НИЦЦА

Début

«Деревянная дверь со скрипом отворилась, и мы вошли внутрь. Свет от уличных фонарей сквозь большие окна тускло освещал это огромное и пустое помещение, и его электрические, холодные, бело-синие блики ровно ложились на старый, не циклёванный, скрипучий паркет. Эта комната была абсолютно пуста, и посередине тяжелым грузом лежал большой матрас, а на нём - скомканные простыни, которые мы даже не удосужились застелить, покидая утром эту квартиру. Я обернулась. Она всё еще стояла у двери, не двигаясь и внимательно следя за каждым - самым мельчайшим - моим движением. Её фигура - властная, успокаивающая, уверенная, будоражащая - будто переплеталась с неясным фоном стены. Но её глаза мерцали так интенсивно, так насыщенно, что их свет растекался по этому пустому и гнетущему помещению, заполняя его целиком, без остатка, медленно подступал к большим высоким массивным окнам и, словно пробиваясь сквозь них посредством всей своей жизнеутверждающей силы, окутывал город, неотложно устремляясь куда-то далеко, чтобы слиться воедино с породившим его полярным сиянием. Мне вдруг стало нестерпимо жарко. В горле пересохло. Язык прилип к нёбу, и даже если бы я того желала, то не смогла бы произнести ни единого слова. Но я уже знала: в этом со всех сторон окруженном водой городе не было более никого, и мою жажду - временную, острую ли, перманентную ли, невыносимую - способна утолить одна лишь она. Та, что окутывает меня своим непревзойдённым полярным свечением одним лишь поворотом непокорной головы. Как она делает это сейчас. Как она делала это вчера. И позавчера. Но будет ли она делать это завтра? Она не двигалась. Я стала медленно подходить к ней. Будучи столь близко, что я тотчас же ощутила запах её духов - кристальной чистоты аромат цветов хлопка - и, не раздумывая более ни секунды, положила руки на её плечи и прижала к двери. Она вскрикнула и схватилась за меня, будто боялась упасть. Я зарылась в её шелковистые волосы, сладостно вдыхая древесно-мускусный запах её горячей кожи, и, не в силах более сдерживать себя, резко отстранилась и впилась поцелуем в её нежные губы, с одной лишь целью: пить. Пить. Пить. Прильнуть губами к её пленительному нектару. Исследовать чувствительным языком её пылающий и сладострастный рот. Покорить его. Покориться ему. Отдаться. Целиком. Я целовала её так, будто три дня шла по пустыне и, завидев вдалеке спасительный оазис, бросилась к нему, не будучи вполне уверенной, что он - не мираж. И, менее того, что не мираж - она. Каждое грубое движение моего языка, каждое бесцеремонное проникновение в её рот, каждый укус её потрясающих губ вызывали стон. Стон, вырывавшийся из моей груди. На свободу. Стон, смешанный с её хриплым, одобрительным вздохом, тотчас же запечатлевавшемся в моём ликующем сердце. Навсегда. Я отстранилась и посмотрела на неё. Её глаза потемнели. Её кожа пылала, а её губы распухли и раскраснелись. Её грудь сильно вздымалась. Она тяжело дышала. Протяжно. Хрипло. Я не понимала, что это значит. Я не понимала, что означает это бешеное биение моего сердца где-то внизу живота. Так сильно, что нестерпимо хотелось прикоснуться к этому месту, чтобы освободиться от этого невыносимого напряжения. Для меня это было ново. Упоительно и ново. Мои руки потянулись к ней, но она перехватила их. Она крепко держала меня за запястья, прожигая меня обволакивающим свечением своих потрясающих глаз и не позволяя прикоснуться к себе. Я силилась вырваться, чтобы снова - как минуту назад - стать её властительницей, но она решительно сделала несколько шагов вперёд, к матрасу. Мои голени ощутили его мягкость. Она осторожно толкнула меня, и я упала на простыни. Она тотчас же оседлала меня и, удерживая мои руки над головой, впилась в мой рот жадным поцелуем. Её горячий, обжигающий язык, насытившись моим ртом, скользнул по коже моей шеи, и я задрожала, издав протяжный стон. Моя кожа горела под её прикосновениями, и я, подчас не в силах вынести эту сладкую муку, пыталась увернуться, но она крепко держала меня. Еще пять