The Atlas Six (Шестёрка Атласа)

ЛИББИ "Мужчины, с точки зрения концепции, отменяются", - сказала Либби, стоя на коленях. "Это Общество? Основано мужчинами, я гарантирую это. Убить кого-то для посвящения? Мужская идея. Полностью мужская". Она поджала губы. "Теоретически, мужчины - это катастрофа. Как концепция, я безоговорочно отвергаю их". "Если бы ты только это имела в виду", - пробурчал Нико, которому на данный момент завязали глаза. Он легко заскучал, о чем Либби уже знала, но совсем другое дело - жить с этим. Она начала немного сочувствовать Гидеону, который всегда выглядел измотанным за четыре года учебы в Нюма. Должно быть, ему приходилось нелегко с соседом по комнате, который не останавливался ни перед чем, даже перед солнцем. В настоящее время Нико метал ножи. Что-то насчет готовности к любому возможному вторжению, о чем Либби напомнила ему, что они уже готовы. Скорее всего, он был взволнован ситуацией, которую не мог контролировать, и поэтому чувствовал потребность нанести удар. Он протянул руку, ощупывая силы в комнате. "Левитируй", - сказал он. "Лампу". "Не разбивай лампу, Варона". "Я починю ее". "Починишь?" "Да", - сказал он нетерпеливо. Либби закатила глаза, затем сосредоточилась на силе тяжести, окружающей его. Уже не в первый раз ей хотелось, чтобы она могла видеть вещи так, как их видит Тристан. Раньше она никогда не задумывалась о том, стоит ли ей сомневаться в том, что говорят ей ее глаза, но теперь она только этим и занималась. Она чувствовала магию Нико, как невидимые волны. Он растягивал свой диапазон, разматывал его. Он мог определить, где что находится в комнате, просто заполняя ее, занимая объем того, что он и Либби видели только как пустоту. Относительность. На самом деле там были частички, маленькие частицы чего-то, из которых состояло все это ничто. Тристан мог их видеть. Либби не могла. Она ненавидела это. "Прекрати", - сказал Нико. "Ты снова меняешь воздух". "Я не меняю воздух", - сказала Либби. "Я не могу этого сделать." Тристан, вероятно, может. "Стоп", - повторил Нико, и ваза разбилась вдребезги. Нож остался в его руке. "Поздравляю", - пробормотала Либби, и Нико сорвал повязку с глаз, одарив ее взглядом полного возбуждения. "Что случилось с Фаулером?" Она вздрогнула. "Почему все должно быть связано с Эзрой?" Нико пожал плечами. "Он мне не нравится". "О нет", - беззлобно причитала Либби. "Что же я буду делать без твоего одобрения?" "Родс. Ради всего святого". Нико отбросил нож в сторону, подзывая ее к себе. "Пойдем. Это будет как игра в НЮМА". "Прекрати", - сказала она. "Я не хочу играть с тобой. Иди, найди другую игрушку". "Что случилось?" - спросил он снова. Ничего. "Мы расстались". "Хорошо, и...?" "Вот и все." Как она и сказала. Ничего. "Ух," сказал Нико. У него был особый дар заставлять один звук имитировать целое музыкальное представление о бесконечности страданий. "Что ты хочешь, чтобы я сказал? Что ты был прав?" "Да, Родс, конечно. Всегда." Справедливо. Она ввязалась в это дело. Либби поднялась на ноги, руководствуясь собственным возбужденным желанием встать. В данный момент особенно актуальным казалось то, что это было ее собственное желание, а не приказ Нико. "Ты не был прав", - резко поправила она его, хотя была уверена, что ее слова не имеют значения. Нико де Варона жил в своей собственной реальности, в которой, вероятно, даже Тристан не мог разобраться. "Эзра не... ничем не примечателен. Или что ты там всегда о нем говоришь". "Он средний", - прямо сказал Нико. "А ты нет". "Он не..." Она остановилась, понимая, что сосредоточилась не на том. "Ты говоришь это как комплимент", - пробормотала она себе под нос, и Нико сделал лицо, которое в равной степени означало "заткнись" и "я сказал то, что сказал". "Проблема с тобой, Родс, в том, что ты отказываешься видеть себя опасной", - сказал он ей. "Ты хочешь доказать свою правоту, хорошо, но это не такая уж трудная битва, как ты думаешь. Ты уже на вершине. И почему-то ты не видишь нескрываемого идиотизма в выборе того, кто делает тебя..." Он сделал паузу, обдумывая это. "Тупее". "Ты наконец-то признаешь, что я лучше тебя?" "Ты не лучше меня", - перфектно ответил Нико. "Но ты ищешь не те вещи. Ты ищешь, я не знаю. Другие части". Она скорчила гримасу. "Другие части чего?" "Откуда мне знать? Может быть, себя". Он насмехался под своим дыханием, прежде чем подавить ее: "В любом случае, нет никаких других частей, Родс. Нет ничего другого. Есть только ты". "И что это значит?" "Либо ты завершена, либо нет. Перестань искать. Это, блядь, прямо здесь", - сообщил он ей, нетерпеливо выхватывая ее руку и наполовину бросая ее обратно в ее грудь. Она бросила на него взгляд и вырвалась из его рук, оскалившись. "Либо тебе этого достаточно, либо ничего и никогда не будет". "Это что, лекция?" "Ты пожароопасна, Родс", - сказал он. "Так что перестань извиняться за ущерб и просто дай этому ублюдку сгореть". Часть ее была раздражена до неузнаваемости. Другая ее часть не хотела попасть в ловушку, поверив Нико де Варона на слово. Поэтому, не найдя достойного ответа, Либби бросила косой взгляд на разбитую лампу и восстановила ее, поставив на стол. Нико в ответ превратил стол в шкатулку. Когда Нико творил волшебство, это всегда ее настораживало. Он был каким-то огромным. Она никогда не видела деталей того, что он делал; если материалы мира и были ниточками, а Нико был кукловодом, то они не поддавались определению. Вещи просто были, а потом их не стало, просто так. Она не помнила, как это происходило, даже если смотрела. Это был стол, теперь это была коробка, скоро это может быть стул или болото. Возможно, стол даже не знал, чем он когда-то был. "Кто же ты?" - спросила она его. "Если я пожароопасная". "А это имеет значение?" "Может быть". Она вернула коробке форму стола. "Забавно", - сказал Нико. "Я бы не стал ничего этого делать, если бы они не пришли за нами обоими". "Почему это забавно?" "Из-за этого места я стал убийцей", - сказал он. "Соучастник", - поправил он после секундного раздумья. "Скоро буду". Последнее было убедительным бормотанием. "Перейдем к самому интересному", - резко предложила Либби. "Ну, теперь на мне есть пятно, не так ли? Отметка. "Убил бы за...", а затем пустое место". Нико вернул нож на ладонь, но, конечно, это не было зарегистрировано. В одно мгновение нож был отброшен в сторону, а в следующее он был у него в руке. "У меня не было бы этого, если бы я не пришел сюда. И я бы вообще сюда не пришел, если бы не ты". Ей было интересно, винит ли он ее. В его голосе не было обвинения, но трудно было не предположить, что это так. "Ты собиралась сделать это, несмотря ни на что, помнишь?" "Да, но