The Atlas Six (Шестёрка Атласа)

РЕЙНА Царство мысли не было совершенно неинтересным предметом изучения, но даже в этом случае Рейна была рада двигаться дальше. Перерывы в изучении предмета были особенно интригующими, потому что всегда оставалось ощущение некой невидимой, лежащей в основе ткани; что их направляют потоки, которые они не могли увидеть, пока не впитали, не проглотили их целиком. Рейна имела то преимущество, что выросла среди восточных философий, а не западных, что означало, что она доверяла общим принципам единства. Сущности, так сказать. Она понимала, как не понимали другие, существование полярностей, мистику противостояния: признание присутствия жизни означало признание присутствия смерти. Что знание необходимо неведению. Что приобретение означает потерю. Честолюбие предполагает довольство, в некотором смысле, потому что голод подразумевает существование изобилия. "Удача - это вопрос вероятности", - говорил Далтон. Ему не всегда отводилась роль лектора, что, вероятно, было не зря. Ему это не нравилось, как будто они отвлекали его от чего-то более важного; он словно хотел быть в другом месте или вообще принадлежать к мыслям, далеким от их. Тем не менее, к тому времени они уже достаточно с ним свыклись, и его присутствие стало меньше напоминать администратора, а больше повара, которого они редко видели, или экономку. Кто-то, кто обеспечивал их пропитанием, но не вмешивался в их повседневную жизнь. "Удача, - продолжал Далтон, - это и магия, и наука, которую подробно изучали и медеанцы, и смертные. Это случайность, но с брошенным кубиком: вероятность благоприятного события. По понятным причинам склонность к удаче - ценный товар. Также это обычная магия, даже для самых низших слоев колдунов. Теперь о невезучести..." "Неудачи?" - повторила Либби, недоумевая. (У Рейны не было такого замешательства. Существование удачи обязательно подразумевает ее противоположность). "Неудача, - подтвердил Далтон, - за неимением лучшего термина, это целенаправленное нарушение вероятности. Сглазы, привороты, проклятия..." "Боевая магия?" - спросил Нико, который, несмотря на свои лучшие намерения, был склонен к безжалостной буквальности. "Невезение", - повторил Далтон. "Конечно, проклятия - это самая прямая форма; намеренное невезение, причиненное жертве. Другие два..." "Сглаз - это неудобства, путы", - сказала Либби. "А проклятия - это преднамеренное причинение вреда?" Она всегда формулировала вопросы в форме вопроса, даже когда была уверена, якобы из желания казаться не опасной. (Как будто кому-то из них может угрожать что-то, что все они должны были изучать на первом курсе университета, если не раньше). "С академической точки зрения - да", - подтвердил Далтон. "Но для целей Общества нас меньше волнуют результаты такой магии, чем ее создание. Какие проклятия оказались наиболее эффективными и почему, и тому подобное. В основном, - сказал он, переключая свое внимание, как это часто случалось, на Парису, - как можно использовать нарушение удачи, чтобы сделать человека не таким, каким он должен быть, или, скорее, каким должен быть его путь". Темные глаза Парисы на мгновение задержались на нем. Далтон прочистил горло. "Природа - это хаос, магия - порядок, но они не полностью не связаны между собой. Кровные линии, - продолжал Далтон, - являются общим носителем механизмов невезения - генетической преемственности. Очень часто проклятие каким-то образом следует по родословной или передается потомкам. Магия такого рода гораздо сложнее, чем кажется; все, что имеет столь длительные последствия, требует от заклинателя определенной степени жертв и потерь". Комментарии Рейны были редкими, но иногда необходимыми. "Почему?" Растения рядом с ней зашелестели от удовольствия, побуждая ее говорить дальше. Мать-мать успокаивай нас своим голосом, нам приятно тебя слушать! Она раздраженно скрестила одну ногу на другой. "Почему?" - повторил Далтон, прервав ее, и снова выглядел так, словно хотел, чтобы его оставили наедине со своими мыслями. "Потому что, хотя магия и природа имеют разные формы, они не являются неразделимыми: магия имеет аспекты природы, природа имеет аспекты магии, и если отнять одно от другого, то это значит испортить обе их формы. Это дезинтеграция самого натурализма. Человек с проклятием нарушает баланс вещей, искажая вселенную вокруг себя. Магия удачи - это тоже порча; чтобы любая порча устояла, заклинатель должен принять, в некотором роде, перелом - часть себя, навсегда сломанную, в оплату за дисбаланс, который он вызвал." "Я не хочу знать, почему это необходимо", - прямо сказала Рейна. "Я хочу знать, почему это работает". Далтон окинул ее узким взглядом. "Жертвоприношение обладает собственной магией", - сказал он. "Решение сделать что-то само по себе является изменением, разрывом естественного порядка мира. Произойдут ли события в пользу заклинателя независимо от вмешательства? Да, конечно, вероятность означает, что все исходы концептуально возможны", - методично продолжал Далтон. "Но если нацелиться на один конкретный исход, то это означает необходимость сдвига в каком-то направлении, причем окончательного и необратимого. Мы изучаем сферу сознания, потому что понимаем: принять решение, взвесить цену и принять последствия - значит насильственно изменить мир каким-то ощутимым образом. Это такая же истинная и реальная магия, как и любая другая". " Вы полагаете, что магия - это что-то вроде спиритизма?" - спросила Рейна. Мама говорит правду!, Мама говорит правду! Она сделана из нее! "Иногда, - продолжала Рейна ворчливо, - ты относишься к магии как к богу, как к энергии, а иногда как к импульсу. Когда удобно, это ненаучная вибрация, но мы уже знаем, что ее поведение можно предсказать, а значит, целенаправленно изменить." Далтон ничего не сказал, ожидая, пока она выскажет свою точку зрения, поэтому Рейна продолжила: "Вы делаете магию собственной сущностью, но у нее нет автономии выбора. Ни одно исследование не показывает, что магия сознательно выбирает, как выполнить намерения создателя - она просто работает или не работает, в зависимости от способностей создателя". "Значит, у магии нет собственного чувства, вы хотите сказать?" Рейна кивнула, и выражение лица Парисы рядом с ней приобрело некоторую степень задумчивости. "Магия - не бог, - согласился Далтон, - это инструмент. Но она незаметно реагирует на различия в намерениях своего пользователя, какими бы тонкими они ни были. Это вопрос, не похожий на общую относительность, - сказал он. "Намерение не может изменить основы науки или магии в целом, но мы знаем из наблюдений, что результат может меняться в зависимости от его использования". "Значит, попадет ли стрела в цель, зависит как от мастерства лучника, так и от поддающихся определению законов импульса", - сказала Либби. "Вы это имеете в виду?" "И да, и нет", - сказал Далтон. "Это не такое простое уравнение. Правила смертоносности ограничены не одним или двумя ограничениями, а многими. Когда речь идет о магии, вопрос не только в лучнике, - пояснил он, - но и в самой стреле. Иногда стрела сделана из камня, иногда из стали, иногда из бумаги. Если сама стрела слаба, то даже безмерное мастерство может иногда подвести". "А намерение лучника выковывает стрелу в дополнение к прицеливанию лука?" - спросил Нико, нахмурившись. "Иногда", - ответил Далтон. "В других случаях стрела выковывается чем-то другим". "Выковывает ли стрела сама себя?" - снова спросила Либби. Далтон медленно повернулся к ней и мгновение молча смотрел на нее. Похоже, она хотела сказать одно - если магия - это стрела, а мы - лучники, то насколько мы контролируем ее полет? -но, похоже, в конечном итоге она задала совсем другой вопрос. Магия - это инструмент, или мы? "Это, - сказал Далтон, - и есть цель данного исследования". Каллум и Тристан пока не разговаривали, что было не совсем необычно, как и то, что они сделали паузу, чтобы обменяться взглядом. Когда-то Тристан был инициатором этих взглядов, почти как мера безопасности: проверял, существует ли еще его левая нога или надета ли на нем рубашка, которую он надел перед завтраком. Теперь Каллум занимался рутинным обслуживанием. Наблюдал за работой пассажирского поезда; защищал свои активы. Рейна повернулась, чтобы посмотреть на Нико, который потерял интерес к философской сути разговора. Она задалась вопросом, думает ли он все еще о том, что сказала ему Париса, а затем продолжила гадать, каковы его намерения. Она была совершенно уверена, что Нико не убьет ее (ее растения отползли назад, шипя от отвращения при мысли о том, что кто-то может поступить иначе). Конечно, практически говоря, Рейна была уверена, что никто этого не сделает; она не была ни в верхней, ни в нижней части чьего-либо списка, что не делало ее ни потенциальной целью, ни потенциальной жертвой. Под всем этим они были одинаково амбициозны - индивидуально, все они жаждали чего-то, но полярности группы были теми, чье несоответствие нельзя было исправить. Присутствие Парисы подразумевало существование Каллума, и это было то напряжение, которое остальные не могли выдержать. Не привыкшие к необходимости противостояния, они должны были сделать выбор. Рейна повернулась, чтобы посмотреть на Парису, обдумывая свой собственный выбор. С одной стороны, она с радостью избавилась бы от Парисы. С другой стороны, Париса хорошо вела свою игру; Рейна сомневалась, что кто-то сможет убедить Тристана или Либби убить ее. Нет, Либби вообще исключить из рассмотрения. Она не стала бы активно выбирать кого-либо - слишком осторожная. Если только Либби не убьет Каллума? Вполне возможно. В конце концов, Либби больше всех переживала из-за астральной смерти Парисы. Вспомнив об этом инциденте, Рейна снова повернулась к Каллуму, на этот раз более пристально. Растение позади него задрожало, и Рейна нахмурилась в знак согласия: именно Каллум тревожил их всех, и даже самые простые формы жизни могли это почувствовать. Каллум был очевидным выбором, но было одно серьезное препятствие для единодушия: Тристан. Согласится ли Тристан убить Каллума? Нет, скорее всего, нет, и это объясняло необходимость Каллума регулярно проверять его. Похоже, инцидент между Каллумом и Парисой разделил оставшихся на фракции - тех, кого беспокоила смерть, и тех, кого не беспокоила, и Тристан был крайним. Может быть, им стоит просто избавиться от Тристана? Париса повернулась к ней, вскинув одну бровь. (Рейна была неосторожна; возможно, слишком неуклюже ухватилась за эту идею). Не притворяйся, что у тебя когда-нибудь был настоящий друг, - тихо ответила Рейна. Ты бы вмиг отвернулась от него, если бы тебе это было выгодно. Губы Парисы дернулись вверх, полуулыбаясь. Она пожала плечами, не подтверждая и не отрицая, затем вернула свое внимание к Далтону, который как раз начал обсуждать проклятия на формы сознания, когда за ним открылась дверь, явив редкое появление Атласа в кадре. "Не позволяйте мне прерывать вас", - сказал Атлас, хотя, конечно же, он прервал, без сомнения. Он, как всегда, был одет в полный костюм, хотя, похоже, пришел откуда-то; возможно, с совещания. Никогда не занимавшая должность Хранителя в элитном тайном обществе, Рейна не знала о его повседневных делах. Она наблюдала, как он снял с руки крючок зонтика и поставил его рядом с дверью, прислонив к раме. Когда-то это было обычным делом. Когда они только начинали свою работу, Атлас присутствовал почти каждое утро, но, как и Далтон, он сделал несколько шагов назад, как только они освоились с работой Общества. Теперь его появление изменило химию в комнате, заметно изменив ее атмосферу. Далтон кивнул в знак признательности и открыл рот, чтобы продолжить список предлагаемого чтения, но не успел, Либби неуверенно подняла руку вверх. "Простите, сэр, - сказала она, повернувшись к Атласу, - но раз уж вы здесь, я хотела бы знать, собираемся ли мы обсудить детали инициации в какой-либо момент". Остальные в комнате замерли. Далтон, как заметила Рейна, замер