минут назад мне казалось, что моё пульсирующее где-то внизу живота сердце вот-вот разорвётся. Но теперь, лишь пять минут спустя, я ощутила, сколь еще более невыносимым может быть это необъяснимое для меня напряжение. Я сгорала дотла, чувствуя, как неумолимо впивается в кожу моих ладоней ткань простыни. Она стянула с меня футболку и нежно провела по ложбинке, прикрыв глаза. Опустив голову и, не касаясь, осторожно вдохнула запах моей кожи. Мои руки зарылись в её мягких волосах и притянули ближе. Я стонала. Я не знала тогда, чего именно мне хотелось, но я готова была позволить ей всё. Всё, что угодно, лишь бы она освободила меня от этого нестерпимого напряжения, в которое сама же меня и ввергла. Я готова была умолять. Словно почувствовав это, она запустила руки в чашечки моего лифчика и потянула ткань, обнажая мою грудь, которая была напряжена так сильно, что соски потемнели и затвердели, вызывая сладкую боль. Она улыбнулась и наклонилась, обхватывая губами один из них и проводя по нему горячим языком. Я вскрикнула, приподняла бёдра и снова притянула её голову, сильно прижав. Чтобы быть ближе к ней. Как можно более близко. Этот жест - зарыться руками в её волосах и прижимать её голову, особенно, когда она ласкает меня, - казался мне невыносимо сладким. Медленно проводя кончиками пальцев по её затылку, ощущая, как по её телу проходит дрожь и как покрывается мурашками кожа её головы под моими руками, я ощущала себя всесильной. Под её прикосновениями я умирала. Я умирала столь неизвестной мне сладострастной смертью. Когда ранее я прижала её к двери, это я заставляла её сходить с ума. Я желала вобрать в себя её красоту, её дерзость, её силу, вызывая стоны и делая невозможным её контроль, её самообладание. Я хотела, чтобы всё, к чему я прикасаюсь в её теле, принадлежало мне. Только мне. Сейчас же она заставляла меня умирать. И я знала, что ни кожа моей шеи, ни моя грудь, ни мой живот, который она исследует медленными касаниями всей поверхностью языка, мне более не принадлежат. Ранее я страстно желала быть завоевателем. Теперь же я нестерпимо хотела лишь одного: быть завоёванной. Она властно расстегнула ремень и одним ловким движением вместе с бельём стянула джинсы и мягко развела мои ноги. Я была обнажена. Почти. Она пронзила меня завораживающим свечением своих глаз и поднесла указательный палец левой руки к своему рту, проведя по нему языком. Я застонала, почувствовав новую волну пульсаций внизу живота. Она медленно положила левую руку на мою грудь, осторожно касаясь ткани лифчика, и провела указательным пальцем по моим соскам. Я разорвала наш зрительный контакт и выгнулась, тяжело дыша, не в силах больше выносить эту муку. И тогда я почувствовала, как она резко вошла пальцем в моё лоно. Я вскрикнула и посмотрела на неё. Её потемневшие - почти черные - глаза жадно ловили каждое движение мускулов на моём лице. Каждый мой стон, каждый всхлип, каждое движение моих зубов, прикусывающих нижнюю губу. Она смотрела на меня так, словно старалась запомнить. Запечатлеть в себе мой образ. Навсегда. Её рука неумолимо двигалась во мне. Я задыхалась. Казалось, у стенок моего лона скопилось невыразимое, невыносимое напряжение, и движение её пальцев лишь усиливало его. И это сводило меня с ума. Однако, где-то глубоко внутри моего тела я ощущала зарождение другого напряжения, другой силы, которая была будто контрсилой тому невыносимому пожару, который зажгла во мне она. И с каждым движением её руки, с каждым толчком я чувствовала, как эти две силы стремятся навстречу друг другу. И тогда я интуитивно ощутила, что вот-вот должно произойти что-то ошеломляющее и непостижимое. Что-то, чего я ранее не испытывала, но что не в силах была бы контролировать. Больше не в силах. И я должна была знать. - Скажи мне. Пожалуйста. - прохрипела я. - Что? - спросила она, прикасаясь пальцем к моим губам, будто силясь одним этим невинным движением прекратить все возможные расспросы. Я провела по нему языком, в надежде, что это поможет исполнить моё столь простое