только потому, что они попросили тебя". Он посмотрел на нож в своей руке, перевернул его, чтобы осмотреть лезвие. "Неизменно", - сказал он ни себе, ни ей. "Что?" "Неизменно", - повторил он, на этот раз громче. Он посмотрел на нее и пожал плечами. "Один из тех расчетов "если - то", верно? Мы встретились, и теперь мы не можем расстаться. Мы просто всегда будем играть в странную игру... как это слово? Вещь, espejo, игра. Зеркальная игра". "Зеркальная игра?" "Да, ты делаешь что-то одно, я тоже это делаю. Зеркало." "Но кто делает это первым?" "Неважно." "Тебя это возмущает?" Он посмотрел вниз на нож, а затем снова на нее. "Очевидно, я готов убить, чтобы защитить его", - сказал он, - "так что да". Либби взяла нож из его ладони, которая на практике была больше похожа на ту, что всегда принадлежала ей. "То же самое", - тихо сказала она. Она положила нож на его стол, который до этого был чем-то другим. "Мы могли бы остановиться", - предложила она. "Прекратить игру". "Где прекратить? Остановиться здесь? Нет", - сказал Нико, покачав головой, постукивая пальцами по своему боку. "Это недостаточно далеко". "Но что, если это слишком далеко?" "Так и есть", - согласился он. "Слишком далеко, чтобы остановиться". "Парадокс", - вслух заметила Либби, и рот Нико искривился в язвительном признании. "Разве не так? В тот день, когда ты перестанешь быть огнем, - сказал он, - для меня земля станет неподвижной". Они стояли так еще несколько секунд, пока Либби не выхватила нож из его стола и не вонзила его в дерево. Балки стола выросли вокруг него, закрепив его на месте. "Мы расстались", - сказала она. "Эзра и я. Все кончено. Конец." "Трагично." Нико выглядел самодовольным. "Так грустно". "Ты мог бы хотя бы притвориться, что тебе жаль". "Мог бы", - согласился он. "Но не буду". Она закатила глаза и повернулась к двери, открыла ее и пересекла коридор к своей комнате. Она остановилась возле двери Тристана, раздумывая над этим, и поинтересовалась, как он ведет себя внизу. Она не ожидала, что это будет легко. По правде говоря, она даже не ожидала, что все получится. Весь смысл выбора Тристана для убийства Каллума заключался в том, что Тристан с наименьшей вероятностью сделает это, и поэтому все это было авантюрой. Она вспомнила рот Тристана, его глаза. О том, как ей было приятно осваивать что-то, когда его рука твердо держала ее пульс. Ты сильно беспокоишься о своей душе, Родс? Жаль, что она так не любит рисковать. Либби проскользнула в свою комнату и закрыла за собой дверь, упав спиной на кровать. Она подумывала взять одну из книг, стоявших на тумбочке, но отказалась, даже не начав. Нико, вероятно, что-то придумал, дав себе задание не впадать в состояние полного ожидания, но Либби не могла отвлечься. Ее мысли только перескакивали с Тристана на Каллума и обратно на Тристана, а потом ненадолго на себя, что давало ей мимолетные мгновения Эзры. Значит, все кончено? Ты закончила? Его голос звучал скорее измученно, чем как-либо еще. Все кончено, - подтвердила она. Я закончила. Дело было не в том, что между ними что-то изменилось, а в том, что Либби перестала быть тем человеком, которым была раньше. Она настолько изменилась, что не могла вспомнить, какая версия ее самой ввела себя в эти отношения, в эту жизнь или каким-то образом в эту форму, которая все еще выглядела и чувствовала себя так, как всегда, но уже не была ею. Она даже не испытывала чувства вины за то, что сделала с Тристаном и Парисой, потому что, кем бы ни была Либби в ту ночь, она тоже была другой. Это была какая-то переходная Либби, которая искала катаклизм, искала что-то, что могло бы ее немного расколоть. Что-то, чтобы стереть все с лица земли и начать все сначала. Прах к праху, пыль к пыли. Она нашла это, разложилась и пошла дальше. Кем бы ни была Либби сейчас, она была сильна возможностями. Но и беспомощной от осознания собственной исключительности. Амбиции были таким грязным словом, таким запятнанным, но у нее они были. Она была порабощена ими. В концепции судьбы было так много эгоизма, но ей нужно было держаться за нее. Ей нужно было верить, что она предназначена для огромного; что исполнение судьбы может стать привилегией спасения, даже если сейчас она этого не чувствовала. В библиотеке ей по-прежнему отказывали в книгах. В частности, ей отказали в теме долголетия; вопрос о том, смогла бы ее сестра жить, если бы Либби была лучше или талантливее, неоднократно отвергался. Казалось, вся структура архивов библиотеки каким-то образом боялась ее или отталкивала. Она ощущала неосязаемые волны тошноты при мысли о том, что ей нужны какие-то знания, которые ей не суждено получить. Она также чувствовала, как он ломается. Она чувствовала, как он скоро поддастся под ее весом. Она просто ждала чего-то или кого-то. Ждало того, что Либби Родс будет следующей. Сохранение энергии означало, что в мире должны существовать десятки людей, которые не существуют, потому что существует она. Может быть, ее сестра умерла, потому что она жила. Может быть, ее сестра умерла, потому что Нико жил. Может быть, мир обладает конечным количеством энергии, и поэтому чем больше ее было у Либби, тем меньше ее было у других. Стоило ли это того, чтобы пускать все на самотек? Она чувствовала, что рассуждает рационально. Половина ее души была полна ответов, другая половина - вопросов, и все это подчинялось безмерному чувству вины. Убивать неправильно, это аморально, смерть противоестественна, даже если это единственный правдоподобный результат рождения. Потребность успокоить себя разумом вилась вокруг ее головы, как мухи на мед. Что будет, когда Каллума не станет? Странно было думать, что комнаты вокруг дома - это отпечатки прошлых инициаций Общества, а значит, в некотором смысле, призраки. Одна шестая часть магии дома принадлежала людям, которые были выбраны для смерти. Когда Каллум уйдет, останется ли его влияние? Именно Каллум создал самую надежную защиту для своих подопечных. Либби и Нико, конечно, были архитекторами сферического щита, но именно Каллум создал то, что он называл вакуумом, в его внутренней ткани. Слой изоляции, в котором все человеческие чувства были приостановлены. Что заменяло чувства, когда их не было? Отсутствие чего-либо никогда не было столь же эффективным, как его наличие, так думала Либби до этого момента. Она предложила заполнить пространство чем-то: какой-нибудь ловушкой или, возможно, чем-то кошмарным, если Каллум действительно хотел построить какую-то экзистенциальную ловушку, но он не согласился. По его словам, быть подвешенным в ничто - значит лишиться всякой мотивации, всякого желания. Это было не оцепенение, которое доставляло удовольствие