неподвижно, мгновенно замкнувшись. Нико был потрясен, но потрясен весьма специфически: это был особый ужас от того, что он забыл сделать что-то важное, например, вышел из дома с включенной духовкой. Тристан смотрел прямо перед собой, как будто не слышал вопроса (это невозможно), а Каллум боролся со смехом, как будто надеялся переигрывать этот момент бесконечно, пока не выжмет из него все возможное веселье. Париса была поражена меньше всех. Предположительно, она знала, что Либби собирается спросить, еще до того, как произнесла вслух, учитывая чтение мыслей, но никто в комнате не сомневался, что какие бы секреты ни хранили остальные, у Парисы они тоже есть. Только Либби была явно с пустыми руками. "Мы все здесь уже почти год", - заметила Либби. "И к этому времени нас уже навещали члены других организаций, не так ли?" Никто не сказал ни слова в подтверждение, но это, похоже, нисколько ее не смутило. "Итак, кажется, что нам уже должны были сказать, что будет дальше", - с опаской заключила Либби, оглядываясь по сторонам. "Будет ли какой-то экзамен, или...?" "Простите мою краткость", - сказал Атлас. "Как группа, вы должны выбрать члена для устранения к концу месяца. Что касается деталей, то сейчас еще рановато их обсуждать". "Правда?" - спросила Либби, нахмурившись. "Потому что кажется, что..." "Общество сделало все очень специфическим образом по определенной причине", - сказал Атлас. "Возможно, сейчас это не совсем понятно, но я не могу допустить, чтобы целесообразность перевесила важность нашей методологии. Боюсь, что логистическая эффективность - лишь одна из многих проблем". Было ясно, что Либби не собирается получать дальнейших ответов; еще более очевидным было ее недовольство перспективой дальнейшего неведения. "О." Она сложила руки на груди и повернулась к Далтону. "Извините." Далтон продолжил, наполовину вернувшись к своей лекции, и до конца дня ничто не бросалось в глаза. Однако Рейна считала, что в этот день произошло нечто грандиозное. Теперь она была уверена, что только Либби оставалась в неведении, а это означало, что если остальным были известны условия посвящения и они до сих пор не ушли, значит, все они втайне пришли к тому же выводу, что и Рейна. Каждый из них был готов убить кого угодно, лишь бы остаться. Пять из шести стрел были не просто острыми, они были смертоносными, и теперь они были легко нацелены. На мгновение Рейна почувствовала улыбку на своем лице: Намерение. Мать-мать-мать жива! ТРИСТАН "Может, нам стоит убить Родс", - заметил Каллум за завтраком. В этот момент Тристан перестал жевать, густо сглатывая тост. Каллум бросил на него взгляд, наполовину пожав плечами. "Это просто кажется практичным", - сказал он. "Они с Вароной - пара, не так ли? Зачем держать обоих?" Тристан ответил медленно. "Тогда почему бы не предложить убить Нико?" "Мы могли бы, я полагаю". Каллум потянулся за своим кофе и сделал глоток. "Меня можно убедить". Он поставил чашку на стол и посмотрел на тост Тристана. "Все в порядке?" Тристан поморщился. "Мы обсуждаем, кого из нас убить, Каллум. Не думаю, что от меня ждут продолжения трапезы". "А ты нет? Ты все еще здесь", - заметил Каллум. "Я полагаю, это означает, что от тебя ожидают, что ты будешь продолжать делать все точно так же, как обычно". "Все еще". У Тристана заболел живот, или грудь. Он чувствовал тошноту и разбитость. Это то, что Далтон имел в виду, говоря о том, что человек сломлен? Возможно, их специально расщепляли, удаляли мораль, чтобы потом сшить обратно с менее человеческими частями. Может быть, в конце концов его прежние убеждения окажутся пережитком, как предрешенный хвост. Какой-то маленький узелок в основании его философского позвоночника. Удивительно, как легко он пришел к этой идее. Разве он не должен был отшатнуться, отпрянуть, убежать? Вместо этого она, казалось, укоренилась, как то, что он всегда подозревал, становясь с каждым днем все более очевидной; конечно же, кто-то должен был умереть. Огромная магия требовала источника энергии, и жертва такого рода была именно такой: огромной. Для него, во всяком случае. "Может, ничего не получится, если ты ничего не почувствуешь", - пробормотал Тристан, и Каллум резко поднял голову. "Что?" "Я просто имел в виду..." Что он имел в виду? В конце концов, это был Каллум. "Неважно." "Однажды ты поверил в меня". Пальцы Каллума сжались вокруг его чашки. "Больше нет, я так понимаю?" "Ну, это просто..." "Это то, что я делаю, чтобы выжить", - сказал Каллум, его голос стал жестким от чего-то; возможно, от предательства. Тристан вздрогнул, вспомнив, что сказал Каллум: Доверие, если оно умерло, не может быть воскрешено. "Я думал, ты уже понял это обо мне". "Я понял. Понимаю", - поправил себя Тристан. "Но ты говоришь так..." "Что, черствый? Холодный, равнодушный, амбивалентный?". Пауза. "Или ты имеешь в виду жестокий?" Молчание. Каллум повернул голову и выжидающе посмотрел на Тристана, который не поднимал глаз. "Ты все еще не понял, да?" Тристан ничего не ответил. "Мы такие из-за того, что у нас есть, а не из-за того, чего нам не хватает", - сказал Каллум, внезапно закипая от нетерпения. "Кем бы была Париса, если бы не видела мысли своего брата? Если бы Рейна не подвергалась психологической обработке с самого рождения?" "Каллум, - сумел сказать Тристан, - я только пытался..." "Что? Очернить меня? В конце концов, мы сделаем один и тот же выбор, Тристан. На самом деле, мы уже сделали его". Рот Каллума был тонко очерчен, в нем застыла злоба или боль. "В конце концов, и ты, и я решим убить кого-нибудь. Разве ты менее виновен только потому, что тебе пришлось больше распутывать?" Туманно Тристан подумал, не сказать ли ему "да". Он думал возразить: Это чувство вины, оно человеческое, а твоя решительность - роботизированная, как у машины. В конце концов, я не мог продолжать в том же духе, не мог стать ложной версией себя, у меня в груди бьется сердце, а где твое? Не было. "Ты здесь, - сказал Каллум, - потому что ты жаждешь чего-то от этого так же, как и я. Власти, понимания, неважно чего. Может, тебе нужно знание, а может, и нет. Может быть, ты здесь потому, что планируешь выйти из этого Общества и в тот же миг завладеть компанией Джеймса Уэссекса. Может быть, ты разоришь его, отправишь его дочь в разорение. Может быть, для тебя это месть, возмездие, независимо от того, признаешься ты себе в этом или нет". Тристан тяжело сглотнул. "Может быть, ты видишь других, Тристан, но я вижу те части тебя, которые ты не позволяешь себе видеть. Это мое гребаное проклятие, Тристан!" Каллум ударил кулаком по столу и поднялся на ноги. "Нет на свете человека, который мог бы увидеть себя таким, каким вижу его я", - прорычал Каллум, и это прозвучало не как предупреждение. Не угроза. "Ты хочешь верить, что твоя нерешительность делает тебя хорошим, делает тебя лучше? Это не так. Каждому из нас чего-то не хватает. Мы все слишком сильны, слишком необычны, и разве ты не видишь, что это потому, что в нас полно пустоты? Мы пусты и пытаемся заполнить пространство, поджигая себя, чтобы доказать, что мы нормальные, что мы обычные. Что мы, как и все остальное, можем сгореть". Он повернулся, и одна его рука упала на бок. "Мы медеанцы, потому что нам никогда не будет достаточно", - хрипло сказал Каллум. "Мы не нормальны; мы боги, рожденные со встроенной болью. Мы - зажигательные существа, и мы несовершенны, только слабости, которые мы выдаем за свои, вовсе не являются нашими истинными слабостями. Мы не мягкие, мы не страдаем от недостатков или слабости - мы имитируем их. Мы говорим себе, что они у нас есть. Но наша единственная настоящая слабость в том, что мы знаем, что мы больше, сильнее, настолько близки к всемогуществу, насколько это возможно, и мы голодны, мы жаждем этого. Другие люди могут видеть свои границы, Тристан, но у нас их нет. Мы хотим найти свои невозможные края, сомкнуть пальцы вокруг ограничений, которых не существует, и это, - выдохнул Каллум. "Это то, что доведет нас до безумия". Тристан опустил взгляд на свой забытый тост, внезапно почувствовав себя опустошенным. Голос Каллума не смягчился. "Ты не хочешь сойти с ума? Очень жаль, но ты уже сошел. Если ты уйдешь отсюда, безумие последует за тобой. Ты уже зашел слишком далеко, как и я". "Я не буду убивать Родс", - сказал Тристан. "Я не могу этого сделать". Каллум сделал небольшую паузу, напрягшись, а затем вернулся на свое место, махнув рукой на свой кофе, чтобы пополнить его тепло. "Да", - сказал он без выражения. " Париса позаботилась об этом". Весь остаток дня Тристан чувствовал себя ошеломленным, как будто получил рану, которая не успела затянуться. Постоянные вопросы к себе и к другим были злобно острыми. Одно дело - быть понятым кем-то другим, быть раскрытым им, и совсем другое (как бы неизбежно это ни было) - быть использованным им не по назначению. И Париса, и Каллум видели в Тристане то, чего он не понимал или не мог понять; оба в корне не доверяли друг другу. Что же они увидели в нем такого, что каждый из них мог бы использовать в своих интересах? Под тяжестью своих сомнений и неуверенности он сдавался сам себе. Ничто больше не было конкретным. Времени не существовало, как и бесконечности. Существовали другие измерения, другие плоскости, другие люди, которые могли их использовать. Может быть, Тристан любил Каллума или Парису, или обоих, или ни одного из них, может быть, он на самом деле ненавидел их, может быть, это что-то значило, что он доверял им обоим так чертовски мало, а они не возражали, зная это все время. Может быть, единственное, чего Тристан не мог видеть, это себя и свое место в их игре друг с другом. Тристан хотел верить во что-то, перестать смотреть на части и наконец-то понять целое. Он хотел наслаждаться своей магией, а не бороться с ней. Ему нужно было что-то, где-то, что он мог бы понять. Он вышагивал, пока не встал в позу. Движение не помогало размыть полузакрытые глаза, но сидеть на месте было невозможно. Он закрыл глаза и потянулся к чему-то твердому, ощупывая нити в воздухе. Их обереги были решетчатыми, их трудно было нарушить, как прутья. Он сделал паузу и попытался сделать что-то другое: стать частью их, участником, а не наблюдателем. Он ощущал себя как мерцание существования, одновременно находящееся и нет. В каком-то смысле это была медитация. Чем больше он погружался в свои мысли, тем меньше он был способен поместить себя в какую-либо физическую реальность. В отсутствие зрения чувства и память могли подсказать ему, где он находится: твердые деревянные полы, запах горящего в печи хвороста, воздух особняка Общества, занятый магическими превращениями, которые он сам же и совершил - но в интересах отучения от своих предубеждений он отбросил их. Он был нигде, везде, всем и ничем. Он отказался от необходимости принимать форму или облик. Как ни странно, с ним заговорил голос Парисы. "У тебя должен быть талисман", - сказала она. "Найди его и храни при себе, и тебе никогда не придется задаваться вопросом, что есть реальность". Тристан встревоженно открыл глаза, но, вернувшись в реальность, убедился, что не сдвинулся с места. Он по-прежнему сидел на полу в нарисованной комнате, окруженный никем и ничем. Куда он делся в тот миг, да и двигался ли он вообще? Была ли Париса в его голове, или это было воспоминание? Была ли это ее магия или его собственная? Так хотелось не задумываться о том, что было на самом деле. В конце концов, Тристан встряхнулся и поднялся на ноги. После паузы, чтобы подумать, он взял небольшой клочок бумаги, нацарапал на нем что-то и спрятал в карман. Каллум поднял голову, когда он вошел, ожидая продолжения их предыдущего спора, но Тристан покачал головой. "Я здесь не для того, чтобы ссориться", - сказал он. "Ты, конечно, прав. Я знаю, что ты прав". Каллум выглядел настороженно неубежденным. "Это должно быть уступкой или комплиментом?" "Ни то, ни другое. Факт. Или, скорее, белый флаг". "Так это перемирие?" "Или извинение", - сказал Тристан. "В зависимости