желание. - Назови мне своё имя. - прохрипела я умоляюще. Она нежно улыбнулась и, не сбавляя ритма движений своей правой руки, прошептала: - Тшшш. Я уже знала, что она сделает всё возможное, чтобы оставить этот вопрос без ответа. Но я не могла отступить. Не сейчас. - Пожалуйста. Скажи мне, как тебя зовут. - молила я в отчаянии, распахнув глаза и ощущая, как две могущественные и неизвестные мне силы соединяются в ошеломительной баталии где-то глубоко внутри моего тела. - Всё, что тебе нужно знать, всё, что тебе нужно запомнить, - это мои губы. Это мои руки. Воспоминания о них с тобой навсегда. Я обещаю. - прошептала она и, нежно прикоснувшись левой ладонью к моей скуле, внимательно, проникновенно и потопляюще смотря в мои глаза, ускорила ритм движений. - Пожалуйста… - хрипло молила я из последних сил, в отчаянии ощущая, что мой голос, мой рот - всё моё тело и обитающая в нём душа - неумолимо выходят из повиновения, предательски устремляясь в безусловное подчинение этой таинственной ошеломляющей незнакомке, жестоко лишившей меня возможности узнать столь простую и столь важную истину, с которой начинается история каждой жизни, с которой начинается каждая история жизни: имя. Её имя. И я закричала. Я закричала, раздавленная столкновением двух потрясающих, непостижимых сил где-то внутри моего существа, падая в разверзнувшуюся - болезненную, сладкую, невыносимую - бездну. Я отчаянно и сладострастно закричала, разбиваясь на мелкие осколки. На тысячи мелких осколков. Навсегда» Я распахнула глаза и резко села в кровати. Моё сердце бешено билось, и я тяжело и часто дышала. Этот сон снился мне на протяжении многих лет, но в последнее время его появление в моей ночной жизни участилось. Я откинула простыню и встала. Пройдя в кухню, я налила стакан холодной воды и залпом выпила его, стараясь восстановить сердечный ритм. Уже светало. Я выглянула в окно. Площадь Россетти была еще пуста, но дворники уже убирали оставленный накануне туристами мусор. Я посмотрела на небо: день обещал быть крайне солнечным. Я еще раз посмотрела на площадь и подумала, что если мне не удастся уснуть, то я устрою себе небольшой утренний праздник и пойду завтракать в одно из этих кафе. Может быть, сейчас они еще и закрыты, но я точно знала, что в Старом городе Ниццы кафе открываются раньше, чем в других кварталах. «Как говорят в России, «хороший завтрак - залог хорошего дня», подумала я и улыбнулась сама себе. Этот день обязательно должен быть хорошим. И так решила я.

***

Я облокотилась на перекладину борта катамарана, с удовольствием наблюдая, как лазурного цвета морские волны разбиваются о белоснежный корпус судна, набирая силу и тотчас завораживающе разлетаясь на сотни мелких брызг, создавая, в солнечных лучах августовского дня, иллюзию чарующего мерцания. Я не могла оторвать глаз от водной глади. Погода была потрясающей, а мне же очень давно не представлялась возможность выйти в море: с тех пор, как я вынуждена была продать небольшую яхту, чтобы инвестировать в только что созданную - и тогда еще экономически крайне неустойчивую - компанию, мне приходится довольствоваться приглашениями друзей. Конечно, ни о каком понуждении сегодня речи не было. Я с большим удовольствием приняла приглашение от моей подруги Вики и её мужа Жерара провести вторую половину дня на их катамаране, в кругу других близких друзей. Я была старше Вики на пять лет. Мы познакомились в кафетерии Сорбонны, когда я училась на последнем курсе, а она только поступила. Пока мы обе жили в Париже, то много и близко общались, но после учебы она вернулась в родной Петербург, и мы потеряли связь. В Питере Вика познакомилась с Жераром, шеф-поваром французского ресторана, и когда они поженились, то вернулись во Францию. Я уже жила в Ницце, когда Вика нашла меня и сообщила, что они с мужем собираются открывать ресторан на Лазурном берегу. Так, после многих лет разлуки, мы снова сблизились. - Здесь очень красиво, не правда ли? - услышала я красивый глубокий голос и обернулась. Пенелопа выглядела как всегда