в приступах, а функциональный паралич. Не хотеть ни жить, ни умереть, а просто не существовать. Невозможно бороться. Либби села, почувствовав внезапный дискомфорт и легкое беспокойство. Тристан ни в коем случае не был бессилен, но, возможно, Атлас не просто так намекнул, что Каллум - это нечто, что не должно существовать. Сила Каллума всегда была туманной, неопределенной, но эффект от ее применения был неоспорим. Он забрал часть разума Парисы и довел ее до таких мучений, что она скорее уничтожила себя, чем смирилась с его поступком. Внезапно Либби осознала, на какой риск они пошли, оставив Тристана и Каллума вдвоем. Это была смертельная схватка, из которой только один мог выйти живым. Если Тристан потерпит неудачу, Каллум узнает об этом. Не было пути назад, не было возможности остановить то, что будет дальше. Каллум узнает, что они пришли за ним, отметили его как расходный материал в своих книгах, где они записывали, кто чего заслуживает, и за это будут последствия. Это, когда они вдвоем внизу, ничем не отличалось от встречи двух гладиаторов на ринге, один из которых обречен на поражение. Она не должна была позволять Тристану делать это в одиночку. Либби вскочила с кровати и побежала к двери, собираясь рывком открыть ее, когда что-то в комнате сдвинулось. Изменился воздух. Молекулы перестроились, стали какими-то прохладными, замедлили движение. Теперь в комнате была какая-то чужеродность, амнезия. Как будто сама комната больше не узнавала ее и надеялась раздавить, как злокачественную опухоль. Это был страх? Это был не страх, но в разговоре с Нико она оказалась права. Сам воздух стал другим, и не она одна его изменила. Либби крутанулась, или попыталась это сделать. Она почувствовала, как пульс снова замирает, точно не принадлежащая ей вещь. Просто находиться в этой комнате было ужасно, потому что она не должна была здесь находиться. Не было способа объяснить это ощущение; можно было только чувствовать его как недостаток, отсутствие. Она страдала от этого, от своей чужеродности, от того, как ее собственные легкие не хотели расширяться. Если бы она уловила это раньше, она могла бы остановить это. Если бы она знала, где теперь искать его источник, она могла бы остановить его. В этом и заключалась ее слабость, о которой она никогда бы не узнала, если бы не встретила Тристана. Она могла обладать всей властью в мире, достаточной для того, чтобы избавить население планеты от нее дважды, и все равно она не могла бороться с чем-то, если не могла ясно видеть, что это такое. Но это не была полная пустота. Вдалеке она могла что-то слышать. Ты хоть знаешь, на что ты согласилась? Рука обхватила ее за талию, увлекая назад, и воздух в комнате снова ворвался в ее легкие в тот момент, когда она наконец нашла в себе силы закричать. ТРИСТАН Он почти не слышал ее за шумом своей крови, но этого было достаточно, чтобы Каллум моргнул. Достаточно, чтобы он взглянул на нож в своей руке и отбросил его, посмотрев на Тристана с видимым отвращением. "Я бы не стал этого делать", - сказал он, но адреналин Тристана говорил об обратном. Знание того, что лицо Каллума было без маски, говорило об обратном. Реальность их обстоятельств твердо говорила об обратном. Мышцы Тристана болели, все тело медленно восстанавливало привычные ритуалы выживания. Как бы Цезарь заставил Брута заплатить, если бы тот остался жив? "Мне жаль". Слова выходили изо рта Тристана неровно, оцепенело. "Извинения приняты", - сказал Каллум, его голос был холодным и неизменным. "Прощение, однако, отклоняется". Красная лампочка в углу мигнула, привлекая внимание обоих. "Никто не мог пройти через вакуум", - сказал Каллум. "Это ерунда". "Правда?" Дыхание Тристана еще не замедлилось. "Это не то, на что это похоже". "Нет." Каллум слегка нахмурил брови. "Нет", - согласился он, - "это звучит не так". Он поднялся на ноги и вышел из столовой, а Тристан взглянул на выброшенный нож и, вздрогнув, попятился вслед за Каллумом. Каллум шел длинными шагами, и Тристан последовал за ним вверх по лестнице. "Что такое?" "Кто-то здесь", - сказал Каллум без паузы. "Кто-то в доме". "Ни хрена себе", - послышался голос Парисы из-за угла. Она спешила за ними из другой части дома, прекрасная и беспорядочная, в мужской рубашке на голые ноги. Тристан вскинул бровь в ответ на ее появление, и она одарила его глухим взглядом. "Я не понимаю, как это произошло", - сказала она. "Чувствительность дома обычно предупреждает меня, когда кто-то пытается войти. Я вижу, что он еще жив". Тристану потребовалось мгновение, чтобы понять, что последняя фраза была сказана в его мыслях. "Очевидно", - пробормотал он, и глаза Каллума скользнули к его глазам. Тристану не нужно было смотреть, чтобы понять, что Каллум прекрасно понял, о чем его спросила Париса, даже без слов. Даже без магии Каллум знал. Он знал, что они согласились на его смерть, и теперь никто из них никогда не будет прощен. Они обогнули угол галереи, ведущей в комнаты. Нико с силой распахнул дверь в спальню Либби, Рейна шла за ним по пятам. "Ты..." "Нет", - ответила Рейна Парисе. "Я ничего не слышала". "Кто мог..." Из ладони Нико вырвался взрыв чего-то невообразимого, и Тристан в тысячный раз подумал: "Боже мой, как они сильны, Либби и Нико, по отдельности и вместе". Представьте себе, что в вашей крови есть что-то настолько дикое. Представьте, что вы чувствуете что-то, что угодно, и видите, как это проявляется, не моргнув глазом. Даже в самой ярости Тристан был никем, он был полезен только тогда, когда ясно мыслил и видел смысл. Никакие бомбы не взрывались по прихоти его фрустрации, что делало его обычным. Это делало его нормальным; то, чем он всю жизнь старался не быть. Первым в комнату вошел Нико, издав звук, как раненая собака, в ответ на затихающий крик Либби. Горечь на языке Тристана при этом звуке, каким бы загадочным и нелепым оно ни было, была завистью, потому что, конечно же. Конечно, один псевдоблизнец будет страдать от боли другого, они вдвоем на орбите чего-то, что Тристан никогда не сможет понять или осознать. Это была та же реакция, что и всегда: хрупкое удивление. Но больше всего его поразили другие. Звук, прозвучавший с языка Парисы, наверняка был фарси, хотя Тристан впервые слышал, как она его использует. Он быстро перешел во французский, но к тому моменту, когда цвет ее кожи полностью угас, она снова замолчала. Рейна тоже потеряла дар речи и побледнела, хотя она часто теряла дар речи. Что еще более тревожно, Тристан впервые наблюдал, как она отводит взгляд от чего-то, а не сверлит его, не отрываясь. Каллум громко уставился. Выражение его лица было выразительным, даже если рот не говорил. Он произносил