от того, что ты предпочитаешь". Каллум изогнул бровь. "Полагаю, мне не нужно ни то, ни другое". "Возможно, нет". Тристан сложил руки на груди, прислонившись к раме читального зала. "Выпьешь?" Каллум смотрел на него еще мгновение, затем кивнул, закрыл книгу перед собой и неуклюже поднялся на ноги. Вдвоем они прошли в практической слаженности в комнату с картинами. Каллум притащил из угла пару стаканов, оглянувшись через плечо на Тристана. "Виски?" "Конечно". Каллум взмахом руки налил виски, используя магию, как он всегда делал, и рядом с ним Тристан занял свое обычное место. Их движения были отработаны, часто отрепетированы, и Каллум поставил стакан в руку Тристана, взяв другой. Несколько мгновений они молчали, каждый смаковал напиток. Это была дымная, полая смесь, шелковистая на свету, с янтарем и карамелью, с плавным завершением, которое они оба предпочитали. "Это не обязательно должна быть Родс", - сказал в конце концов Каллум. "Но ты должен признать, что она непопулярна". Тристан потягивал свой виски. "Я знаю". "Непопулярная - не значит бесполезная". "Я знаю". "И если твоя привязанность к ней..." "Это не так". Тристан снова отпил из бокала. "Я не знаю". "Ах." Каллум повернул голову, глядя на него. "Для справки, она пыталась исследовать свою умершую сестру". Тристан моргнул. "Что?" "Ее сестра умерла от неврологических заболеваний. Полагаю, я мог бы упомянуть об этом раньше". Он не упоминал, хотя Тристан так и не решил, стоило ли это делать. "Откуда ты это знаешь?" "Потому что я знаю", - просто ответил Каллум. "Того, кто видел, как умирает другой человек, легко распознать. Они чувствуют себя по-другому". Он сделал паузу, а затем добавил: "А еще она просит книги о дегенерации человека, в чем библиотека ей сейчас отказывает". "И это ты знаешь благодаря...?" "Совпадение. Мы ведь живем в одном доме". "Ах." Тристан прочистил горло. "Откуда мне знать, что ты честен со мной?" "Какая у меня может быть причина лгать?" "Ну, не то чтобы это не принесло тебе пользы. Иметь кого-то". "Иметь кого-то или иметь тебя?" "Это ты мне скажи". Тристан скользнул по нему взглядом, и Каллум вздохнул. "Ты не привык быть желанным, не так ли?" спросил Каллум, и прежде чем Тристан успел ответить, что ему, безусловно, неудобно, Каллум уточнил: "Как друг, я имею в виду. Как человек". Пауза. "Как что угодно". "Пожалуйста, не надо меня сегодня психоанализировать", - сказал Тристан. "Ладно, ладно". Улыбка Каллума искривилась. "Проблемы с отцом". Тристан посмотрел на него, и Каллум рассмеялся. "Ну, виски хороший, и компания тоже", - сказал Каллум. "Удивительно, но именно в этом и состоит твоя ценность для меня, Тристан. По крайней мере, приятные разговоры". "Я не уверен насчет изобилия". "Это, - сказал Каллум, - самое лучшее. Молчание особенно увлекательно". Они посидели в тишине, насыщаясь облегчением от разрешения конфликта. Через несколько минут спокойного сосуществования Каллум взглянул на часы. "Что ж, - сказал он. "Полагаю, мне пора спать". Он поднялся на ноги, поставив пустой стакан на стол. "Ты не спишь?" "Немного", - сказал Тристан, и Каллум кивнул. "Если уж на то пошло, - сказал он, хлопнув Тристана по плечу, - те части тебя, которые ты, кажется, ненавидишь, вряд ли вызывают отвращение". "Спасибо", - язвительно ответил Тристан, и Каллум снова разразился искренним смехом. Он прошел через двери и исчез, тепло его магии поглотила темнота и ушла вместе с ним. Тристан, оставшись один при свете камина в комнате с росписью, поставил свой бокал на стол и потянулся в карман. Он достал записку, которую нацарапал себе ранее, развернул ее, чтобы прочитать написанное внутри. Бокал вина. Винтаж. Старый Мир. Тристан посмотрел на запотевший стакан виски и увидел, как тот упал на стол. "Черт", - выругался он вслух, скомкав бумажку в руках. ЛИББИ "Мисс Родс", - приятно сказал Атлас, - "какой сюрприз". Она остановилась в дверях, нахмурившись. "Хотя на самом деле это не сюрприз, - решила она вслух, - не так ли?" Атлас поднял голову, полуулыбаясь. "Что выдало меня?" В основном, отсутствие помех. Для этого не было никакой магии, кроме наблюдения. "Просто догадка", - сказала она, и Атлас пригласил ее присесть. "Как вы узнали, что я здесь?" Наблюдательные камеры. "Я слышала, как Далтон упоминал об этом". "Мм", - сказал Атлас. "Я так понимаю, у вас есть еще вопросы по поводу инициации?" Если их можно назвать вопросами. "Да", - сказала Либби, - "несколько". Их было так много, что она даже не знала, с чего начать. В последние несколько дней Либби занималась самыми разными делами. Как всегда, исследованиями. После визита с Форума она искала, прежде всего, что-нибудь связанное с Китти, но без особых результатов. Все, что библиотека могла ей дать - или, во всяком случае, все, что библиотека была кем-то запрограммирована дать ей - были темы, относящиеся к их задаче: дегенеративные проклятия, долголетие и его противоположности. Распад, являющийся процессом естественной энтропии, в настоящее время был под запретом, если только он не был связан с изучением преднамеренного разложения. Либби только начала задаваться вопросом, кто же на самом деле отвлекает их от содержимого библиотеки, когда Нико отвлек ее в сторону для другого разговора, выглядя необычайно расстроенным. "Я должен тебе кое-что сказать", - сказал он. "Тебе это не понравится". "Ни о каких событиях? Полагаю, что нет". Либби никогда не нравилось то, что Нико говорил ей без предупреждения, и уж точно не ожидала, что понравится сейчас. Она открыла рот, чтобы сказать ему, что у нее на уме другие вещи, но он поспешно остановил ее. "Просто... постарайся не родствовать об этом", - сказал он. "Хорошо?" "Еще раз повторяю, мое имя - не глагол, Варона". "Неважно." Он потер висок. "Слушай, определенно не говори Фаулеру..." "Я ничего не говорю Эзре", - огрызнулась она, упреждая раздражение. "Определенно больше нет". Нико моргнул. "Что это значит?" "Ничего". Ничего, что она хотела бы ему сказать, во всяком случае. "Я не хочу говорить об этом". "Хорошо, просто..." Нико выдохнул, понизив голос. "Я думаю, - пробормотал он, - когда они говорят, что мы должны кого-то устранить, они имеют в виду это... буквально". Это было совсем не то, чего ожидала Либби. "Что?" "Шестой человек, тот, кто не прошел инициацию. Я думаю, они получают..." Возбужденная пауза. "Что?" "Иисуса". Нико взъерошил волосы одной рукой. "Убьют". "Нет", - сказала Либби. "Это смешно. Это невозможно." "То есть, я уверен, что это так", - рефлекторно сказал Нико. "Но также, так ли это?" "Это бессмыслица." Она посмотрела на него, нахмурившись. "Кто тебе это сказал?" "Париса, но..." Это было немного более тревожно, учитывая чтение мыслей. "Тогда она, должно быть, неправильно истолковала или что-то в этом роде. Или, может быть, она лжет". Нико был на удивление нерешителен. "Я так не думаю, Родс". "Ну, это возмутительно", - едко сказала Либби. "Не может быть, чтобы мы были частью... какого-то..." Она замялась, запыхавшись. "Какого-то соревнования по убийству..." "Может быть, и нет", - согласился Нико. "Может быть, это трюк или что-то в этом роде. А может, это все намерение, о котором говорил Далтон", - сказал он, махнув рукой в сторону урока, который он, вероятно, прослушал лишь наполовину. "Может быть, мы просто должны быть готовы сделать это, чтобы это сработало, но..." "Что значит " сработает"?" "Ну, Париса говорит..." "Париса ни черта не знает", - твердо сказала Либби. "Хорошо, отлично, может, и нет, но это та информация, которой я располагаю, поэтому я ее тебе и даю. Господи", - неожиданно громко выругался Нико, - "ты чертовски невозможна". "Я?" Она посмотрела на него. "Тогда кто еще знает?" Он поморщился. "Все, я думаю". "Все, ты думаешь?" "Я" Он запнулся. "Ладно, я знаю". "Серьезно. Все?" "Да, Родс, все". "Это невозможно." Она понимала, что повторяется, но вряд ли могла заставить себя ответить по-другому. "Кто-нибудь потрудился спросить Атласа?" - потребовала она, внезапно разозлившись. "Что-нибудь из этого хотя бы отдаленно подтверждается?" "Я не знаю, но..." "Ты не знаешь?" "Элизабет, ты меня выслушаешь?" "Конечно, нет, это абсурд". "Отлично", - сказал Нико, вскидывая руки вверх. "Если на то пошло, я тоже ненавижу это, но..." "Но что?" потребовала Либби. "Что может быть "но", Варона? За что ты готов убить?" "Господи, Родс, за какую часть этого ты бы не убила?" Он прокричал это ей, его рот захлопнулся от тревоги. Она моргнула, ошеломленная. "Я только хотел сказать", - поспешно начал Нико, а затем покачал головой, гримасничая. "Нет, не бери в голову. Поговори со мной, когда будешь готова, когда все обдумаешь. Я не могу объяснить это прямо сейчас". "Варона", - прорычала Либби, но он уже уходил, стряхивая с себя ее, как озноб. Проверив систему наблюдения, Либби обнаружила, что Атлас Блейкли, который предложил им должность, превосходящую их самые смелые фантазии, ни разу не упомянув о цене, находится в читальном зале один. "Вы, должно быть, знали, что что-то будет", - сказал Атлас, выведя ее из минутного замешательства. Она не стала спрашивать, откуда он знает, о чем она думает. "Так это правда?" "Это не так ужасно, как кажется", - спокойно ответил Атлас. "Но да, один из вас должен будет умереть". Часть ее была уверена, что ей все это привиделось. Был ли это сон? Конечно, нет, и все же ни одна ее частичка не верила, даже на мгновение, что Атлас когда-нибудь подтвердит подозрения Нико как правду. "Но..." "Иногда это заговор", - признал Атлас, милосердно удержав ее от дальнейших брызг слюны. "Иногда это имеет некоторое сходство с мартовскими празднествами. Но часто это жертвоприношение, и поэтому оно сопряжено с большим горем". "Но", - снова попыталась Либби и замешкалась, не в силах начать. "Но как..." "Как мы можем просить тебя об этом? Нелегко", - сказал Атлас. "Боюсь, это древняя практика. Такая же древняя, как и сама Библиотека. С каждым поколением посвященных мы узнаем больше, расширяем широту и применение наших знаний, но главный принцип магии остается неизменным: за все приходится платить". "Но нам не сообщили", - категорично заявила Либби, и Атлас кивнул. "Никто никогда не информирует, мисс Родс". "А вы бы нам сказали?" "Да, конечно, в конце концов. Секреты трудно хранить, и Форум часто вмешивается". Либби стиснула зубы. "Откуда они знают об этом?" "Общество древнее, мисс Родс, а значит, и его враги тоже. Люди - существа непостоянные. По крайней мере, лучше вмешательство Форума, чем корпорации Уэссекса. Капитализм имеет ужасную тенденцию полностью отказываться от своих принципов". "А ваши принципы каким-то образом остаются?" "Если бы был другой путь", - просто ответил Атлас, - "мы бы им воспользовались". Либби на мгновение замялась, одновременно желая и не желая спрашивать. "Вы хотите знать, как", - догадался Атлас, и она подняла глаза, обидевшись на его сочувствие. "Это разумный вопрос, мисс Родс. Вы можете его задать". "Это...?" Она прервалась. "Это... что-то вроде жертвоприношения в полнолуние, какой-то обычный ритуал? Каждый год в день солнцестояния или равноденствия или что-то в этом роде?" "Нет, ничего подобного. Это жертвоприношение, частица целого". "И это все?" "Это?" - эхом повторил он, и она моргнула. "В этом нет ничего особенного, мисс Родс. Вы все связаны друг с другом своим опытом здесь, нравится вам это или нет", - сообщил ей Атлас, внезапно став более непреклонным, чем она когда-либо слышала его. "Нет ничего забытого или незначительного в том, как вы все влились друг в друга. Вы все без исключения с каждым днем становитесь все более неразрывными друг с другом. Цель устранения не в том, чтобы избавиться от чего-то, что вы можете потерять, а в том, чтобы убрать то, что делает вас теми, кто вы есть." "Значит, нам просто нужно кого-то убить", - горько резюмировала Либби. "И все? Никакого особого метода, никакой церемонии, никакого определенного дня?" Атлас покачал головой. "И каждые несколько лет вы просто стоите и смотрите, как кто-то