потрясающе: её длинные вьющиеся рыжие локоны красиво спадали на острые плечи, а черное лёгкое короткое платье еще сильнее подчеркивало огненный цвет её волос. Она была очень красивой женщиной. Я улыбнулась и кивнула. - Да, действительно, здесь очень красиво. Сегодня потрясающий день. - произнесла я с некоторой мечтательностью, смотря на водную гладь и чувствуя на себе пристальный взгляд Пенелопы. - Вика сказала, что парфюмерный дом «Годар» только что представил новый аромат. - произнесла она с любопытством. Я кивнула и улыбнулась. - Как он называется? - «Малахит» - просто ответила я и посмотрела на неё. - «Малахит…» - повторила Пенелопа, будто распробовала. - Красивое название. Поздравляю тебя, Валерия. Я знаю, как долго ты над ним работала. - проникновенно произнесла она. - Благодарю тебя, Пе-Пе. - просто ответила я и снова обратилась к морю. - Почему «Малахит»? Насколько я понимаю, дом «Годар» всегда ставил своей задачей использовать исключительно автохтонные ингредиенты юга Франции, а Вика обмолвилась, что в «Малахите» присутствуют крайне нетрадиционные компоненты. - осторожно, но заинтриговано произнесла она после некоторой паузы. Пенелопа - адвокат, и ей всегда было важно доискаться до сути. Я рассмеялась. - Уверяю тебя, в состав «Малахита» входит только лишь четыре «иностранных» ингредиента: бензоин, иланг-иланг, розовый перец и ладан. Все другие растения, эссенции которых входят в «Малахит», мы либо вырастили сами, в традиционных теплицах дома «Годар», либо же проехали семьдесят километров до Ментона, как, например, за горьким апельсином или легендарными цитрусовыми юга Франции. - ответила я, пожимая плечами. Но Пенелопа, казалось, была не полностью удовлетворена моим ответом. - Но почему же тогда бензоин и розовый перец, Лер? Почему «Малахит»? - она придвинулась ко мне чуть ближе. - Понимаешь, еще моя бабушка пользовалась ароматами дома «Годар». Я прекрасно помню, насколько все их ароматы были лёгкими и цветочными: роза, флёрдоранж, белый цветок. Почему «Малахит»? Почему пряности? Почему ладан? Почему? - допытывалась Пе-Пе, вперившись в меня взглядом. Я помолчала и устало потёрла лоб. Этот вопрос был для меня болезненным. Пенелопа была близкой подругой Вики, и мы часто и много общались. Мы с Пенелопой были ровесницами. Будучи адвокатом, Пенелопа переносила на свою частную жизнь потребность охватить, осознать, проанализировать и сделать вывод из абсолютно каждой - даже самой незначительной - ситуации, своей личной, либо же других людей. Вероятно, эта необходимость выходила далеко за рамки профессиональной деформации: Пенелопа испытывала глубокую, интимную потребность в понимании вещей. С ней было очень интересно. Там, где, казалось бы, стоило закрыть глаза и не обращать ни малейшего внимания - столь незначительным было событие - Пенелопа испытывала потребность «докопаться» до корня, до истины, до правды. Эта её черта многих раздражала и, не скрою, бывали моменты (усталость, занятость, дурное настроение), когда и я говорила себе, что Пенелопа перегибает палку. Однако, мне эта потребность к постижению самых незначительных, даже невидимых глазу вещей была очень близка. Я понимала Пенелопу и ценила это качество: её настойчивые вопросы всегда позволяли мне увидеть поверхностность или же глубину моих собственных мотивов. - Знаешь… - задумчиво начала я, всё еще глядя на воду. - Когда я приняла непростое решение возродить этот бренд, я поклялась, что парфюмерный дом «Годар» однажды станет таким, каким он был до 1929-го года: эталоном в мире французской парфюмерии. Стандартом. Образцом. 