такие слова, как "как это могло произойти" и "я же тебе говорил". Казалось, что тяжелый взгляд его глаз говорит им всем что-то такое, чего не может сказать остальная часть его тела: Видите? В конце концов, я никогда не был вашим врагом. Нико упал на колени, его плечи сложились вокруг туловища, словно он потерял орган. "Этого не может быть на самом деле", - сказал он и тихо выругался себе под нос. "Нет. Нет." Все четверо, один за другим, повернулись к Тристану, ожидая. Его брови нахмурились, губы сжались. "Думаем ли мы, что это был Форум?" - спросила Париса через мгновение, ее голос был как наждачная бумага. "В прошлый раз они вошли и вышли, не так ли?" "Это мог быть кто-то вроде Уэссекс Корп", - мрачно сказала Рейна. "Кто-то должен рассказать Атласу. Или Далтону". "Кто бы это ни сделал, они все еще здесь? В доме?" "Нет". Париса посмотрела на Каллума, который покачал головой. "Нет. Больше нет". "Мне нужны ответы". Слова, когда они покинули рот Нико, были взрывными, молодыми с требованием. "Я хочу объяснений". "Это считается?" На это остальные посмотрели на Рейну, которая громко вздохнула. "Послушайте, мы все об этом думали", - сказала она. "Родс ушла. Это значит..." "Ликвидация - это жертвоприношение", - прошипел Тристан. "Смерть." В комнате воцарилась тишина. "Тебе недостаточно смерти?" Голос Нико дрожал от возмущения. Земля под ними грохотала от этого, но в ответ Тристан мог только смотреть. "Как ты смеешь", - внезапно зарычал Нико на Тристана с пола, истекая ядом, который искрился в воздухе. "Как ты смеешь..." "Подожди", - сказал Тристан. "Что ты видишь?" Остальные замерли, напрягшись. Несколько секунд никто не говорил. "Это Родс", - сказал Каллум, и остальные вздрогнули от ее имени, испытывая отвращение. "Ее тело на земле". "Что?" Пульс Тристана участился. "Нет. Нет, это не может быть..." Он почувствовал холодные следы присутствия Парисы в своей голове и задрожал. "Он не видит этого", - сказала Париса, сначала недоуменно, а потом с удивлением. "Он ничего не видит". "Подожди." Нико вскочил на ноги, грубо схватив Тристана за плечо. "Что же там?" "Ничего." Не совсем верно. В комнате был избыток магии - ее было много, невероятно много, но воздух был пуст от нее. В нем не было самой Либби, и это было единственное, что Тристан мог видеть или чувствовать: ее отсутствие. Либби больше не было, совершенно точно. Даже ее магия исчезла из комнаты. "Ее там нет". "Но она здесь", - упрямо твердил Нико, в то время как Париса, первой сумевшая ответить, поспешно наклонилась и провела пальцами по пустоте. "Это... сверхъестественно". Она уставилась вниз в благоговении. "Кровь, она..." настоящая. Кровь. Неудивительно, что все они были отвращены. "Крови нет", - сказал Тристан. "Нет крови?" Он чувствовал, как они смотрят на него, ожидая. "Я же сказал вам, ничего". Только пустота. Только отсутствие. Магия, неузнаваемая, никому не принадлежащая. "Но ее здесь точно нет". "Значит, это иллюзия", - сказала Париса, когда выражение лица Нико превратилось в жуткую смесь озабоченности и облегчения. "Очень хорошая иллюзия". "Профессионально сделано", - сказала Рейна, взглянув на Каллума. Каллуму потребовалось мгновение, чтобы осмыслить ее слова. "Ты действительно думаешь, что я похищу Родс и оставлю вместо нее иллюзию?" - потребовал он. "Ваша семья славится своими иллюзиями", - сказала Рейна. "Не так ли?" "Я также знаю, что Тристан увидит это насквозь", - огрызнулся Каллум. "Я не идиот". "Значит, это сделал кто-то вне Общества", - быстро вставила Париса, снова поднимаясь на ноги. Тристан заметил, что она была босиком, и ее по-прежнему совершенно не волновал ее внешний вид. "Это мог сделать только тот, кто не знает, в чем специализация Тристана". "Кто-нибудь знает...?" "Нет", - сказал Тристан. Только Атлас догадывался о деталях, хотя ему наверняка пришлось обсуждать это с советом Общества. "То есть, может быть. Но я так не думаю." "Это все еще может быть Форум", - сказала Рейна. "Или одна из других групп". Она посмотрела на Нико, лицо которого было бледным. "Но почему?" - спросил он, сглотнув. "Почему Родс?" Рейна посмотрела на Парису. "Жертва обстоятельств?" "Нет. Это было спланировано", - сказала Париса с полной уверенностью, как раз когда Атлас вошел в комнату позади них, Далтон следовал за ним по пятам. "Что это? Что..." Атлас прервался, уставившись на нее. "Мисс Камали, ваши руки..." Париса опустила взгляд, с отвращением вытирая их о рубашку, которая явно была не ее собственной. Тристан так отчаянно хотел увидеть резню, которую видели остальные, даже если они явно хотели выбросить ее из головы. Для него существовали только оставленные следы, и это угнетало. Не было ни отпечатков пальцев, ни четкой подписи. Только огромность того, что было упущено. "Это иллюзия", - сказал Тристан. "Это не реально". Атлас нахмурился, глядя на него без убеждения. "Для такой мощной иллюзии потребуется..." "Я знаю, что для этого нужно, - прорычал Тристан, быстро теряя терпение от повторений, - и я клянусь вам, что этого нет". Это был самый резкий тон, который кто-либо из них когда-либо использовал по отношению к Атласу, хотя в данный момент Тристана это мало волновало. То, что кто-то смог проникнуть в этот дом и забрать что-то внутри, не означало, что Либби Родс все еще жива. Тот факт, что она не была убита в этой комнате, или что это не ее тело, не был для Тристана утешительной информацией. Особенно если у того, кто ее похитил, хватило ресурсов сделать это так, чтобы успешно обмануть всех, кроме одного из самых талантливых медеанцев. Выражение лица Атласа в ответ было тщательно выверенным. "Мне придется связаться с советом", - сказал он. "Они должны знать об этом немедленно". Затем он исчез, оставив Далтона стоять одного в дверях. Никто из них не ожидал, что он заговорит, но он заговорил. "Это не иллюзия", - сказал Далтон, его тон был пустым и перфектным, а Тристан громко зарычал. "Ради всего святого, я говорю вам, это не..." "Это не настоящее, нет, - быстро подтвердил Далтон, - но это и не иллюзия". Он взмахнул рукой, и что бы ни увидели остальные, они отпрыгнули назад, а Париса подавила крик, когда следы магии поднялись густым пятном, как тяжелый туман. Нико выглядел так, будто его сейчас стошнит. "Это анимация", - сказал Далтон, а затем повернулся и ушел. В его отсутствие остальные снова потеряли дар речи. "Мы должны идти", - сказал Каллум размеренным голосом, в то же время Рейна ответила: "Это его специальность". Париса подняла голову. "Что?" "Далтон. Он аниматор. Я не знаю, что это значит", - добавила Рейна. "Но это то, чем он занимается". "Какая разница между иллюзией и анимацией?" Вопрос прозвучал горько