умирает?" "Да", - сказал Атлас. "Но..." "Подумайте, мисс Родс, о масштабах власти", - мягко вмешался Атлас. "Какие специальности приносят пользу миру, а какие нет. Это не всегда вопрос личной преданности". "Зачем вообще было выбирать специальность, не приносящую пользы?" потребовала Либби. "Разве вы сами не говорили, что каждый посвященный - это лучшее, что может предложить мир?" "Конечно. Однако в каждом цикле посвящения есть один член, который не вернется, и Общество знает об этом", - сказал Атлас. "Это всегда должно быть фактором обсуждения среди членов совета при выдвижении кандидатов на рассмотрение". "Вы хотите сказать, что кого-то... намеренно выбирают для смерти?" Сама идея была поразительной. Либби слышала, как ее кровь бурлила в противовес, оглушительный прилив неверия. "Конечно, нет". Атлас улыбнулся. "Просто есть о чем подумать". Они сидели в долгом, непоколебимом молчании, пока Либби неуклюже не поднялась на ноги. Она остановилась на полпути к двери и повернулась. "Архивы", - сказала она, запоздало вспомнив о своей сестре. "Кто контролирует то, что мы можем видеть?" Атлас поднял голову и долго смотрел на нее. "Сама библиотека". "Почему я должна этому верить?" - спросила она, а затем, разгораясь от разочарования, набросилась на него с еще большей силой. "Почему я должна верить всему, что вы говорите?" Его выражение лица не изменилось. "Я не контролирую архивы, мисс Родс, если вы об этом спрашиваете. Есть множество тем, в которых мне также отказано". "Но это же ваше Общество!" "Нет", - поправил Атлас. "Я один из Хранителей этого Общества. Я не владею им, я не управляю им". "Тогда кто же?" - потребовала она. Он бесстрастно пожал плечами. "Стрела целится сама?" - спросил он. Либби, вместо того чтобы ответить, разочарованно повернулась на пятках, направилась к лестнице и вернулась в свою комнату. На площадке галереи она столкнулась с кем-то, кто одновременно поворачивал за угол, и они налетели друг на друга. Если бы она могла сосредоточиться на чем-то постороннем, она могла бы услышать его приближение. Но как бы там ни было... Тристан поддержал ее, обхватив руками за плечи. "Ты не видела Парису?" - спросил он, и поскольку Либби была расстроена - потому что она была чертовски человечной - она подняла на него глаза. "Пошел ты", - ядовито сказала она. Тристан моргнул, ошеломленный. "Что?" "Ты знал". Ах, так вот почему. В приступе запоздалого осознания Либби вдруг поняла силу своего негодования. "Ты знал все это время, не так ли? И не сказал мне". "Знал..." Он остановился, разглядывая ее лицо. "Ты имеешь в виду...?" "Да. О смерти. Чертово убийство". Он вздрогнул, и на мгновение она возненавидела его. Она ненавидела его. "Я не могу..." Она прервалась, мучаясь или страдая, не в силах отличить и не желая найти разницу. "Я не могу, я не буду..." "Родс". Руки Тристана все еще крепко обхватывали ее плечи. "Я должен был сказать тебе, я знаю. Я знаю, что ты злишься..." "Злишься?" Она не злилась, хотя это вряд ли было подходящим словом. Она чувствовала что-то гнойное, истинное, и это легко могло быть яростью. Она давно научилась контролировать свои магические импульсы, сдерживать их, но в данный момент она чувствовала, как это искрится, как пахнет дымом. "Поверь мне, Тристан, злость, - прорычала она, - даже не описывает этого..." "Никто из нас не знает, как много контролирует это Общество", - напомнил ей Тристан, понизив голос до заговорщицкой тишины. "Ты действительно думаешь, что кто-то может уйти от этого? Поверь мне, я знаю, что такое вербовка, я знаю разницу между институтами и культами, и в этом нет никакой невинности. Ты не сможешь уйти". Он мог замолчать, но она отказалась. "Тогда зачем? Зачем это делать?" "Ты знаешь зачем". Его рот сжался. "Нет". От этой мысли ее затошнило. "Скажи мне, почему кто-то может это сделать, скажи мне, почему..." "Родс..." "Нет. Нет." Она не была полностью уверена в том, что так маниакально ее воспламенило, но она била кулаком по его груди, позволяя своему бреду взять верх. "Нет, ты один из них, не так ли?" Ее губы были холодными, бесстрастными, слова вылетали, как мусор, вырываясь из ее бесчувственного рта. "Это ничего для тебя не значит, потому что, конечно, не значит. Секс для тебя ничто, это все игра - все только игра! Так что же такое убийство? Что такое жизнь по сравнению со всем этим? Это Общество - просто яд", - выплюнула она, ее ярость так быстро прошла, что голова тяжело упала на грудь Тристана, испуганного и измученного. "Они накачивают нас, - пробормотала она, - понемногу, каждый раз понемногу, пока мы не перестанем что-либо чувствовать, пока не ослепнем, не оглохнем и не онемеем от всего..." Тристан взял ее за руку и потащил за угол, без слов втащив в свою комнату. Она чуть не бросилась внутрь, покачиваясь без сил возле очага, а он закрыл за ними дверь и уставился на ручку. "Что на самом деле происходит, Родс?" Она закрыла глаза. Задай себе вопрос, откуда берется сила, сказал Эзра в ее голове. Если ты не можешь увидеть источник, не доверяй ему... Не говори мне, кому доверять! "Родс". Тристан не подходил ближе, и она не могла решить, хочет ли она этого. "Почему мы должны были это сделать?" Ее голос звучал тонко, по-девичьи. "Почему?" "Потому что, Родс. Потому что посмотри вокруг себя". "На кого? На что?" Он не ответил. С горечью она признала, что ему это и не нужно. Сейчас она обладала большей силой, чем когда-либо. Дело было не в том, с чем она родилась или что ей было дано; находясь здесь, среди них, имея доступ к материалам библиотеки, она имела все возможности выйти за пределы себя. Она могла чувствовать внешние границы своей силы как никогда далеко, дальше, чем кончики пальцев или подошвы туфель. Она ощущала себя волнами, пульсирующей. Она чувствовала, как расширяется, и этому не было ни конца, ни начала. Та, кем она была когда-то, была так же далека и неузнаваема, как и та, кем она неизбежно станет. "На чьей ты стороне, Тристан?" Либби задыхалась от угрызений совести. Она корила себя за то, что вообще спросила, но от этого вопроса ее тошнило, ее заливало желчью. Неизвестность делала ее физически неустойчивой, и она задрожала, внезапно ощущая тошноту. "Я не знаю". Голос Тристана, напротив, был механическим и размеренным. "Может быть, твоей. Я не знаю". Он слегка рассмеялся, и его голос звучал так же безумно, как и ее. "Ты знаешь, что Каллум влияет на меня? Я не знаю, насколько сильно, или как сильно, или как долго длится его влияние, но он влияет. Ты знала об этом?" Да. Это было очевидно. "Нет". "Я думал, что контролирую себя, но это не так". Он повернулся, чтобы посмотреть на нее. "А ты?" Нет. Даже сейчас это не так. Губы Тристана разошлись, и она сглотнула. Особенно не сейчас. "Каллум на меня не влияет, если ты об этом", - умудрилась огрызнуться она, пораженная отчаянным желанием. Это было не то, о чем он спрашивал, но эгоистично она не могла вынести того, чтобы сказать ему правду, хотя бы малую ее часть. Она была готова потерять только столько частей себя. Тристан снова отвернулся от нее, повернувшись спиной. Либби хотелось рыдать или блевать. Ладно. "Я хочу этого". Ее голос был тоненьким, когда она призналась ему в этом. "Эта жизнь, эта сила, Тристан, я хочу этого. Я хочу этого так сильно, что мне больно. Я испытываю такую ужасную, отвратительную боль". Он поднял одну руку, прислонив предплечье к двери и облокотившись на нее. "Когда Атлас рассказывал мне об этом, - медленно продолжила она, - в этом почти был смысл: Конечно, есть цена. Конечно, мы все должны заплатить определенную цену. И, возможно, есть один человек, которого я могла бы потерять". Она глубоко вдохнула; выдохнула. "И на мгновение я подумала... может быть, я смогу убить его. Может быть, я смогу это сделать. Может быть, он даже не должен существовать; может быть, мир станет лучше без него. Но, Боже мой, - вздохнула она, - кто я такая, чтобы решать это?" Молчание. "Кто я такая, чтобы оценивать чужую жизнь, Тристан? Это не самозащита, это жадность! Это... это неправильно, и..." Прежде чем она смогла продолжить, растворившись в луже собственного бессвязного лепета, Тристан отвернулся от двери и повернулся к ней лицом. "Ты сильно беспокоишься о своей душе, Родс?" В другом мире он мог бы прикоснуться к ней. В другом мире она бы приветствовала это. "Всегда". Потребуется только шаг. "Постоянно". Его руки могли быть на ее джинсах, гладить линию пупка, заправлять волосы за ухо. Она вспоминала его вздох на своей коже, дрожь его желания. "Меня пугает, как легко я могу наблюдать за тем, как она портится". Что бы ни было в движении - начала ли Париса это сознательно или это всегда была Либби, проявилось ли это каким-то образом после того, как она увидела себя в проекциях, в видениях, в дневных снах, замаскированных под фантомы, - останавливаться было уже поздно. Но они все еще висели в параличе, шатко балансируя. Еще один шаг - и все может оборваться. Она могла заполучить его, это, все это, одним роковым махом. Какой бы разновидностью себя она ни стала в следующий раз, все было на расстоянии вытянутой руки. Это пульсировало в ее голове, пульсировало в груди, статичное и волнующее, это может все быть "Я должна идти", - сказала Либби, выдыхая. -моим. Тристан не шевелился, пока она не ушла. ПАРИСА "Ты избегаешь меня", - пробормотал Далтон. "Да", - согласилась Париса, не потрудившись напрячься при его приближении. Любой, кто сидел слишком спокойно, как, скажем, высококвалифицированный телепат, обладал жутковатым характером, который инстинктивно заставлял окружающих оскалить зубы. Каллум был идеальным примером отталкивающей магической особенности, которой Париса обычно старалась не быть. Нормальность, и ее необходимое подражание, были королем. Но поскольку Далтон не подавал никаких признаков своего приближения, она отбросила рефлексы, которые люди обычно хотели от нее видеть. "Если уж на то пошло, то не из-за отсутствия интереса". Просто у нее на уме были другие вещи, например, не собирается ли столкновение Тристана Кейна и Либби Родс наконец-то свершиться. Далтон прислонился к ее столу в читальном зале, сложив руки на груди. "Спрашивай", - сказала Париса, перелистывая страницу в своей книге. Кровавые проклятия. В конечном счете, не очень сложные, за исключением затрат для заклинателя. Те, кто накладывал кровное проклятие, почти всегда сходили с ума, а те, кто получал его, почти всегда в конце концов разрушали его или, по крайней мере, рождали потомство, которое могло это сделать. Природа требовала равновесия: разрушение всегда сопровождалось возрождением. "Мы знали о твоем муже", - сказал Далтон, очевидно, выступая от имени высшего общества. "Не о твоем брате или сестре". Этот вопрос не стоял у него в голове, но Париса не удивилась, что ему пришлось потрудиться, чтобы ответить на него. В голове Далтона витали облака дискомфорта, толстые слои стратосферы, через которые нужно было пробиться. "Это, - сказала Париса, - потому что с моим братом ничего не случилось". Она перевернула еще одну страницу, сканируя ее. "Там не было бы ничего стоящего, что можно было бы обнаружить". Далтон с минуту посидел в тишине. "Каллум, похоже, нашел довольно много". В мыслях Парисы, которые, к счастью, Далтон не мог прочитать, Амин всегда был мягким, а Мехр - жестким. Ты - жемчужина семьи; так ценна для меня, для нас. Доброта, которая на самом деле была слабостью: Я восхищаюсь тобой настолько, что хочу обладать тобой, контролировать тебя. Ты шлюха, сука, ты развратила эту семью! Жестокость, которая на самом деле была болью: Я презираю тебя за то, что ты заставила меня увидеть мое собственное уродство, ценность, которой мне не хватает. Париса закрыла книгу и подняла взгляд. "Война - это как компромисс. Обе стороны должны немного проиграть, чтобы выиграть", - нетерпеливо сказала она. "Если Каллум получил доступ к моим секретам, то только потому, что я видела в этом смысл". Далтон нахмурился. " Ты думаешь, я виню тебя?" "Я думаю, что ты считаешь