1929-й год был страшным для всех, и даже если «Годар» и был тогда ольфакторным гигантом, он разорился, потому что экономический кризис был столь разрушительным, что погибла вся индустрия. И, почти 90 лет спустя, я решила возродить этот бренд именно таким, каким он был до своей «гибели». И я, действительно, делаю всё возможное, чтобы вернуть компанию к истокам. - я покачала головой и посмотрела на Пенелопу. - Но парфюмерия, Пенелопа, - это чувства и эмоции. Запахи - это чувства и эмоции. И я не могу игнорировать это. Я русская, Пе-Пе. Я иностранка. Моё прошлое - это часть меня. И я не могу игнорировать это. - я грустно усмехнулась. - Точнее, я больше не могу. Если парфюмерия - это чувства и эмоции, а судьба распорядилась таким образом, что эту компанию возглавляю я, то я должна выразить и себя. Пусть и посредством малой части создаваемых творений. Я должна. - я обратилась к ней. Она внимательно смотрела на меня и понимающе улыбалась. - У меня нет амбиций сделать из «Годар» русский бренд. Это невозможно, и я бы никогда не стала этого делать. Но коллекция «Russie», первым ароматом которой стал «Малахит», явилась тем скромным решением, при котором компания может выразить своё наследие, а я, может быть, смогу найти успокоение среди всего этого вызывающего обонятельные воспоминания сумасшествия ароматов, запахов и эссенций, в котором я уже который год живу. - сказала я с улыбкой, и Пенелопа улыбнулась тоже. - Я понимаю. Теперь я понимаю. Большое тебе спасибо за откровенность. - нежно произнесла Пенелопа и прикоснулась к моей руке. Я выдержала паузу, которую требовали приличия и эмоциональность момента, а потом мягко высвободила свою руку. - Уверяю тебя, последнее, чего я желаю в этой жизни - это навредить замечательной репутации, наследию и качеству творений парфюмерного дома «Годар». Если я однажды сделаю это, то сразу выброси меня за борт. - произнесла я весело, и мы рассмеялись. - Боюсь, выброс тебя за борт станет не только огромной потерей для мира парфюмерии, франко-русских отношений и трагедией для Вики, но и я сама буду чуть-чуть по тебе скучать. Самую малость! - заговорщически произнесла Пенелопа, наклоняясь ко мне, и мы снова рассмеялись. - О чем это вы здесь шушукаетесь? - так же весело спросила подходящая к нам Вика, держащая в одной руке бутылку шампанского, а в другой - три пустых бокала. - Так, говорили о «Малахите». Ничего особенного. - улыбнулась я, пожала плечами и посмотрела на улыбающуюся Пе-Пе. Вика распахнула глаза и вытянула губы. - «Малахит» - это бомба, Лер! Знаешь, как я могу описать мой ольфакторный опыт? - Вика замерла, чуть вздёрнула голову и картинно прикрыла глаза. - Прогулка по сосновому бору на Финском заливе. Я медленно иду среди смолистых деревьев, вдыхая их опьяняющий хвойный аромат, затем срываюсь к воде, пробегаю по засасывающему ступни мокрому песку и бросаюсь в холодную воду. Затем, огромная волна переносит меня под тень огромного цитрусового дерева, аромат которого, подогретый солнцем в зените, дурманит меня, и я… счастлива! - воскликнула Вика, открывая глаза и делая шаг вперёд, тряся бутылкой шампанского. - Именно так, Лер: «Малахит» - это Петербург и Ницца одновременно! - закончила она, очень довольная собой. Я улыбнулась. - С удовольствием приму тебя на работу, чтобы создавать описания к творениям Дома «Годар». - произнесла я чуть насмешливо. На самом деле, мне были очень приятны её слова. - Да ну тебя! Вот, держи. - и она всучила мне бокалы, а сама принялась открывать вино. - Ты его здорово потрясла. Сейчас половина выльется! - предупредила её Пенелопа. И, действительно, открытое шампанское разлилось, и Вика поспешила наклониться с бутылкой за борт, чтобы не слишком пачкать пол верхней палубы катамарана. Осмотрев бутылку, она произнесла: - Чуть-чуть, действительно, вылилось. Да плевать. Мне, главное, срочно выпить. Давайте, девочки. - приглашающе кивнула она, и мы подставили свои бокалы. - Почему срочно? Что за спешка? - с заинтригованной улыбкой спросила Пе-Пе. Вика осушила свой бокал, снова наполнила его и нервно пожала плечами. - Сейчас пожалует неожиданная гостья, а трезвую она меня нервирует. - быстро произнесла Вика и осушила второй бокал. - Моя сестра. Старшая. - быстро произнесла Вика и снова потянулась за бутылкой шампанского. Я вскинула бровь. - Ты никогда не говорила, что у тебя есть сестра. - удивлённо произнесла Пенелопа, нахмурив брови и вопросительно изучая Вику. Я была удивлена. Вика никогда не говорила, что