от Нико, хотя, возможно, это было не так. Его гнев, или потеря, или что бы то ни было, что его мучило в связи с потерей Либби, просачивалось, не сдерживаясь, во все, что он говорил. К огромному удивлению Тристана, Париса повернулась к Каллуму за подтверждением. "Разум?" - спросила она. Она спрашивала его одного. "Вроде того", - ответил Каллум. Никто, кроме Парисы, не хотел встретиться с ним взглядом. "У иллюзий нет чувств, но у анимаций есть... немного. Это не совсем чувства, - поправил он себя, - но это приближение к жизни. Что-то вроде... природной души. Не до уровня сознания, но в той степени, что, возможно, живой". "Об этом есть мифы". Тон Рейны был церебральным. "И писания из древности". "Да", - сказал Каллум. "Спектральные вещи, определенные существа. Они одушевленные, но не разумные". "Это не в наших головах", - сказала Париса. "Тристан не может этого видеть". "Нет", - подтвердил Каллум. "Это все еще просто магия. Изготовленная каким-то образом и специально помещенная сюда, чтобы мы ее нашли". "Но почему кто-то хотел, чтобы мы думали, что Родс мертва?" (Нико.) "Вопрос в том, почему Родс, или почему мы?" (Париса.) "И то, и другое. И то, и другое." Их коллективное молчание свидетельствовало об отсутствии ответа. Натруженные мышцы Тристана болели, пульсируя от боли. "Давайте уйдем отсюда", - в конце концов сказала Париса, отвернув лицо, и снова вздрогнув. "Мне надоело на это смотреть". Она повернулась и ушла, за ней последовал нерешительный Нико. Менее нерешительная Рейна посмотрела на Тристана, потом на Каллума. Затем она тоже повернулась и ушла. Когда в комнате остались только Каллум и Тристан, забытое на короткое время напряжение вечера вернулось. Тристану пришло в голову, что он должен быть готов к чему-то, к чему угодно, но признание этого самому себе уже казалось началом конца. "В крике было что-то еще", - заметил Каллум, не поднимая глаз от того, что осталось на месте Либби. "Это был не страх. Это было ближе к ярости". После очередного такта молчания Каллум уточнил: "Предательство". Тристану потребовалось некоторое время, чтобы обрести голос. "В каком смысле?" "Это значит, что она знала человека, который сделал это с ней", - сказал Каллум, перфектный в своей уверенности. "Это был не незнакомец. И..." Он остановился. Тристан ждал. "...и?" Каллум пожал плечами. "И", - сказал он. "Это что-то значит". Очевидно, что от Каллума осталось больше недосказанного, но, учитывая, что Тристан должен был уже убить его, он не чувствовал особой необходимости поднимать этот вопрос. Магия, оставшаяся в комнате, чем бы она ни была и кому бы она ни принадлежала, уже начинала гнить. Вся комната была нецветной, испорченной, словно сама магия разъедалась тем сильнее, чем дальше от них находился ее создатель. Какая бы форма намерения ни была наложена, теперь она была отравлена. Наряду с другими вещами в комнате. "Почему ты не сказал остальным?" спросил Тристан, и теперь рот Каллума превратился в какую-то забытую улыбку, похожую на смех, которому он собирался потакать раньше, но он остался где-то глубоко в горле, ожидая более спонтанного выхода. "Возможно, мне придется убить одного из них", - сказал Каллум. "С тактической точки зрения, я бы предпочел, чтобы они не знали всего, что знаю я". Значит, Тристан был прав: они не будут прощены. Никто из них. И, как он понял, второго шанса у них на Каллума не будет. "Зачем рассказывать мне?" спросил Тристан, прочищая горло. Тонкая линия рта Каллума подсказала ему, что он уже знает ответ. "Потому что ты заслуживаешь того, чтобы задуматься о том, что это можешь быть ты". Тристан заставил себя не вздрогнуть, когда Каллум поднял руку и коснулся большим пальцем центра лба Тристана. Благословение или насмешка над ним. "По правде говоря, за это я уважаю тебя больше", - заметил Каллум, убирая руку. "Я всегда надеялся, что ты станешь достойным противником". Мысленно Тристан создал новый талисман, новый свиток для записи новых истин. Часть первая: Твоя ценность не подлежит обсуждению. Часть вторая: Ты убьешь его прежде, чем он убьет тебя. "Спи спокойно", - сказал Тристан. Каллум лишь кивнул ему, а затем повернулся к двери и безвозвратно прошел сквозь нее. НИКО Никто не мог найти ее. Если раньше они не понимали масштабов власти Общества, то теперь понимали. Представители бесчисленных иностранных правительств обращались за информацией к любым и всем формам магического и смертного наблюдения. Были вызваны медеанцы с развитыми способностями к слежению. На поиски была призвана команда специализированной оперативной группы Общества. Нико, конечно же, предложил им свою помощь. "Я точно знаю, какую форму она принимает во Вселенной", - умолял он в объяснениях. "Если кто и может узнать ее, так это я". Атлас не стал его останавливать. "Как я уже говорил вам шестерым", - сказал Атлас, - "все, что изъято у Общества, должно быть в конце концов возвращено". Тем не менее, Нико не мог сделать ничего лучше, чем даже самые заурядные усилия Общества. Следов Либби Родс нигде не было. Ее стерли с лица земли в тот момент, когда она исчезла. Никаких объяснений, почему существовали меры по отслеживанию магической активности - как оказалось, это было сродни отслеживанию покупок по кредитной карте, - или почему каждое их движение, казалось, добывалось для чьего-то наблюдения, как медеанские точки данных, Нико не получил. Это была проблема Нико в будущем. Сейчас нужно было сделать все возможное, чтобы найти ее. "Много работы для того, кого ты, по твоим словам, ненавидишь", - заметил Гидеон. Нико проводил много времени в беспробудном сне ради этих разговоров. Когда однажды вечером Рейна спросила его, почему он пришел на ужин в сонном состоянии, он солгал. Он врал, врал и врал, но потом, в конце концов, не выдержал и признался. "Я знаю кое-кого. Друг, мой сосед по комнате. Он может путешествовать через сны". Это был самый откровенный разговор Нико на тему Гидеона, не считая разговора с Парисой, но, как он и предполагал, Рейна почти ничего не сказала в ответ. "О, - сказала она, - интересно", и ушла. Частое чрезмерное использование магии Нико начало проявляться даже в проявлении его снов. Атмосфера его подсознания стала тоньше, и оставаться в ней целенаправленно было труднее, чем обычно. Ему приходилось бороться между потребностью крепко спать и важностью цепляться за свои сознательные мысли, колеблясь между бодрствующим "я" и "я" сновидения. Он чувствовал, что колеблется в каком-то промежуточном состоянии, готовый проснуться, готовый погрузиться в дремоту, в зависимости от того, сколько энергии он израсходовал, удерживая Гидеона в своем сознании. По крайней мере, это было