меня слабой и теперь надеешься меня утешить, да". " Слабая? Нет, никогда. Но не ошибусь ли я, если попытаюсь утешить тебя?". Когда Париса не ответила, Далтон заметил: "Он убил тебя этими секретами". "Нет", - сказала Париса. "Он не убивал. Это сделала я". Далтон бросил взгляд на свои руки, сложенные в замок. Молчаливый, если так можно выразиться. " Спрашивай", - повторила Париса, на этот раз нетерпеливо, и внимание Далтона переключилось на нее. Время от времени она видела проблески его коварных изломов, воспоминания о нем, которые она находила запертыми. Она всегда находила их в самых интересных местах. Никогда в академических кругах; Далтон никогда не напоминал своего призрачного "я", когда обсуждал книги или мысли. Только в такие моменты, как этот, когда он смотрел на нее с интенсивностью, о которой она и не подозревала. Когда он слепо искал что-то в темноте. "Ты сказала мне не вмешиваться", - начал он, но Париса остановила его, покачав головой. "Да, и хорошо, что ты этого не сделал. Если бы ты вмешался, кто-нибудь - например, Каллум - заметил бы, где мы находимся, и тогда я могла бы потеряться". Далтон изобразил забавный тон. "Я думал, ты сказала, что он выиграл?" "Он выиграл. Но я не проиграла". "Ах." Он повернулся и уставился прямо перед собой, и Париса остановилась, чтобы посмотреть на него. "Почему ты остался здесь?" - спросила она его. "У твоих ног был весь мир". "У меня здесь весь мир", - сказал он, не глядя на нее. "Более чем". "У тебя есть только то, что библиотека решит дать тебе", - поправила она его. "Лучше это, чем то, что я должен взять от мира". "Лучше?" При этом он наконец-то встретился с ней взглядом, переключив свое внимание на нее, как на гирю. "Что ты нашла в моей голове?" Наконец-то. Настоящий вопрос. "Кое-что очень интересное", - сказала она. "Насколько интересное?" "Достаточно, чтобы заставить меня остаться, ты так не думаеш?" "А иначе ты бы уехала?" "Уехала бы? Возможно. Это варварство, это Общество". Если для вступления в него требовалась только смерть, то, несомненно, потребуется нечто большее. Даже если это и была степень их жертвы, они вносили свой вклад в нечто непостижимо огромное; в традицию, которая длилась века, тысячелетия. Принципы магии связывали их с чьим-то замыслом, и неизвестно, кто стоял у истоков - философы Александрии или администраторы самой библиотеки. Возможно, тот же кто-то определял, какие части библиотеки они смогут получить; возможно, все они были в долгу перед связавшей их магией. Почти в каждой культуре боги требовали крови. Была ли магия чем-то иным? Если и так, Далтон не стал бы ей говорить. Во всяком случае, не этот Далтон. "Позволь мне вернуться", - предложила Париса, и Далтон нахмурил брови. "Я лучше пойму, что там находится, если ты мне позволишь". "Ты так говоришь, как будто это минотавр", - язвительно сказал Далтон. "Какое-то чудовище внутри лабиринта". "Принцесса в башне", - поправила Париса, потянувшись вверх, чтобы погладить ткань его воротника. Интимный жест, напоминающий ему об их близости. "Но принцессы иногда бывают чудовищными". " Ты говоришь это как комплимент". Он склонился к ее прикосновению, возможно, инстинктивно. "Конечно". Она деликатно улыбнулась. "Я хочу, чтобы ты снова впустил меня". "Так ты меня соблазняешь?" "Всегда". Ее улыбка расширилась. "Бывают моменты, когда я думаю, что мне больше всего нравится твое соблазнение". "Моим, среди многих других?" Его голос звучал томно и беззаботно. Она изогнула бровь. "Это ревность?" "Нет. Неверие". Его улыбка в ответ была тонкой. "От меня так много можно получить". "Глупости, у меня много. Но я бы не отказалась от большего", - сказала она, поднимаясь на ноги. Она шагнула к нему, соединив их ноги, как соответствующие фигуры, и совместив свои бедра с его бедрами. Он осторожно положил руки на ее талию. Чувствовалось, что при необходимости он может убрать их, но она сомневалась, что он это сделает. "У каждого есть слепые зоны", - сказала она. "То, что другие видят, а они нет". Она убрала его темные волосы со лба, почесала виски, и он закрыл глаза. "Пять минут", - наконец сказал он. Она наклонилась вперед, слегка прикоснувшись губами к его губам в знак компенсации. "Пять минут", - согласилась она, и его руки крепко сжали ее бедра, фиксируя ее на месте. Войти в его сознание с разрешения было одновременно и легче, и сложнее, чем раньше. Она открыла глаза в вестибюле, стерильном и стеклянно-белом. Там была пустая стойка администратора, лифт. Она нажала на кнопку и стала ждать. Двери открылись с грохотом, ничего не обнаружив. Париса наблюдала за собственным отражением в стенах лифта, когда шагнула внутрь, к кнопкам. Их было бесчисленное множество. Она поморщилась: досадно. Она могла бы угадать числовой этаж (а потом еще один, и еще, и еще, и так до бесконечности, быстро ухудшая свои головокружительные пять минут), но это был не тот способ, чтобы вернуться туда, куда подсознание Далтона приводило ее раньше. Здесь он был аккуратно организован, а значит, это были его доступные мысли. Он был обычным обитателем лифта, нажимающим кнопки для доступа к различным уровням памяти и мыслей. Она нажала на случайный этаж - 2037 - и почувствовала, как лифт кренится. Затем она грубо распахнула двери, проскользнув в самую узкую щель. Магия могла бы удержать ее от падения, но она не стала утруждать себя надежной опорой. Эта часть его тела была создана намеренно, как и разум любого человека, она была результатом техники выживания и психологических механизмов преодоления трудностей. Когнитивное мышление у разных людей выглядит по-разному; у Далтона оно было более организованным, чем у большинства, но все равно это была не более чем тщательно созданная иллюзия. Если она хотела попасть туда, куда собиралась, ей неизбежно пришлось бы упасть. Она опрокинулась назад, выходя из лифта, и закрыла глаза, чтобы провалиться в пустоту. Падение было похоже на падение только для нее, а для Далтона оно скорее напоминало головную боль. Она пульсировала бы где-то за его бровями, усиливая давление ниже его пазух. С его разрешения она встретит меньше охранников, меньше сопротивления, но найдет ли она свою цель... Она внезапно затормозила, парализованная в середине падения, и открыла глаза. "Ты вернулась", - сказал более молодой вариант Далтона, жадно поднимаясь на ноги при виде ее. Она была подвешена в воздухе, Белоснежка в своем невидимом гробу, и он провел двумя пальцами по ее щекам, губам. "Я знал, что ты такая". Париса вынырнула из неподвижности, упав на твердый деревянный пол замка, где она была раньше, и, повернув голову, обнаружила рядом с собой ботинки Далтона. На нем были мотоциклетные ботинки с черными джинсами, как карикатура на его внешнюю академичность, и она подняла голову, рассматривая его по частям. Главным украшением была приталенная футболка, такая белая и хрустящая, что она блестела. Он опустился на колени рядом с ней, наблюдая за ней сузившимися глазами. "Что он делает?" - спросил Далтон. "Ничего", - ответила она. "Исследования". "Не он", - сказал Далтон, махнув рукой. "Я знаю, чем он занимается. Я имею в виду его". Она напряглась. "Атлас?" Далтон поднялся на ноги, внезапно раздраженный. Он был раздражен, чем-то взволнован. "Он приближается", - сказал он. "Я чувствую, как он приближается". "Кто?" Далтон посмотрел на нее. "Ты здесь не по той причине". Париса приподнялась на локтях, наблюдая за его шагами. "Какие причины правильные?" " Ты хочешь получить ответы. У меня нет ответов. У меня есть вопросы, у меня есть незаконченные исследования, я хочу уйти", - внезапно закричал призрачный Далтон, поворачиваясь, чтобы ударить кулаком в стену замка. Париса вздрогнула, ожидая увидеть камень, но он лишь исказился, обнажив холодную, обработанную сталь, а затем сгладился, и изображение замка снова появилось в поле зрения. Она моргнула, гадая, не привиделось ли ей это, но тут Далтон снова оказался рядом с ней, наклонился и взял ее лицо в свои руки. "Я создал замок для тебя", - сказал Далтон, глаза его были широкими и маниакальными, а голос мягким. Затем она почувствовала толчок, что-то потащило ее назад, пока она снова не оказалась в читальном зале, пальцы настоящего Далтона болезненно сжались на ее талии. На его лбу выступили бисеринки пота, на висках выступила влага. "Тебя было трудно извлечь". Она сама немного задыхалась, изнемогая от усилий. "Больно?" "Очень. Как колючка". "Мне жаль". Она погладила его по лбу, успокаивая, и он благодарно прислонился к ее плечу. Их дыхание синхронизировалось, пульс постепенно находил общий язык. Потребовалось несколько мгновений, чтобы замедлиться, ослабить магию, текущую по венам обоих, и наконец позволить их отдельным частям успокоиться. Легче существовать в реальности, телесно среди обычных измерений. Ни к чему бороться с ней в его объятиях, с ее пальцами, запутавшимися в его волосах. В конце концов, усилия, направленные на то, чтобы быть другим, сошли на нет, превратившись в тишину. Голос Далтона, когда он заговорил, был грубым от признания. "Что ты нашла?" Ничего. Нет, не ничего. Она ничего не могла объяснить, что было еще хуже. Всегда трудно признать, когда что-то остается недоступным. "Что показывает тебе библиотека?" - спросила Париса, отстраняясь, чтобы посмотреть на него. "Здесь есть что-то, что доступно только тебе". Она сразу поняла, что он не собирается ей говорить. "Далтон", - начала она, но была быстро прервана. "Мисс Камали", - прозвучал маслянистый баритон Атласа. "Я надеялся найти вас". Далтон двинулся, чтобы отпустить ее, отводя взгляд, пока Париса крутилась на месте, обнаружив Атласа в дверях читального зала. Он поманил ее едва заметным движением, не потрудившись поприветствовать Далтона. "Пойдем", - сказал он. "Давай прогуляемся". В ее мыслях промелькнуло нечто, похожее на приказ. Очевидно, что она будет гулять, хочет она того или нет. Она недовольно поджала губы. "Хорошо", - сказала она, оглянувшись через плечо на Далтона, который снова стоял со сложенными руками. Не дождавшись от него никакой реакции, она взяла со стола свою книгу и последовала за Атласом, который вывел ее в коридор. "Меня будут ругать за мое плохое поведение?" "Нет", - сказал Атлас. "Ты вольна заниматься любым видом отдыха, каким пожелаешь". Она недоверчиво посмотрела на него. "Это должно быть похоже на свободу?" "Я знаю, где ты была и что делала". Он бросил на нее острый взгляд. "Ты не можешь использовать столько магии и ожидать, что я не замечу". "Ваша слежка - это личная услуга, или вы следите за всеми нами одинаково?" "Мисс Камали." Атлас замедлил шаг, остановившись перед дверью в сад. "Конечно, вам не нужно, чтобы я говорил вам об уникальности вашего дара. Вы уже несколько раз замечали, я уверен, что ваши способности намного превосходят способности других телепатов". "Да, я это замечала". Она не была Либби. Ей не нужно было сообщать о своем таланте. Она была достаточно умна, чтобы разобраться в этом самостоятельно. "Но, конечно, вы также должны понимать, что вы не первая, кто обладает такой способностью". Остальные свои намерения он оставил невысказанными. "Значит, я должна считать вас равным себе?" - спросила она, наполовину не решаясь возразить. "Я считала нас родственными душами. Или, скорее, я надеялась на это". Атлас задержался в дверной раме, окидывая взглядом зелень снаружи. "Ты считаешь меня врагом?" - спросил он, направляя вопрос в сторону. "Я считаю твое присутствие слишком надежным, чтобы быть совпадением", - ответила она, добавив: "Однажды ты уже вытащил меня из головы Далтона". "Вам не следовало там находиться". Она побледнела. "Но ваше присутствие в его мыслях допустимо?" "Мисс Камали, нет смысла притворяться, что мы не одно и то же", - сказал ей Атлас, наконец уступив, чтобы прийти к своей точке зрения. "Мы оба телепаты, талантливые. Раритеты". Пауза. "То, что мы делаем, - это не незаконное наблюдение, а нежелательный доступ. Я чувствую сбои в мыслях, как и вы, должно быть, чувствуете их