине в глаза и убеждал ее умереть. Нажать на курок. Ее смерть не стоила ему ничего; он даже не подумал о ней. Такого ли дьявола имел в виду Далтон? "Я не хороший", - сказал ей Далтон, прошептав это ей в рот. "Никто здесь не добр. Знание - это резня. Ты не можешь получить его без жертв". Она крепко поцеловала его, он задрал ее платье и опустился на колени, притянув ее бедра к себе. Она почувствовала, как твердый край книги вонзился в основание ее позвоночника, а затем неизгладимую сладость рта Далтона; его поцелуй, его язык и губы. Ее спина выгнулась дугой, и она тихо вздохнула. Где-то в сознании Далтона все оборвалось, дверь открылась. Она проскользнула внутрь и закрыла ее за собой, потрепав корни его волос. Что здесь было? Ничего особенного. Даже сейчас, даже в своей голове, он был осторожен. Она могла найти только фрагменты, остатки вещей. Страх, все еще. Следы вины. Ему нужно было развязаться, развязаться. Она могла бы потянуть за несколько ниточек и заглянуть в его внутренности, найти источник этого, если бы могла направить его на путь, ведущий к разрушению. Она подняла его на ноги и поспешно расстегнула молнию на его брюках. Не было на свете мужчины, который не мог бы погрузиться в нее с пустотой, слепотой экстаза. Удовлетворение мешало этому. Она дергала его за бедра, впивалась когтями в позвоночник, вгрызалась в мышцы его плеча. Если их поймают вот так, пусть будет так. Их поймают. Он уже представлял себе это раньше, и она могла просмотреть доказательства этого, как перелистываемую книгу в его сознании. Он уже имел ее сотню разных вариантов, тысячу способов, и то, что она могла видеть их сейчас, было многообещающим. В его обороне было слабое место, и это была она. Бедняжка, бедный маленький академик, пытающийся изучать свои книги и держать дистанцию, когда на самом деле он трахал ее на руках и коленях в недрах своего уставшего разума. Даже это - взять ее здесь, на столе, покрытом его записями - он видел раньше: пророчество. Он словно оживил это самое видение. Они оба задохнулись. Он хотел, чтобы они были рядом, чтобы она крепко держалась в его объятиях, и она тоже. Отсюда она могла почувствовать жгучие грани его мыслей. Он боялся не просто чего-то, он боялся всего. Он ненавидел этот дом, воспоминания о нем. Сами воспоминания были ножами, сверкающими на свету. Они укололи ее пальцы, предостерегая ее. Повернуть пистолет. Нажать на курок. Здесь были демоны, дьяволы. Разве можно заключить сделку с дьяволом, если это означает получить то, что ты хочешь? Здесь было и мальчишество, юное, яростное и маленькое. Однажды он вернул к жизни мертвый саженец, только для того, чтобы потом наблюдать, как он увядает и умирает. Его вкус на ее языке, реальный и воображаемый, был жженым сахаром, диким обожанием, нежной яростью. Бедняжка, бедняжка, отчаявшаяся бедняжка. Париса вспомнила мысли в голове Рейны, которые натуралистка не могла контролировать; Далтон - это что-то, он что-то важное, он знает что-то, чего не знаем мы. Я знаю это, глупая девчонка, подумала Париса, и я никогда не промахиваюсь. "Далтон", - прошептала она, и это должен был быть первый из многих раз, потому что, как бы ей ни хотелось потерять себя в нем, это было единственное, чего она не могла сделать прямо сейчас. Он хотел сказать ей что-то; что-то, что казалось ему крайне важным, что-то, что он не мог произнести вслух, и если она не примет это сейчас, он может запереть это внутри себя. Он может запереть это в себе. Она снова произнесла его имя, крутя его на языке, подгоняя его под форму своих нескромных желаний: "Далтон". "Обещай мне", - повторил он, и на этот раз его слова были неровными, жалкими и слабыми, а она изо всех сил пыталась удержать свои мысли. Что он хотел, чтобы она знала? Это было что-то мощное, почти взрывное, но оно искажалось и ослабевало. Он хотел, чтобы она знала, но не мог сказать ей. Он хотел чего-то, в чем не мог признаться вслух; чего-то, что могло бы разрушить их обоих. Что это было? Он был уже близко, еще ближе, и она обхватила его ногами за талию, а ее руки обвились вокруг его шеи. Какое отношение к этому имел Каллум? Повернуть пистолет. Нажать на курок. Узел внутри нее затянулся, набухая и пульсируя в венах. Ее сердце забилось быстро, слишком быстро, мышцы напряглись. Далтон, Далтон, Далтон. Он был так хорош, как она хотела; травматично. Это было мучение, которое она будет искать снова и снова. Его травма была восхитительной, пороки его близости - боевыми и медовыми. О, он был полон лжи и секретов, лишь некоторые из которых он хотел сохранить. Что он сделал, что знал, чего хотел? Она увидела это только в тот момент, когда отпустила его, беззвучно вскрикнув между его губ. Значит, он хотел именно ее близости; только когда она была уязвима, получая удовольствие от его рук, он мог забыть о том, что она собой представляет, и позволить ей видеть. Она кончила, и его сознание ушло вместе с ней, извергаясь от облегчения. Это был обрывок идеи, осколок большой истины. Такой маленький и острый, что она чуть не пропустила его, как шип на корне под ногами. Она споткнулась: он хотел, чтобы она не умирала. Париса. Тоненький голосок, который она слышала, был частью той же мысли, того же страха. Париса, не уходи. Париса, пожалуйста, будь в безопасности. Он проскользнул в ее сознание, как щепка, как осколок. Это была такая крошечная мысль, такая безобидная, незаметно похороненная в неглубокой могиле опасений. У него было бесчисленное множество забот, зазубрин, но эту мысль было так легко найти, что она могла споткнуться о нее, что она и сделала. Она подняла руку, обхватив когтями его челюсть. "Кто собирается убить меня?" Она спросила достаточно быстро, чтобы у него не было времени на ответ. Он уже был открыт для нее - восхищен, раздет. Раскаяние придет позже, возможно, обида, возможно, сожаление. Но сейчас он никогда не будет более принадлежать ей. Слова покинули ее губы, и он проглотил их. "Все", - задохнулся он вслух, и тогда она поняла его. Им придется убить тебя, чтобы сохранить себе жизнь".