легче, чем длиннее становились дни и теплее погода. Температуру тела было легче регулировать, и даже полудремы было достаточно, чтобы оставаться на месте. Единственное, что отказывалось уменьшаться, - это чувство вины. "Это была Эйлиф?" - спросил он хрипло. "Нет", - сказал Гидеон. "Но откуда ты знаешь?" "Потому что я знаю". "Но это могло быть..." "Это не так". "Но..." "Спи", - посоветовал Гидеон, и Нико покачал головой, заставляя себя не вызывать танцующих леденцов или овец в атмосфере своего сна. "Нет, пока я не пойму это. Не раньше, чем это обретет смысл". "Что не имеет смысла? У тебя есть враги", - заметил Гидеон. "Либби легко могла стать мишенью для одного из других агентств, подобных вашему. Или для кого угодно". "Но она не заложница", - сказал Нико, расстроенный. "Я мог бы понять, если бы она была заложницей, но..." Он прервался, моргнул и нахмурился. Одно из других агентств, подобных вашему. "Подожди", - сказал он, и Гидеон отвернулся. "Подожди. Подожди..." "Калмат", - сказал Гидеон, не глядя на него. "Ни в коем случае", - огрызнулся Нико, резко поднимаясь на ноги. "Как давно ты знаешь? И откуда ты знаешь?" Гидеон взглянул сквозь решетку на свободные дюймы между ними, а затем мрачно поджал губы, давая понять, что Нико не стоит спрашивать. "Черт." Нико в ярости покачал головой. " Какие у тебя были козыри? Скажи мне, что ты этого не делал", - ответил он сам себе, осознавая, что теперь он достаточно осведомлен, чтобы потакать жару своего разочарования. "Не после всего, что я сделал, чтобы не подпустить ее! После всех мер предосторожности, которые я принял, Гидеон, черт...!" "Я не нарушал никаких заклятий, чтобы встретиться с ней", - глумливо возразил Гидеон. "Я остался здесь". "Господи", - выдохнул Нико, прижавшись лбом к решетке. "Гидеон." Он чувствовал, как напрягся Гидеон, как сжались костяшки его пальцев с другой стороны. "Послушай меня, Нико". Низкое предупреждение. "Либби исчезла. Думаешь, я буду сидеть сложа руки и гадать, следующий ли ты?" Нико не поднимал глаз. "Я согласился встретиться с матерью при условии, что она точно скажет мне, где ты был и что делал. Что, кстати, я должен был знать. Ты должен был с самого начала сказать мне, что это не просто..." Нико поморщился. "Содружество", - закончил Гидеон с явным недовольством. "Гидеон..." "Там был подвох, очевидно. Обычные ниточки. Она хочет, чтобы я работал, и я знал, что так и будет". Он сделал паузу. "Но это стоило того, чтобы наконец-то получить ответ". Нико закрыл глаза, борясь с желанием своего мечтательного "я" улететь, как воздушный шар. "Что за работа?" "Я же сказал тебе, как обычно". "В смысле? Кража?" Гидеон покачал головой. "Уломать кого-нибудь. За определенную плату". "Вырвать их из чего? Их подсознания?" "Вообще-то, из сознания". Нико в замешательстве поднял взгляд, обнаружив, что Гидеон смотрит на него. "Как это возможно?" "Тебе действительно следовало бы посещать больше факультативов", - вздохнул Гидеон, но на нетерпеливый взгляд Нико пожал плечами. "У разума есть механизмы, Ники, рычаги. Можно поймать определенные функции внутри него, или помешать частям разума человека работать так, как задумано." "Тогда как бы ты взломал дверь?" "Я бы не стал", - твердо сказал Гидеон, что Нико не особенно обнадежило. "Я скажу матери, что это невозможно. Или найду ей деньги каким-нибудь другим способом, ее не будут волновать детали. Что бы это ни стоило. Но я знал, что она скажет мне, где ты". "Эйлиф - та еще штучка", - ворчливо напомнил ему Нико. "По сути, она просто русалка, у которой проблемы с азартными играми". "Это не проблема с азартными играми..." "Это достаточно близко", - огрызнулся Нико, хотя тут же у него заболела голова. Хуже того, Гидеон бросил на него взгляд, говорящий "не огрызайся", который он терпеть не мог. В основном потому, что это было эффективно. "Это ваше Общество - не секрет", - сказал ему Гидеон. "Во всяком случае, не достаточно. И я не удивлюсь, если оно финансируется корпорацией". "И что?" "Значит, деньги важны, Нико. Разве тебе не интересно знать, в чьем кармане ты находишься?" Нико откинул голову назад со стоном. "Гидеон. Баста." "Либби исчезла". Нико снова закрыл глаза. "Она исчезла, Нико. Но ты не исчезнешь". "Я не исчезну, я же сказал тебе..." "Нет, не исчезнешь", - категорично сказал Гидеон. "И знаешь почему? Потому что я не позволю тебе. Потому что я сделаю все, что попросит моя мать, ради тебя. Потому что я выслежу тебя, если ты даже попытаешься". "Гидеон..." "Ты там не в безопасности. Не так безопасно, как ты думаешь". "О чем ты говоришь? Ты же видел заслоны." Он сам их ремонтировал. Он и Либби. "Да, я знаю, но ты не готов". "К чему?" Он был готов. Он все проверил. Либби проверила все. Непроницаемые. Они должны были быть непроницаемыми. Либби исчезла. Невозможно. "Размеры, Николас, размеры. Не просто думай о большом, думай о бесформенном. Думай о бесконечном". "Гидеон Баста, бесконечность ложна, это ложная концепция". Даже Нико слышал, как он бормочет. "Песчинки и атомы можно пересчитать, если постараться..." "Послушай меня, Ники, у твоих подопечных дыра. Большая." "Это..." "Не говори "невозможно". С трудом дыша, он смотрел, как ноги Гидеона приближаются к решетке. "Смотри", - сказал Гидеон, и прежде чем Нико успел поднять глаза, это уже произошло. Это было прикосновение к его щеке, призрачное и бестелесное. Это было прикосновение Гидеона, нежное, успокаивающее. Невозможно. Нико закрыл глаза и снова почувствовал облегчение. Невозможно. Либби больше нет. Либби больше нет. Либби больше нет. Невозможно. "Это воспоминание", - объяснил Гидеон, и небольшие всплески сновидений немного потрясли Нико, укачивая его в менее стабильном месте. Он чувствовал, как земля под ним дрожит, запах огня, звук крика. Она вышла из его комнаты за мгновение до того, как исчезла. Она отсутствовала сколько, пять минут? Максимум десять? Он задремал, не совсем проснувшись, и его позвало искривление атмосферы. Волны были методом вмешательства Либби. Нико полагался на ее способность чувствовать их - слишком полагался, - но в тот момент она была волной. Он понял опасность только после того, как почувствовал запах дыма. Потеря привычного восприятия реальности - коробки ограничений, которую он использовал, чтобы функционировать, чтобы существовать, - обрушилась на него потоком внезапной тошноты. Размеры, Николас, размеры. Нико поднял руку к лицу, пытаясь понять его сквозь низкий сумрак беспокойной дремоты. "Что это, - спросил он, - воспоминание?" "Время", - ответил Гидеон, пожимая плечами. "Я же говорил тебе. Другое измерение". Время. Блядь. Ебаные шары. Гребаные шары. Нико почувствовал, как острые булавки