сами". Несомненно, в этом было что-то еще. "И?" "И", - подтвердил он, - "вы часто нарушаете ход мыслей". "Так вот что значит быть Хранителем?" - размышляла она. "Утихомиривать срывы?" Атлас теперь стоял перед ней во весь рост, его усилия по борьбе с вялостью были отброшены. "Я забочусь об Обществе", - сказал он. "Членом которого вы сейчас не являетесь". "Нет, пока я не устрою заговор с целью убийства", - сказала Париса. "Да." Подтверждение Атласа было каменным, непоколебимым. "Только тогда". Она почувствовала, как ее рот сжался, любопытство боролось с ее более мятежными порывами. "Вы вмешались в исход урока Далтона, не так ли?" - спросила она. "Вы вмешались, чтобы спасти его". "Далтон тоже вмешался", - заметил Атлас. "Это человеческая природа". "Да, но ваше вмешательство было целенаправленным, преднамеренным. Его вмешательство было..." "Его вмешательство было не менее намеренным". Она подумала об отчаянии Атласа и сравнила его с отчаянием Далтона, сопоставляя их друг с другом. "Почему Далтон?" "Почему ты?" Они стояли в оборонительной позиции, что было неразумно. Соблазнительница по натуре, Париса понимала бесплодность боя по сравнению с более тонкими методами решения проблемы. Она ослабила позу, прислонившись к стене позади себя, чтобы снять напряжение между ними. "Я тебе не нравлюсь", - вслух догадалась Париса, и рот Атласа сжался. "Мне никто из вас не нравится и никто не неприятен. Я ничего не знаю о том, кто вы, - сказал он с редким проблеском нетерпения, - только о том, на что вы способны". "Мои возможности угрожают вашим?" "Вы мне не угрожаете", - заверил он ее. На мгновение она посмотрела на него, переходя к размышлениям. Что это за Общество? Его ответ был перфектным и отрывистым. Защитники всех человеческих знаний. Вы действительно в это верите? Лгать с помощью телепатии было трудно. Мысли состояли из различных материалов, а ложь была хрупкой, ее легко было увидеть насквозь. Изъяны в них всегда были осязаемы, либо как марля у неумелых, либо как стекло у умелых: неестественно неподвижно. "Никто из тех, кто дает клятву посвящения, не делает этого напрасно", - говорил Атлас. Ответь на вопрос. Он окинул ее взглядом, скривив рот. Не улыбка, но достаточно язвительная. Я бы не стал проливать кровь, кроме как за то, во что верил безоговорочно. Это был не тот ответ, которого она ожидала, хотя у нее было мало времени, чтобы обдумать его. "Иди в библиотеку", - сказал Атлас, на мгновение отстранив ее от себя. "Что, сейчас?" - спросила она, ошеломленная. "Да, сейчас". Атлас склонил голову в полупоклоне, полунаклоне шляпы. Он повернулся и направился в коридор, служивший главной артерией дома, но остановился, обернувшись через плечо. "Что бы вы ни надеялись найти в Далтоне, мисс Камали, это будет вам только во вред", - сказал он. "Ищите, если хотите, но, как и в случае с любым знанием, все, что последует за ним, вы будете нести только сами". Затем он удалился, оставив ее идти к лестнице, все еще погруженную в свои мысли. Это была недолгая прогулка. К этому времени она ходила часто. Она останавливалась, чтобы осмотреть стены, натягивая защиту, как струны арфы. Ничего необычного. Она шагнула в библиотеку, не зная, что там найдет, и, войдя, обнаружила... ничего. Конечно, ничего необычного. Тристан сидел за столом, потягивая чай. Либби сидела на диване, глядя на пламя в очаге. Нико и Рейна стояли у окна и смотрели на улицу. Розы начинали распускаться. Париза сделала паузу, чтобы пересмотреть содержимое комнаты, а затем подумала о противоположном: о том, чего в комнате не было. Возможно, все было ясно, если просто понять, что Атлас не был нейтральной стороной, за которую себя выдавал. Париса махнула рукой, закрывая за собой двери, заставив остальных посмотреть вверх. "Кто-то должен умереть, - сказала она и, помолчав, добавила: Я выдвигаю кандидатуру Каллума". Рейна даже не повернулась. Если остальные согласятся, подумала она в ответ, раздраженно глядя на папоротник в другом конце комнаты. Либби подняла голову, ее грифельные глаза с опаской оглядывались по сторонам. "Где он?" "Где бы он ни был, он не будет отсутствовать долго", - бесстрастно ответила Париса, пожав плечами. "Он почувствует, о чем идет речь, и скоро придет, через несколько минут". У окна Нико суетился, его пальцы неустанно постукивали по бокам. "Мы уверены, что это должно быть сделано?" "Это будет сделано", - напомнила ему Париса. "И мы можем либо выбрать кого-то всей группой, либо подождать, чтобы увидеть, кто придет за каждым из нас ночью". Все обменялись недоверчивыми взглядами, хотя небольшое чувство отвращения было припасено специально для нее. "Я просто сказала это вслух", - сказала Париса Рейне. "В конце концов, все пришли бы к такому же выводу". "Ты думаешь, мы ополчимся друг на друга?" - спросил Нико, не веря. "Мы можем легко разделиться на фракции", - подтвердила Париса, - "и тогда это превратится в гонку". Это казалось верным для всех без исключения. Уже сейчас никто из них не доверял остальным настолько, чтобы верить, что они не станут убийцами, когда дела пойдут совсем плохо. "Кто бы это сделал? Если мы действительно кого-то выберем". Нико прочистил горло и уточнил: "Если бы мы все были согласны на... него". "Я согласна", - сказала Париса, пожимая плечами. "Если это то, что необходимо, и у меня есть твоя поддержка, я вполне способна это сделать". "Нет." Прерывание Либби одновременно удивило Парису и не удивило. Остальные повернулись, одинаково настороженные и готовые к предстоящему спору - убийство неправильно, мораль и добродетель, и так далее, и так далее - но его так и не последовало. По крайней мере, не тот аргумент, который ожидала Париса. "Это должна быть жертва, а не возмездие", - сказала Либби. "Разве не в этом цель изучения намерения, неудачи?" На мгновение ответа не последовало. Затем Рейна сказала: "Да". Этого, видимо, было достаточно, чтобы Либби продолжила. "В текстах ясно сказано, что заклинания, наложенные в отместку или возмездие, со временем только портятся. Если это для того, чтобы продвинуться в библиотеке - если это вообще будет иметь какую-то ценность, - твердо добавила она, - то это не может быть кто-то, кто будет рад его уходу, и уж точно не тот, кто равнодушен к нему. Это не может быть тот, чья душа не будет страдать от того, что за него придется заплатить. Стрела наиболее смертоносна только тогда, когда она наиболее праведна, а это означает одно". Она поднялась на ноги и повернулась к Тристану, который сидел один за столом и смотрел на свой чай. "Это должен быть ты", - сказала Либби. Сразу стало ясно, что Рейна согласна, и Нико тоже. Париса, по привычке, незаметно скользнула в мысли Тристана, проверяя их. В голове Тристана было множество воспоминаний и видений, чудовище, состоящее из множества частей. Голос Каллума, губы Парисы, руки Либби. Они расплывались вместе, непостоянные, невнятные. Либби была права, по крайней мере, в одном: Со стороны Тристана это была бы настоящая жертва. В нем была любовь, слишком большая и все еще недостаточная, извращенная, мучительная и равная по силе страху. Такую любовь Париса видела и раньше: легко развращаемую. Любовь к чему-то неконтролируемому, неуязвимому. Любовь, очарованная собственной изоляцией, слишком хрупкая, чтобы любить в ответ. Тристан ни о чем не думал, а вместо этого остро, интенсивно переживал все это. Настолько сильно, что Каллум скоро почувствует его беду. Париса быстро распахнула двери библиотеки, ожидая появления Каллума, как вдруг агония Тристана оборвалась, столкнувшись с каким-то внутренним потолком. Маленький клочок пергамента из его головы внезапно загорелся пламенем; загибающиеся края, рассыпаясь на тлеющие кусочки, рассыпались в пепел. "Прекрасно", - сказал он. Одно слово для того, чтобы всплыть на поверхность. ИНТЕРЛЮДИЯ "Большинство людей не умеют голодать", - сказал Эзра. Тишина. "Наверное, это странно говорить, но это правда. Это то, чему ты учишься. Люди думают, что нужно родиться каким-то одним, с заложенной стойкостью или неспособностью сгореть, или что-то еще. Либо ты есть, либо тебя нет, и все в таком духе. Как будто одни люди хотят естественно, а другие не хотят ничего, но это неправда. Вас можно научить хотеть. Вас можно научить жаждать. Можно научиться голодать". Молчание. "Вопрос в том, когда вы в конце концов наедитесь", - продолжал Эзра. "Вы слышали о болях в животе и прочем дерьме, когда вегетарианцы впервые едят мясо? Это похоже на смерть. Процветание - это мучение. И, конечно, тело приспосабливается, не так ли? Но разум - нет. Вы не можете стереть историю. Вы не можете просто избавиться от желания и, что еще хуже, забыть боль. В конце концов, вы привыкаете к излишествам и не можете вернуться назад, потому что все, что вы помните, - это боли от голода, к которым вы так долго шли. Как давать себе только столько, сколько нужно для продолжения жизни - вот урок. Для некоторых людей он остается на всю жизнь, для других, если повезет, - на время развития, и в конце концов он исчезает. Но все равно вы никогда не забудете, как голодать. Как смотреть на других с завистью. Как заглушить боль в своей душе. Голод - это спячка, не так ли? Разум все еще голоден, даже когда тело приспосабливается. Напряжение есть всегда. Выживание требует так много, но существование, завершение, становится ненасытным. Чем дольше вы голодаете, тем сильнее преследует призрак голода. После того, как вы научились голодать, когда кто-то, наконец, дает вам что-то, вы становитесь барахольщиком. Вы накапливаете. Технически это то же самое, что иметь, но это не так, не совсем так. Голодание продолжается. Вы все еще хотите, а хотеть - это самое трудное. Вы можете научиться голодать, но вы не можете научиться иметь. Никто не может. Это недостаток смертной жизни". Молчание. "Быть волшебником еще хуже", - сказал Эзра. "Твое тело не хочет умирать, в нем слишком много всего. Поэтому ты хочешь сильнее. Ты быстрее умираешь от голода. Твоя способность ничего не иметь ужасна, катаклизмична. На земле нет ни одного медеянина, способного низвергнуть себя до обыденности, тем более до праха. Мы все голодаем, но не все делают это правильно. Некоторые люди принимают слишком много, делают себя больными, и это убивает их. Избыток - это яд; даже еда - это яд для того, кто был обделен. Все способно стать ядом. Умереть легко, чертовски легко, поэтому те, кто делает себе что-то, - это те же, кто учится правильно голодать. Они принимают небольшое количество, в выживаемых дозах. Мы прививаем себе иммунитет к чему-то - против чего-то. Все, что нам удается успешно привить, со временем становится вакциной, но болезнь всегда гораздо серьезнее. Мы по-прежнему восприимчивы от природы. Мы боремся с ней, пытаясь голодать хорошо или голодать умно, но в конце концов она приходит за нами. У нас у всех разные причины, но неизбежно оно приходит". "Что приходит?" - спросил Атлас. Эзра улыбнулся, закрыв глаза от солнца. "Сила", - сказал он. "Понемногу, пока мы не сломаемся". КАЛЛУМ В детстве Каллум никогда не симпатизировал злодеям из сказок, которые всегда цеплялись за какую-то широкую, неконкретную движущую силу. Его пугала не развращенность, а отчаяние от всего этого, потребность, принуждение, которые в конце концов всегда их уничтожали. Именно это и вызывало отвращение к злодеям. Не то, как они занимались своими делами, которые, конечно, были ужасны и морально развращены, а то, что они так сильно желали чего-то. Герои всегда не хотели этого, всегда вживались в свои роли, мучаясь. Каллуму это тоже не нравилось, но, по крайней мере, в этом был смысл. Злодеи были слишком инициативны. Зачем мучиться, быть презираемым ради какого-то бесконечного крестового похода, когда гораздо проще просто позволить всему случиться? Захват мира был по большей части бессмысленной целью. Контролировать этих марионеток, с их пустыми головами и толпами с вилами? Зачем? Мир даже недолго любил героя. Желание чего угодно - красоты, всемогущества, отпущения