Чудовища

      Eins. Zwei. Drei. Vier.       Эндрю считает. Эндрю пересчитывает. Это, конечно, со скуки; здесь нечего больше делать и все заебали ныть. Все просто заебали.       Эндрю просто пытается отвлечься.       Пялится на Джостена.       Пересчитывает его веснушки.       Fünf. Sechs. Sieben. Was?       Эндрю сбивается.       Нил пялится в ответ, так же требовательно. Нил рыжий и с веснушками Джостен. Эндрю, вообще-то, ненавидит каждую из этих веснушек в отдельности и Джостена — целиком.       Нил спрашивает:       — Что?       Спрашивает на немецком, сбивает Эндрю. Придётся пересчитывать. Миньярд, конечно, не удостаивает Нила ответом. Ему плевать, что о нем подумают и что подумает Нил. Эндрю верен себе и своим желаниям, доверяет своему чутью и своим ощущениям. У него есть моральные принципы, просто его «нормально» отличается от «нормально» большинства.       С тех пор, как Эндрю сняли с таблеток, в его голове появилось слишком много мыслей. Больше никакого наркотического забытия. Больше нельзя положить таблетку на язык и словить кайф. Больше нельзя убежать от собственных мыслей. Нил убегает от них постоянно. Если не бежит физически, то бежит морально. Миньярд видел шрамы на его теле. А до того, как увидел, — касался их.       Нил прижимал его руку к своему животу, к безобразной сетке рубцов. На ощупь — как одна большая трагедия. Жест доверия. Раунд в правду.       Иди ты к чёрту, Джостен — вот ответный раунд от Миньярда.       Эндрю ненавидит мысли о Ниле Джостене, все без исключения, целиком.       Эндрю нечего больше сказать Нилу, Эндрю нечего сказать всем остальным. Они считают его безумным. Считают: агрессия зашкаливает. Считают: одно неверное слово — и Эндрю разрушит весь этот мир до основания. Кевин его боится. Доверяет ему и боится. Аарон понимает его — и тоже боится. Рене... Милая, родная Рене. Она поддерживает его. И боится так же, как и все. Они боятся и думают, что Джостен может его контролировать. Они считают, что Джостен способен подобрать к нему ключ. Они считают, что Нил способен с ним — с Эндрю — договориться.       Монстр считает, что они неправильно считают.       Но это то, что сделал Эндрю, когда сорвался в последний раз. Когда вышел из-под контроля. Эндрю послушал Нила. Эндрю услышал его.       Эндрю с ним согласился.       Сука.       Как же сильно он ненавидит Джостена и всё то, что он с ним делает.       — Что?       Нил спрашивает, и Эндрю молчит.       Не говорить же ему правду: лучше бы Джостен трахался с Кевином. По крайней мере, Кевин не настолько сломанный. У Кевина присутствует инстинкт самосохранения. Кевин, во всяком случае, заботился бы о Ниле. Им есть о чём поговорить — херов долбанный экси. Эндрю ненавидит его в отдельности и как часть того, что делает Нила Джостена Нилом Джостеном.       Эндрю ненавидит враньё. Здесь нет места лжи, но есть умалчивание.       И за это Эндрю ненавидит Нила Джостена тоже.       И ещё за немецкий.       И ещё за то, что он смотрит на Эндрю так, словно правда понимает, о чём он думает.       И ещё за то, как он произносит его имя.       И ещё за то, что Эндрю не может выкинуть из головы мысли о его припухших губах и о его стонах, когда Нил кончает. Эндрю не хочет его трахать — Эндрю хочет этого до дрожи в пальцах. Эндрю не хочет быть к нему ближе — Эндрю нуждается в этом.       Нил спрашивает:       — Was?       Как was ist das problem или как was zur Hölle. Как будто ему можно объяснить, что. Что происходит в голове Эндрю — вообще или прямо сейчас.       Аарон делает вид, будто не прислушивается. Ники даже вида не делает. Кевин морщится. Эндрю не надо смотреть на них, чтобы убедиться, что так оно и есть. Эндрю знает их реакции, каждую, до мелочей. Эндрю отворачивается, предпочитая пялиться в окно.       Секрет в том, что в автобусных окнах можно поймать чужое отражение. Так веснушки считать неудобно. Секрет в том, что, если закрыть глаза, в полной темноте Эндрю всё равно увидит Нила Джостена — и сможет считать веснушки хотя бы так, хотя сбиваться будет через каждые три или четыре.       Нил принимает правила игры и выбирает не касаться его без разрешения. Эндрю не даёт разрешения — и даёт его все равно. Нил лезет, куда не просят, но только когда Эндрю скажет. Господи, как же Эндрю ненавидит Нила Джостена.       До его появления в жизни всё было просто и понятно, всё было кристально ясно, чётко и прозрачно. Были таблетки и было обещание. Была сделка: Эндрю защищает Кевина. Сделка — это вообще-то когда обе стороны получают желаемое. Эндрю просто хотел... Чего-то хотел. Точно — не спасать Кевина. Точно — не спасать Аарона. Точно — не спасать Джостена. Нил Джостен — даже там, где в воспоминаниях Эндрю нет никакого Нила Джостена.       Эндрю бьёт кулаком в кресло Нила, со всей силы, до боли. Джостен сидит в автобусе впереди него. Эндрю смотрит на Нила невидящим, ненавидящим взглядом. Нил больше не спрашивает. Нил просто встаёт и пересаживается.       Садится, конечно же, рядом с Эндрю.       Однажды эта ненависть съест Эндрю Миньярда целиком. Сожрёт с головой, с потрохами, с концами, ничего не оставит. Проценты ненависти Миньярда к Джостену зашкаливают, перевалили за сотню, уверенно движутся ко второй.       Аарон делает вид, что не смотрит. Ники даже не делает вида. Нил спрашивает:       — Ja oder nein?       Спрашивает так тихо, чтобы больше никто не расслышал.       Эндрю тоже не хочет этого слышать.       Голос Нила Джостена Эндрю ненавидит точно так же, как и самого Нила Джостена. Точно так же, как и свой собственный, хриплый, резкий, нервный. Поэтому Эндрю не отвечает ничего.       Просто целует ёбаного Нила Джостена, Нила его блядские веснушки Джостена, целует его так, чтобы Джостен осознал всю глубину его, Эндрю, ненависти. Целует на заднем сиденье автобуса, пока они едут на финальный матч игры с воронами. Целует так, чтобы у Нила кружило голову и чтобы у Ваймака больше не возникало вопроса: «Когда это началось?»       Пусть думает, когда это закончится.       Эндрю ненавидит весь этот ёбаный мир, кроме, разве что, тех моментов, когда Нил Джостен отвечает на его поцелуи.