противостояния прорываются сквозь оцепеневшую волну сна. "Количество энергии, необходимое для разрушения временной защиты... невозможно, непостижимо", - пробормотал Нико, пытаясь разобраться в своих мыслях. "И легко преодолевается другими чарами. Слишком много магии". Его охранные механизмы, охранные механизмы Либби. Их было бы достаточно, чтобы не допустить этого. "Хорошо, но что, если это не так?" "А что, если нет? Гидеон, так и есть. Действуют правила сохранения. Никто не смог бы восстановить такое количество энергии, если только..." "Если только они не смогут", - ответил за него Гидеон, а затем: "Если только не найдется кто-то, кто сможет". Мысль о том, что кто-то может быть настолько могущественным, была просто обескураживающей. Это было далеко за пределами понимания Нико. Он никогда не встречал никого более могущественного, чем он сам, или более могущественного, чем Либби, поэтому то, что это дело рук какого-то неизвестного медеанца, который даже не был членом этого Общества, было... "Они не обязательно должны быть более могущественными, чем ты", - сказал Гидеон. "Это может быть очень специфическая способность. Что-то очень нишевое, возможно, даже ограниченное". "Прекрати", - проворчал Нико, потому что Гидеон читал его мысли. Это было не то же самое, что Париса читала его мысли, потому что Парисе было все равно, и она делала это с помощью магии, но Гидеон делал это, потому что ему было не все равно, и это не было магией. Это было потому, что Гидеон слишком хорошо знал Нико, и вся эта забота Гидеона о Нико начинала вызывать у Нико легкую тошноту или, по крайней мере, неустойчивость. Оно обволакивало Нико, словно одеяло, навевая сонливость, служа приятным теплом для ноющей боли в груди. "Помоги мне", - сказал Нико. Он внезапно устал, слишком устал, чтобы стоять, и опустился на спину. "Помоги мне найти ее, Гидеон, пожалуйста". "Да, Нико. Хорошо." "Помоги мне". "Помогу". "Ты обещаешь?" "Да. Обещаю". Нико снова почувствовал это прикосновение, которое уже было к его щеке, только теперь оно было полным, цельным. Он помнил его много лет назад, внезапно вновь наложившееся, как тонкий слой марли, на того человека, которым он когда-то был. Тебе не нужно помогать мне, Нико. У тебя есть жизнь, планы, будущее... У тебя должно быть все это! Признай, тикающие часы - это не то же самое, что будущее. Ты и твои тикающие часы, Гидеон, это мое будущее. Это мое. Голос Гидеона был призрачным, в двух местах одновременно. "Спи спокойно, Ники". Далекий. Безопасный. Утешенный, Нико наконец закрыл глаза и погрузился в дремоту, тепло воспоминаний медленно перетекало в омут покоя. ПАРИСА В отсутствие Либби пятерым оставшимся членам предложили пройти посвящение. Когда Далтона спросили, будут ли магические последствия за невыполнение традиционного ритуала, он, как обычно, был невозмутим. "Кое-что", - уклончиво объяснил он, - "появилось". Они потратили неделю на безрезультатные поиски Либби. Париса сдалась одной из первых, поскольку больше не могла чувствовать и ощущать мысли Либби и поэтому не хотела знать, что с ней случилось. Что бы это ни было, этого было достаточно, чтобы фактически убить ее, и это было все, что Парисе нужно было знать. Если у Общества были враги, способные стереть сознание человека с лица земли, то, очевидно, стоило предъявить претензии на то, что еще она могла им показать. Пятеро оставшихся кандидатов неуютно расположились в нарисованной комнате для представления следующего испытуемого, по привычке оставив кресло Либби пустым. Не то чтобы они сидели в каком-то определенном порядке, но беспорядок вряд ли был предпочтительнее. Либби обычно сидела рядом с Нико, слева от него. Нико отказывался смотреть на пустое место рядом с собой, и Париса слышала в его мыслях тот же гул, что и у всех остальных. Признание недостающей части, как отрезанная конечность. Она задалась вопросом, было бы то же самое, если бы освободилось место Каллума. "Это, - сказал Далтон, - Вивиана Абсалон". Остальные напряглись, когда он ввел труп, аккуратно сохранившийся, выражение лица было вялым и безразличным, как будто смерть была чем-то таким, чего она предпочла бы не делать, но все равно пошла на это. На теле не было ничего страшного, кроме зияющего разреза, который был со вкусом зашит. Очевидно, вскрытие было проведено совсем недавно, но, кроме этого, Вивиана Абсалон лежала в смерти так же тихо и спокойно, как будто уснула. При воспоминании об оживлении Либби у Парисы забурчало в животе: Либби была сломана и искажена, ее глаза были пустыми и расширенными. Это, в отличие от этого, было ужасно, руки Парисы пылали от крови, которую ее разум отказывался воспринимать, как сущий пустяк. Мысль о том, что все это - магия, ничего реального, сильно нервировала ее, напоминая о том, что стоит на кону в этом мире. Смерть - это одно, а власть - совсем другое. Это был урок, который она должна была запомнить, чтобы не забыть. "Вивиана - сорокапятилетняя женщина французского и итальянского происхождения. Она была ошибочно классифицирована как смертная, - сказал Далтон, - и не в одном смысле". Он поднял проекцию фотографий. В отличие от сохранения тела, слайды носили клинический характер. Рядом со стрелками были незаметно нацарапаны рукописные заметки, аннотирующие наблюдения, сделанные на разрезах трупа. "К восемнадцати годам, когда большинство медеан уже проявляют признаки магического мастерства, Вивиана не обнаружила ничего необычного. У нее не было никаких мыслимых талантов к колдовству, а к двадцати одному году тревожные сигналы, которые она начала подавать, были официально сняты. 99% медеанцев определяются правильно, - напомнил им Далтон, - но когда речь идет о населении почти в десять миллиардов человек, в оставшемся 1% есть много места для ошибки". Он махнул рукой, чтобы перейти к следующему слайду. "На момент смерти Вивиана была в отличном физическом состоянии. К тридцати годам она уже родила четверых детей, а многие в ее деревне Юзес по-прежнему считали ее городской красавицей, даже более прекрасной, чем молодые женщины, ищущие мужей в возрасте двадцати лет. К сожалению, - сказал Далтон, - несколько недель назад Вивиана была сбита автомобилем. Она умерла мгновенно". Еще одна волна, еще один слайд, на этом слайде показана авария, прежде чем перейти к деталям особенностей Вивианы. "Как вы можете видеть, - сказал Далтон, показывая сравнение бок о бок с двумя наборами похожих трупов, - внутренние органы Вивианы перестали стареть примерно в двадцать один год". Он быстро пробежался глазами, сравнивая непонятные (для Парисы) участки ее тела сначала с участками тела двадцати одного года, а затем сопоставимого