у неё есть сестра. Правда, я никогда и не спрашивала. Я, вообще, редко о чем расспрашивала Вику. Когда мы с Викой познакомились в кафетерии Сорбонны, это она первой завела беседу, оторвавшись от очереди в буфет, подойдя ко мне, как всегда в одиночестве поедающей обед, и неожиданно спросила, как будет по-французски «банан». Меня это тогда позабавило и восхитило одновременно: для меня любые трудности французского языка вызывали столь сильные комплексы и чувство неполноценности, что я всеми силами пыталась это скрыть. Если я не знала, как будет «банан», то я и не покупала банана, а покупала йогурт: «йогурт» по-французски, как и по-русски, - мужского рода, в отличие от «банана», так что шанс ошибиться в артикле минимальный. Но Вика плевала на такие условности. Она всегда была человеком очень спонтанным и уверенным в себе. Думаю, сейчас меня удивляло именно это: Вика, казалось, смущалась перед встречей с сестрой и желала поскорее опьянеть, чтобы придать себе храбрости. И это было крайне на неё не похоже. - Да. Потому что у нас, скажем так, очень… своеобразные отношения. Она своеобразная. - невесело протянула Вика и осушила третий бокал. Я нахмурила брови, наблюдая за ней. - В смысле, своеобразная? Злая? Жестокая? Скандальная? - не унималась Пенелопа. Вика нервно рассмеялась. - О, нет, что ты. Она само очарование. Она красива, элегантна, харизматична. - закончила она, поморщившись. - Так, а что же в этом плохого? Она плохо к тебе относится? - Пенелопа явно стремилась докопаться до истины. - Никак. Она никак ко мне не относится. И всегда так и относилась ко мне: никак. - произнесла Вика будто скучающе, но от меня не укрылось болезненное выражение её лица. Вика подошла ко мне в кафетерии Сорбонны именно так, как я и сказала: уверенно, без раздумий, легко и непринуждённо. Сама бы я никогда к ней не подошла: я избегала общения и с земляками, и с французами, наказав себе сосредоточиться на учебе. По правде говоря, я опасалась сближаться с людьми: всё во Франции казалось мне столь незнакомым, столь непривычным - французский язык, в первую очередь - что в обстоятельствах, где другие ищут слияния с группой сверстников или соотечественников, я же искала лишь уединения и обособления. Знакомство с Викой стало для меня не только глотком свежего воздуха, но и тёплым, доверительным присутствием. С точки зрения навыков общения, социального взаимодействия, уверенности в себе, желания и возможности отстаивать свою позицию, Вика была сильнее меня. Но и она же дарила мне тепло и дружескую поддержку, от которых ранее я всеми силами отказывалась. Я была «дикаркой», а Вика постепенно учила меня открываться и доверять людям. Я очень ценила её силу, твёрдость и непоколебимость, и сейчас мне было странно и больно видеть её такой. - Почему она приезжает? Как давно она в Ницце? - тихо спросила я. Вика пожала плечами, глядя на воду. - Как давно - не знаю. Но приезжает она потому, что ей предложили контракт в «Гримальди». В должности начальника департамента русского искусства. На год. «Гримальди» - один из крупнейших аукционных домов на юге Франции. На Лазурном берегу - исконно считающемся местом отдыха крайне состоятельных русских - «Гримальди» был знаком качества. Я работала с «Гримальди». Дом «Годар» регулярно участвовал в создании парфюмированной атмосферы выставочных и аукционных залов: с тех пор, как нейроэкономисты всего мира сошлись во мнении, что приятные запахи способствуют повышению уровня продаж, это стало крайне модным явлением. Должность начальника департамента - пусть и на год - могли предложить только опытному искусствоведу-оценщику, имеющему не менее десяти лет опыта работы в сфере экспертизы, оценки и посредничества в продаже произведений искусства. Я вскинула бровь. - На год?! - воскликнула Пенелопа. - И как давно ты об этом знаешь? - Вика медленно развернулась. Её глаза подозрительно блестели. - Я узнала об этом двадцать минут назад. - она усмехнулась. - А вот, кажется, и она. - медленно произнесла Вика, скривив губы. Я обернулась.