грехов - было естественным недостатком человека, но избирательная неутомимость злодейства делала его еще хуже. Простой выбор был для Каллума самым честным, самой правдивой истиной: сказочному крестьянину нужны деньги для умирающего ребенка, он принимает любые последствия. Остальная часть истории всегда была слишком возвышенной, о выборе добра или неизбежном крахе отчаяния и порока; записи о человеческой природе, рецепты для исправления ее пороков. Это были лживые истины, идеологически величественные, но в целом неправдоподобные. С его точки зрения, человеческая природа - это не искусная курация морали, а всего лишь циклические модели поведения. Самокорректирующиеся; склоняющиеся в одну сторону, чтобы со временем уравновесить ее другой. Каллум всегда склонялся к убийцам в историях, к послушным солдатам, к тем, кем движет реакция, а не причина. Возможно, в целом это была небольшая роль, но, по крайней мере, она была рациональной, объяснимой даже с точки зрения биологии. Человек должен был где-то закрепиться, сыграть свою роль в экосистеме, как и любой другой вид. Каллум восхищался этим, способностью выбирать сторону и вести себя так, как она диктует. Взять, к примеру, егеря, которому не удалось убить Белоснежку. Убийца действовал по своему внутреннему компасу. Жил ли он или умер в результате своего выбора? Неважно. Он не собирал армию, не боролся за добро, не мешал другим злодеям королевы. На карту был поставлен не весь мир; речь никогда не шла о судьбе. Речь шла о том, сможет ли он смириться со своим решением, ведь жизнь - единственное, что действительно имеет значение. Самые истинные истины: Смертная жизнь коротка и не имеет значения. Обвинительный приговор - это смертный приговор. Деньги не могут купить счастье, но ничто не может купить счастье, так что, по крайней мере, деньги могут купить все остальное. Что касается поиска удовлетворения, то все, что человек мог контролировать, - это он сам. Либби была героем. Париса была злодейкой. Их цели были всеобъемлющими, аппозиционными. Нико и Рейна были настолько беспристрастны и корыстны, что были совершенно незначительны. Тристан был солдатом. Он следовал туда, куда его убедительнее всего вели. Каллум был наемным убийцей. Это было то же самое, что и солдат, но когда он работал, то работал один. "Ты беспокоишься о смерти?" спросил его Тристан однажды вечером после ужина, когда они остались вдвоем у огня в столовой. Ненужное тепло, учитывая весенний ветерок на улице, но Общество не было приверженцем эстетики. "Я имею в виду, что кто-то может выбрать тебя для смерти". "Когда-нибудь я умру", - сказал Каллум. "Я смирился с этим. Люди вольны выбрать меня, если захотят". Он позволил себе полуулыбку, поднеся бокал к губам и взглянув на Тристана. "Я также волен не соглашаться". "Значит, тебя не беспокоит, что остальные члены группы могут избрать..." Тристан остановился. "Что избрать? Убить меня?" подсказал Каллум. "Если бы я боялся ликвидации, я бы не пришел". "Почему ты пришел?" Реакция. Тристан, конечно, не мог этого понять, даже если его причины были точно такими же. Он был солдатом, который хотел иметь принципиального короля, хотя, похоже, не знал, каковы его собственные принципы. Как жалко, правда. "Ты постоянно спрашиваешь меня об этом", - прокомментировал Каллум. "Почему это должно иметь значение?" "А разве нет? Суть нынешней темы - намерение". "Так ты спрашиваешь о моих намерениях?" Каллум сделал еще один глоток, обдумывая свой ответ, позволяя своим мыслям улечься. Его жизнь в Обществе не была неинтересной. Она была методичной, привычной, но это было следствием жизни в любом коллективе. Собственные интересы были более захватывающими - проспать до полудня в один день, взобраться на Олимп, чтобы угрожать богам, в другой - но это пугало людей, расстраивало их. Удовлетворение любой прихоти делало других излишне воинственными, недоверчивыми. Они предпочитали успокаивать себя обычаями, маленькими традициями, чем более незначительными, тем лучше. Завтрак по утрам, ужин под звуки гонга. Это успокаивало их, нормальность. Каждый отчаянно хотел, чтобы его не боялись и онемели. Люди были в основном разумными животными. Они знали об опасности неустойчивого поведения. Это было хроническое состояние, выживание. "Мои намерения такие же, как у всех", - сказал Каллум через несколько мгновений. " Стой выше. Думай умнее. Будь лучше". "Лучше чего?" Каллум пожал плечами. "Любого. Каждого. Разве это имеет значение?" Он взглянул на Тристана поверх своего бокала и зарегистрировал вибрацию недовольства. "Ах", - сказал Каллум. "Ты бы предпочел, чтобы я тебе солгал". Тристан вздрогнул. "Я не хочу, чтобы ты лгал..." "Нет, ты хочешь, чтобы моя правда была другой, а ты знаешь, что это не так. Чем больше ты знаешь о моих истинных намерениях, тем более виноватым ты себя чувствуешь. Это хорошо, ты знаешь", - заверил его Каллум. "Ты так хочешь разойтись, но правда в том, что ты чувствуешь больше, чем кто-либо в этом доме". "Больше?" с сомнением повторил Тристан, отшатываясь от перспективы. "Больше", - подтвердил Каллум. "На более высоких уровнях. В более широком спектре". "Я бы предположил, что ты скажешь "Родс". "Родс не имеет ни малейшего представления о том, кто она такая", - сказал Каллум. "Она ничего не чувствует". Тристан нахмурил брови. "Немного грубовато, не так ли?" "Ни в малейшей степени". Либби Родс была беспокойной, надвигающейся катастрофой, чьи решения были основаны исключительно на том, во что она позволила миру превратить ее. Она была более могущественной, чем все они, кроме Нико, и, конечно же, она была такой. Потому что она не стала бы злоупотреблять ею. Она была слишком недалекой, слишком голодной для этого. Слишком заперта в клетке собственных страхов и желания нравиться. День, когда она проснется и поймет, что может создать свой собственный мир, будет опасным, но это настолько маловероятно, что вряд ли заставит Каллума спать по ночам. "Она ничего не чувствует ради собственной безопасности", - сказал Каллум. "Это то, что она делает, чтобы выжить". Он не сказал Тристану правду, которая заключалась в том, что Тристан задавал неправильные вопросы. Например, Тристан никогда не спрашивал Каллума, к каким книгам он имеет доступ в библиотеке. Это была грубая ошибка, возможно, даже фатальная. "Расскажи мне о своем отце", - сказал Каллум, и Тристан растерянно моргнул. "Что? Зачем?" "Побалуй меня", - сказал Каллум. "Назови это связью". Тристан посмотрел на него ястребиным взглядом. "Ненавижу, когда ты так делаешь". "Что?" "Ведешь себя так, будто все это какой-то спектакль. Как будто ты машина, копирующая человеческое поведение. "Называй это связью", честно". Тристан угрюмо посмотрел на свой стакан. "Иногда я задаюсь вопросом, понимаешь ли ты вообще, что значит заботиться о ком-то другом, или ты просто имитируешь движения, на которые это должно быть похоже". "Ты постоянно задаешься этим вопросом", - сказал Каллум. "Что?" "Ты сказал, что иногда задаешься этим вопросом. Это не так. Это постоянно". "И что?" "Ничего. Я просто говорю тебе, поскольку тебе, похоже, нравится, когда я так делаю". Тристан снова уставился на него, что было, по крайней мере, улучшением. "Ты ведь понимаешь, что я знаю, не так ли?" "Предательство, ты имеешь в виду?" Тристан моргнул. И снова моргнул. "Ты чувствуешь, что я тебя предал", - уточнил Каллум. "Потому что ты думаешь, что я повлиял на тебя". "Манипулировал мной". Слова покинули рот Тристана с рычанием. Это определенно была ошибка. Каллум не мог понять, как Тристан вдруг придумал способ проверить его, но теперь, когда это произошло, ничего нельзя было исправить. Люди ненавидели терять автономию, свободу воли. Это отвращало их, контроль другого. Тристан не стал бы доверять ему снова, и дальше будет только хуже. Трудность заключалась в том, что болезнь продолжала гноиться. Тристан вечно будет задаваться вопросом, были ли его чувства его собственными, что бы Каллум ни делал, чтобы успокоить его. "Ты действительно можешь винить меня? Я предпочел возлияние по своему вкусу", - сказал Каллум, внезапно обнаружив, что все это довольно утомительно. "Каждый, кому дан талант, стремится им воспользоваться". "Что еще ты со мной сделал?" "Ничего хуже, чем Париса сделала с тобой", - сказал Каллум. "Или ты действительно думаешь, что она заботится о тебе более искренне, чем я?" Выражение лица Тристана было страдальческим, любопытство боролось с подозрительностью. Вот в чем проблема, когда у человека слишком много чувств, подумал Каллум. Так трудно выбрать одно. "А при чем здесь Париса?" " При всем", - сказал Каллум. "Она контролирует тебя, а ты этого даже не замечаешь". "Ты хоть слышишь иронию в том, что ты только что сказал?" "О, это исключительно иронично", - заверил его Каллум. "Ужасающе. Расскажи мне о своем отце", - добавил он по касательной, и Тристан нахмурился. "О моем отце речь не идет". "Почему? Ты часто обсуждаешь его, знаешь ли, но никогда ничего не говоришь, когда делаешь это". "Нелепо." Насмешка. "Правда? Кстати, об иронии", - размышляет Каллум. "Честно, но никогда не правдиво". "С чего бы мне быть с тобой честным?" ответил Тристан. "Зачем кому-либо, когда-либо, быть честным с тобой?" Вопрос обрушился как топор на них обоих, неловко удивив их. Сдвиг. На мгновение Каллум ничего не сказал. Затем: "Когда Элизабет Родс была ребенком, она обнаружила, что может летать", - сказал Каллум. "В то время она не знала, что изменяет молекулярную структуру внутри комнаты, одновременно смещая силу гравитации. У нее уже было пристрастие к огню, она всегда тянулась к пламени свечи, но это было нормально для ребенка ее возраста, а ее родители были преданными, внимательными. Они не давали ей обжечься, поэтому она никогда не обнаруживала, что, как правило, не может гореть. В ее понимании она может изменять только физические силы, не нарушая природных стихий, - добавил Каллум, - но она ошибается. Количество энергии, которое потребуется ей для изменения молекулярного состава, просто больше, чем у нее самой". Тристан ничего не сказал, и Каллум продолжил: "Это испугало ее сестру, или так думала Либби. На самом деле ее сестра страдала от первых симптомов своего дегенеративного заболевания: потеря веса, потеря слуха, потеря зрения, ослабление костей. Ее сестра упала в обморок, что было чистым совпадением. Не найдя объяснения, Либби винила себя и не использовала свои способности почти десять лет, только после смерти сестры. Теперь она думает об этом только как о повторяющемся сне". "Зачем ты мне это рассказываешь?" Тристан попытался грубо ответить, но Каллум продолжил. "Николас Феррер де Варона - единственный ребенок двух глубоко средних медеанцев, которые сделали значительную прибыль на хороших инвестициях, несмотря на то, что им самим не хватало таланта. Он, конечно, их самое выгодное вложение, они больше знают о его талантах, чем Либби, но не намного". На выгнутую бровь Тристана Каллум пожал плечами. "Он может трансформировать как свою собственную форму, так и окружающие его вещи". Немногие медеанцы, не являющиеся перевертышами от природы, могли это делать, а перевертыши не могли использовать магию Нико в обратном направлении: перевертыши могли трансформировать себя, но не более того. Тристан, уже знакомый со сложностью этой магии, нахмурил брови в ответ на очевидный вопрос "почему". "Не знаю, влюблен ли он в свою соседку по комнате и не знает об этом, или просто небрежно относится к своей жизни, - прокомментировал Каллум, закатив глаза, - но, не зная о нем, Нико де Варона ненадолго умер в процессе превращения в первый раз. Теперь он может делать это легко, - заверил Каллум Тристана, - натренировав свое тело распознавать мышечную память о том, как его заставляют принимать альтернативную форму, но если бы не магия в его венах, перезапускающая его сердце, он бы до сих пор не дышал. Теперь он стал быстрее, интуитивнее, его чувства обострились, потому что так должно быть, для выживания. Потому