сорокапятилетнего человека. "Ее кожа не потеряла эластичности. Черты ее лица не изменились. Ее волосы не поседели. Большинство жителей ее деревни просто считали, что она занималась спортом, хорошо питалась и, возможно, красила волосы". Что касается того, заметила ли сама Вивиана что-нибудь подозрительное, то, похоже, нет. Похоже, она просто считала себя счастливой - необычайно, но не сверхъестественно". Слайды закончились, когда Далтон повернулся к ним лицом. "Насколько мы можем предположить, Вивиана умерла бы не от естественных причин, если бы не несчастный случай", - сказал Далтон, уточняя то, что уже подразумевалось. "Ее смерть не была результатом какой-либо формы дегенерации. Мы не знаем, - подчеркнул он, - сколько бы она прожила, если бы не наступила безвременная смерть, и как часто это случается с другими недиагностированными медеанцами". "У нее были какие-нибудь признаки регенерации?" спросил Тристан. "Повреждения, которые восстановились магическим путем, вы имеете в виду? Нет", - сказал Далтон. "Она просто не старела, как положено смертному". "Она была бы более или менее восприимчива к болезням?" (Рейна.) "Неясно. Ее деревня была особенно однообразной". "Заболела ли она какими-нибудь серьезными болезнями?" (Снова Тристан.) "Нет, но она регулярно делала прививки, так что это не было бы чем-то необычным". "Обычная простуда", - резко предположил Каллум, и Далтон пожал плечами. "Большинство людей не обращают внимания на общие черты", - сказал он, - "отсюда и неадекватность наших существующих исследований". "Что именно мы должны с этим делать?" спросил Нико, его пальцы нетерпеливо постукивали по бокам. "Ее магической специализацией была... жизнь?" "Где-то в ее генетике заложена способность не разлагаться", - ответил Далтон, что, похоже, было подтверждением. "У нас нет возможности узнать, насколько распространена эта способность, что является частью цели исследования. Единственная ли Вивиана?" - спросил он у группы. "Были ли исторически другие? Если никто из них не прожил достаточно долго, чтобы стать выдающимся, то обычно ли люди, наделенные долголетием, притягивают к себе смертельные случаи? Возможно ли, что они обычно умирают молодыми, и если да, то является ли это результатом магии?" "Или, - спросил Далтон после минутного молчания, - это как-то доказывает судьбу?" Париса почувствовала, как ее глаза сузились, не соглашаясь с непринужденным замечанием Далтона. Магия, как ее обычно изучали, была узкой, предсказуемой, научно обоснованной в своих результатах. Судьба по своей природе не была таковой. Магнетическое свойство быть притянутым к определенной цели устраняло возможность выбора, что было настолько неприятно, что слегка укололо ее. Парисе не нравилось ощущение отсутствия контроля; оно наполняло ее рот горечью, похожей на избыточное слюноотделение. " Вы сказали, что что-то произошло", - сказала Рейна своим низким голосом. "Не это ли было запланировано для нашей следующей темы?" Далтон наклонил голову, примиряясь с тем, что, похоже, было его собственными мыслями. "И да, и нет. Предметом изучения после обряда инициации всегда является смерть", - сказал он. "Чаще всего мы проводим традиционные ритуалы над ликвидированным членом". Тристан дернулся от дискомфорта. Каллум, торжествуя, не шелохнулся. "Этот конкретный случай, вопреки его видимости, произошел в удачное время", - легкомысленно заметил Далтон. "Работа Общества в некотором смысле не прерывается". "Так ли это?" - резко сказал Нико, и Далтон бросил на него взгляд. "Для всех намерений и целей, да", - сказал он. "Инициация будет проходить по плану. Вы также обнаружите, что разделы о жизни и смерти позволят вам получить доступ к гораздо большему количеству ресурсов библиотеки". "А в обмен?" спросила Париса. При звуке ее голоса плечи Далтона привычно напряглись. Это был рефлекс, вызванный необходимостью не смотреть так быстро, борьбой с нетерпением, которое в итоге проявилось как тик нерешительности. "Вы обязаны Обществу, как и оно обязано вам", - сказал он без выражения, прежде чем вернуть свое внимание к деталям недиагностированного медеанского статуса Вивианы. Остальные вопросы Париса оставила на потом, когда они останутся наедине. Когда она нашла его, Далтон сидел в читальном зале над одной книгой и возился с чем-то невидимым. Чем бы он ни занимался, это вызывало у него сильное напряжение. Она увидела, как напряжение угасло в нем, когда он осознал ее присутствие, и шагнула вперед, чтобы дотянуться до него и смахнуть бисеринки пота с его лба. "В чем дело?" - пробормотала она. Он мрачно посмотрел на нее издалека, преодолевая мили раздумий. "Ты знаешь, почему он хочет тебя?" - спросил он. Этот вопрос мучил Парису с момента исчезновения Либби, если не раньше. "Нет", - ответила она. "А я знаю". Он прислонился щекой к ее руке, закрыв глаза. "Это потому, что ты умеешь голодать". Они сидели в тишине, пока Париса обдумывала последствия этого. В конце концов, существует ли способ правильно голодать? Да. Сохраниться - значит выжить, когда другие погибли бы. Долголетие, подумала она в тишине. Затем она погладила Далтона по шее, снимая напряжение с позвонков. "Ты что-то видел", - сказала она. "В Либби... в той штуке". Это немного беспокоило ее от ночи к ночи. Сначала образ Либби на полу, истекающей кровью, искаженной. Потом то, что сделал Далтон, запустив труп в вертикальное положение, заставив его танцевать. Анимация, сказал он. Для которой он был кукловодом. "Что это?" - снова спросила она, и в тот момент, когда глаза Далтона встретились с ее глазами, ей показалось, что она увидела знакомый взгляд. Не того мужчину, который время от времени оказывался в ее постели, а того, к кому она стремилась, как к огню, к кому ее тянуло, как к пламени. "Только один человек мог сделать эту анимацию", - сказал Далтон. "Кто?" Она знала ответ еще до того, как он его произнес. "Я". Не было смысла спрашивать, что он помнит. Если эта анимация и была когда-то его творением, он явно не знал. Был ли Далтон действительно каким-то богом, сошедшим с машин, было вне юрисдикции его существующего разума, и теперь он молча умолял ее. Умолял ее снять с него незаслуженное чувство вины. Париса отодвинула содержимое стола в сторону, заменив его собой, и Далтон наклонился вперед, чтобы вдохнуть ее, вырвавшийся из его горла беззвучный всхлип зарылся в ткань ее платья. Это была разница между жизнью и долголетием; где-то между автокатастрофой и расколотой душой. "Я вытащу тебя", - шепнула ему Париса. К какому-то далекому ему, к его маленьким трещинам. Решение осенило ее, как ясность в голове. Если он был разбит на куски, она заберет себе все, что осталось.