что его тело понимает, что, пытаясь угнаться за ним, оно может снова умереть". "Какое животное?" спросил Тристан. Вопрос не относящийся к делу, но достаточно интересный. "Сокол", - ответил Каллум. "Почему?" "Неясно", - сказал Каллум и пошел дальше. "Рейна Мори - незаконнорожденная дочь, принадлежащая к влиятельному клану смертных, основной ветвью которого являются представители японской знати. Ее отец неизвестен, и она была воспитана в тайне, хотя и в богатстве и привилегированности, своей бабушкой. Контроль над природой у нее почти как у некроманта. Почему она так сопротивляется этому - непонятно, почему она отказывается его использовать - тем более, но это как-то связано с обидой. Она возмущается." "Потому что это делает ее слишком сильной?" "Потому что это ослабляет ее", - поправил Каллум. "Она - универсальный донор для какого-то источника жизни, который она не может использовать сама, и нет ничего, что могло бы усилить ее взамен. Ее собственная магия по сути не существует. Все, чем она владеет, может быть использовано с избытком кем угодно, кроме нее". "Значит, она отказывается использовать ее из...", - начал Тристан и нахмурился. "Из корыстных побуждений?" "Возможно", - сказал Каллум. Когда Тристан задумался, он добавил: "Что касается Парисы, ты знаешь ее историю. Она больше всех знает о своих талантах. Все свои таланты, - уточнил Каллум с полуулыбкой, - но магические в особенности". Когда Тристан снова замолчал, Каллум взглянул на него. "Спроси". "О чем?" "То, о чем ты всегда спрашиваешь меня. Почему она здесь?" "Кто, Париса?" "Да. Спроси меня, почему Париса здесь". "Скука, я полагаю", - пробормотал Тристан, что доказывало, как мало он знает. "Возможно, немного, - признал Каллум, - но на самом деле Париса опасна. Она злится", - уточнил он. "Она яростна, мстительна, злобна и, естественно, мизантропична. Если бы у нее была сила Либби или Нико, она бы уже уничтожила то, что осталось от социума". Тристан выглядел сомневающимся. "Тогда зачем она здесь, по твоим словам?" "Чтобы найти способ сделать это", - сказал он. "Сделать что?" "Разрушать вещи. Или взять их под контроль. Все, что ей подходит, когда она это найдет". "Это абсурд", - сказал Тристан. "Правда?" - возразил Каллум. "Она знает, что такое люди. За редким исключением, она их ненавидит". "Ты хочешь сказать, что не ненавидишь?" "Я не могу позволить себе ненависть", - сказал Каллум. "Я уже говорил тебе об этом, как ты помнишь". "Значит, ты способен ничего не чувствовать, когда тебе это удобно", - пробормотал Тристан. Каллум мрачно улыбнулся ему. "Было больно?" - спросил он. Тристан приготовился к чему-то. И правильно. "Что причиняло боль?" "То, что делал твой отец, то, что он говорил", - сказал Каллум. "Это было больно или просто унизительно?" Тристан отвел взгляд. "Откуда ты знаешь все это о нас? Конечно, не просто чувствуя наши эмоции". "Нет, не только это", - подтвердил Каллум и добавил: "Почему ты не ушел?". "Что?" "Ну, это же история, не так ли? Если все было так плохо, почему они не ушли. Почему Золушка не покинула дом своей злой мачехи, почему Белоснежка не убежала из царства злой королевы. Почему Рапунцель не покинула свою башню?". Тристан сжал кулак. "Я не..." "Не кто? Жертва? Ты жертва", - перебил Каллум, - "но, конечно, ты не можешь позволить миру называть тебя так". "Это осуждение? Обвинение?" "Вовсе нет. Твой отец - жестокий человек, - сказал Каллум. "Безжалостный и жестокий. Требовательный, взыскательный. Но хуже всего то, что ты его любишь". "Я ненавижу своего отца. Ты это знаешь". "Это не ненависть", - сказал Каллум. "Это испорченная любовь, извращенная любовь. Любовь с болезнью, паразитом. Он нужен тебе, чтобы выжить". "Я медеец", - огрызнулся Тристан. "Он колдун". "Ты - ничто, потому что произошел от него", - сказал Каллум. "Если бы ты рос в любящем доме, тебя бы не заставили видеть другую реальность. Твоя магия могла бы накапливаться другим способом, принимая другую форму. Но тебе нужно было видеть вещи сквозь призму, потому что видеть их такими, какие они есть, было слишком больно. Потому что увидеть своего отца таким, каким он был - жестоким, свирепым человеком, чье одобрение тебе до сих пор нужно больше всего на свете", - пояснил Каллум, и Тристан вздрогнул. "Это бы убило тебя". "Ты лжешь. Ты..." Тристан отвернулся. "Ты что-то делаешь со мной". "Да, делаю", - сказал Каллум, отставляя свой стакан и поднимаясь на ноги, подходя ближе. "Вот что бы ты почувствовал, если бы я манипулировал тобой. Я делаю это сейчас. Чувствуешь ли ты это?" - спросил он, положив руку на шею Тристана и увеличивая шкалу печали Тристана, его пустоты. "Ничто так не ранит, как стыд", - пробормотал Каллум, нащупывая хребты любви Тристана, изрезанные дырами и хрупкие от коррозии. Его многочисленные очаги зависти, желания; его безумие, приравниваемое к желанию. "Ты хочешь его одобрения, Тристан, но он никогда не даст тебе его. И ты не можешь позволить ему умереть - ни настоящему, ни даже идее о нем - потому что без него у тебя все равно ничего нет. Ты видишь все так, как оно есть на самом деле, и все же, знаешь ли ты, что ты видишь?" Глаза Тристана закрылись. "Ничего", - сказал Каллум, когда звук покинул рот Тристана, горько раненный. "Ты ничего не видишь. Твоя способность понять свою силу требует принятия мира таким, какой он есть, но ты отказываешься это делать. Ты тянешься к Парисе, потому что она не может любить тебя, потому что ее презрение к тебе и ко всем кажется знакомым, кажется домом. Ты тяготеешь ко мне, потому что я напоминаю тебе твоего отца, и, по правде говоря, Тристан, ты хочешь, чтобы я был жестоким. Тебе нравится моя жестокость, потому что ты не понимаешь, что это такое, но она манит тебя, она успокаивает тебя, чтобы быть рядом с ней, так же как Родс и ее склонность к пламени". Щеки Тристана были влажными, вероятно, от мучений. Каллум не наслаждался этим, разрушением человеческой психики. Он был пепельным, как обломки. Обломки были такими пустыми и непривлекательными, даже когда страдания были перезрелыми. Ощущение привкуса; не соленое, не кислое, но и не сладкое. Это была опасность перекоса в ту или иную сторону, слишком сильного падения - необратимого и непоправимого - на одну из несокрушимых сторон. "Я - отец, которого у тебя не было", - вслух заметил Каллум. "Я люблю тебя. Поэтому ты не можешь отвернуться от меня, даже если захочешь. Ты знаешь мои недостатки, но жаждешь их; ты вожделеешь их. Чем хуже я, тем отчаяннее ты хочешь меня простить". "Нет". То, что Тристан мог говорить, учитывая то, через что он проходил, вызывало немалое восхищение. "Нет". "Правда в том, что я не хочу причинять тебе боль", - мягко сказал ему Каллум. "Это, то, что я делаю с тобой, я бы никогда не сделал, если бы не спас тебя. Чтобы спасти нас. Ты больше не хочешь мне доверять, - признал он, - я понимаю это, но я не могу позволить тебе держаться на расстоянии. Ты должен знать, какова моя магия на вкус, на ощупь, чтобы распознать ее отсутствие. Ты должен узнать боль от моих рук, Тристан. Тебе нужно, чтобы я поранил тебя, чтобы ты наконец узнал разницу между пыткой и любовью". Все, что осталось в груди Тристана, опустило его на колени, и Каллум последовал за ним, опустившись вместе с ним на пол. Он прижался лбом к лбу Тристана, удерживая его в вертикальном положении. "Я не сломаю тебя", - сказал Каллум. "Секрет в том, что люди хотят сломаться. Это кульминация, точка разрыва, и все последующее становится легче. Но когда это становится слишком легко, люди жаждут этого еще больше, они гонятся за этим. Я не сделаю этого с тобой. Ты никогда не вернешься". Он ослабил свое прикосновение, унося с собой магию. Тристан вздрогнул, но это не было немедленным облегчением. Он не мог освободиться, и дрожь была похожа на мышечную судорогу. Как будто конечность онемела, а потом проснулась, и в ней появились иголки и булавки. Нервы дергаются, оживая, воскресая. Давление находило место для заполнения. "Как, - начал Тристан, и Каллум пожал плечами. "У кого-то в Обществе есть книги о нас", - сказал он. "Предсказания". Тристан не мог поднять голову. "Не как оракул", - уточнил Каллум. "Скорее... вероятности. Вероятность того или иного поведения. Диаграммы и графики данных, плюс тома личной истории, то, что движет нами. То, что следует за этим, - это повествование о нашей жизни, прогноз. Наиболее вероятный исход". Тристан прижался к его груди, и Каллум притянул его ближе, позволяя ему положить туда голову, лихорадочно возвращаясь в стазис собственной души. "Твоя не самая интересная, - с сожалением сказал ему Каллум, - но в ней есть некоторые важные детали. Очевидно, я уделил ему больше внимания, чем остальным". "Почему", - хрипло спросил Тристан. "Почему я? Я не знаю. Если честно, я попросил ее по прихоти. Чтобы посмотреть, что даст мне библиотека. Я записал имя Парисы первым, по понятным причинам". Каллум усмехнулся. "Я должен был знать, что она будет вербовать людей для борьбы со мной, и Родс была таким очевидным выбором. Такой отвратительно нравоучительной, такой трагически неуверенной в себе. Но при этом удивительно ловкая", - предложил он в конце концов. "Или я могу только предполагать, учитывая ваши... встречи". Тристан ничего не сказал. "Ее книга предсказывает, что она никогда не сможет полностью раскрыть свою силу. Вероятность 1/1, вообще-то. Удручающая мысль, не так ли? Ее почти не выбрали в Общество, потому что они не могли прийти к единому мнению, сможет ли она, но в конце концов Атлас Блейкли убедил их". Он почувствовал, как Тристан сдвинулся. "Блейкли, конечно, ненавидит меня. Хочет моей смерти. Уничтожить, как чуму. Любит тебя", - добавил он, переведя взгляд на Тристана. "На твоем месте я бы начал думать, почему". "Что там было написано..." Тристан сглотнул. К тому времени он уже мог говорить нормально, но, вероятно, не хотел. "Что там говорилось о..." "Об этом? Устранение?" Нет ответа. "Я знаю, что нас оставили одних так надолго только потому, что они ждут, когда ты это сделаешь", - сказал Каллум. "Я знаю, что ты выбрал столовую, потому что не так давно ты положил нож в карман. Я даже знаю, - добавил он, посмотрев вниз, где рука Тристана исчезла из виду, - что твои пальцы сейчас обхватили рукоятку этого ножа, и что расстояние от него до моих ребер заранее продумано и тщательно выверено". Тристан напрягся. Рука, обхватившая нож, напряглась, хотя и приостановилась. "Я также знаю, что оно непреодолимо", - сказал Каллум. Тишина. "Опусти нож", - сказал ему Каллум. "Ты не убьешь меня. Это была хорошая идея", - добавил он. "Кто бы ни решил, это должен быть ты - Родс, вероятно", - ответил он себе, подумав, и когда Тристан не стал отрицать, пожал плечами. "Это была хорошая идея", - повторил он. "Но так глубоко маловероятно". Тристан привстал, и Каллум подождал. "Я могу убить тебя", - сказал Тристан. "Возможно, ты заслуживаешь смерти". "О, конечно", - сказал Каллум. "Но убью ли я?" Тишина. В другом месте тикали часы. Тристан сглотнул. Затем он оттолкнул Каллума и вытащил нож из кармана, где он его прятал, и бросил его в пространство между ними. "Ты не можешь убить Родс", - хрипло сказал Тристан. "Хорошо", - согласился Каллум. "Или Парису". "Хорошо." Рот Тристана сжался. "И ты ошибаешься." "В чем?" Это не имело значения. Он не ошибался. "Во всем". Между ними снова воцарилась тишина. Измученный, опустошенный и, вероятно, нуждающийся в исцелении больше, чем он думал, Тристан взял со стола свой бокал и осушил его одним движением головы. Каллум наблюдал, как на губах Тристана остается блеск вина, а когда они разошлись в стороны, то стали прозрачными. "Так кто же умрет?" спросил Тристан. Наконец-то. В кои-то веки он задал правильные вопросы. Каллум протянул руку за ножом и молча наблюдал за ним. Отблески пламени в столовой плясали по его кромке. "Как выяснилось, - тихо сказал он и поднял взгляд, встретившись с глазами Тристана. "Я убиваю тебя". Через несколько мгновений тишину пронзил крик.