НИЦЦА

И замерла. Всё затихло. Казалось, со мной замерли и затихли все присутствующие. Я не слышала более ничего. Казалось, море в один миг унеслось прочь в порыве неимоверного отлива, а ветер, птицы и все живые существа остановили своё движение. Только солнце, палящее солнце, словно безмолвный свидетель, освещало эту потрясшую меня сцену. Рука. Её рука - изящная, грациозная, властная - уверенно ухватилась за поручень, так, словно этот трап был спущен с катамарана на пристань лично для неё. Для неё одной. Её рука, по мере восходящего движения её тела, по-королевски перемещалась по поручню, пробуя на ощупь гладкую - и под палящим солнцем горячую - поверхность из стали. Первое, что я увидела, когда она, наконец, взошла на корабль, - кремового цвета широкополую шляпу, гармонично обрамляющую длинные светло-русые локоны, отливающие на солнце оттенком розовой меди. «Венецианский блонд…», - подумала я. Моё сердце часто забилось. Её перламутрового цвета кожу груди, еще не тронутую солнцем, окаймляло изысканное декольте белоснежного платья, нежно струящегося по очерченным формам её тела. Её длинные ноги плавно и элегантно завершались тончайшими щиколотками, одна из которых была украшена золотой ниткой браслета. Ногти утонченных пальцев её ног, застенчиво выглядывающих из-под открытой союзки светлых туфель, были окрашены в бордового цвета лак. Я задержала дыхание. Она чуть растерянно оглядела всех нас, изящно тряхнула головой и, наконец, улыбнулась. Очаровательной улыбкой. Своей, возможно, самой очаровательной улыбкой. «Я знаю её. - невольно подумала я. - Я откуда-то её знаю». Краем глаза я увидела, как Вика медленно двинулась к трапу катамарана, и всё и вся стало неспешно приходить в движение. Казалось, море постепенно возвращалось к берегу неспешным приливом, и надо моей головой дерзко расхохоталась пролетающая морская чайка. Я не слышала, что Вика говорила сестре, но они тепло и душевно обнялись. В моём сознании эта сцена семейного воссоединения противоречила сказанному нам с Пенелопой Викой, но я не успела подумать об этом, как к невестке подошел Жерар и так же тепло поприветствовал её. Вика, смеясь, кивнула в нашу сторону и изобразила приглашающий жест, и я почувствовала, как Пе-Пе обошла меня и решительно направилась к ней. Я же не сдвинулась. За спиной сестры Вики неожиданно возник силуэт поднявшегося по трапу Марка, и вся группа обернулась, чтобы поприветствовать его. Марк был большим любителем и, как он любил выражаться, «знатоком» женщин. Я бесстрастно наблюдала за тем, как он ловко и в предвкушении заполучил изящную руку сестры Вики в свою ладонь и наклонился к ней для поцелуя, в упоении прикрывая глаза. Я насмешливо вскинула бровь. Сестра Вики вежливо и сдержанно кивнула ему, чуть смущаясь, и мягко высвободила руку. Марк - мой партнёр по бизнесу и главный парфюмер дома «Годар». Когда я приняла решение возродить этот бренд, я прекрасно осознавала, что мне, не имеющей образования в области парфюмерии, необходим был партнёр-«нос», как мы называем его на профессиональном жаргоне. Я знала, что Марк Дюпон был очень талантливым, крайне востребованным на юге Франции, но крайне недоступным для «малых» проектов парфюмером. Я провела огромную подготовительную работу, сделав, конечно, акцент на крайней важности возрождения бренда «Годар», и представила ему свой бизнес-план. Он попросил два месяца на размышления, которые я успешно использовала, чтобы усовершенствовать свою бизнес-модель, и мне даже удалось его приятно удивить. Когда мы уже подписали контракт, а я заполучила его в свою компанию, мы неожиданно встретились в ресторане Жерара и Вики. К нашему общему изумлению, Марк оказался близким другом Жерара, и с тех пор мы много времени проводили вместе: и на работе, и в кругу друзей. Марк - мой alter ego в Доме «Годар», но он также и мой друг. Однако сегодня, сейчас, наблюдая за тем, как подобострастно он лобызает руку совершенно незнакомой ему - и мне - женщине, я ловила себя на мысли, что крайне не рада его появлению. Я смотрела на неё. Она мило и дружелюбно кивала сестре, её мужу, Марку, Пенелопе и всем тем гостям, которых Вика возбужденно зазывала, спеша познакомить их с прекрасной незнакомкой. Эта незнакомка, действительно, была прекрасна. Я не могла слышать произносимых ею слов, но четко ощущала глухие удары моего сердца, которое будто билось в такт со звуками, вырывающимися из её груди. Я завороженно наблюдала за тем, как смыкаются и размыкаются её полные и хорошо очерченные губы, и как изящно они расплываются в чуть смущенной, но очаровательной улыбке. Я видела, как локоны её пшеничных - но будто с красноватым отливом - волос рассыпаются по её немного острым плечам от каждого порыва ветра. Я наблюдала, как чувственно она прикладывает к груди руку, отвечая на какой-то, вероятно, крайне волнительный вопрос: так, будто защищается. Она была… божественна. - Лер, иди же к нам! - вновь громко крикнула Вика в мою сторону, изображая приглашающий жест. И я очнулась. Но что-то было не так. Что-то было чертовски не так. Я не могла отвести от неё своего завороженного и растерянного взгляда. Я не могла не смотреть на неё. Я медленно переставляла ноги, будто вросшие в пластмассу покрытия палубы корабля, ощущая всю тяжесть своего, казалось, всегда столь лёгкого и крайне подвижного тела. Я медленно, осторожно, обреченно двигалась к трапу и ожидающей меня компании друзей, ни на секунду не разрывая контакта с вязкой, манящей, притягательной зеленью - и теперь я это точно знала - глаз стоящей передо мной незнакомки. Но моё сильно бьющееся и бунтующее сердце отчаянно посылало мне сигналы о неминуемой опасности. Часть меня отчаянно силилась разорвать эти чары, остановиться, развернуться и… бежать. Но за мной было лишь море, и я продолжала медленно двигаться вперёд. - Лера, познакомься, эта красавица - моя старшая сестра Аврора. Аврора, а ты, познакомься, наконец, с моей близкой подругой Валерией. Главным русским парфюмером Ниццы! - с гордостью произнесла Вика, переводя восторженный взгляд с сестры на меня. «Ав-ро-ра», - медленно распробовала я про себя, не произнося ни слова. - Не я ли - главный парфюмер Ниццы?! - шутливо возмутился стоящий возле Вики Марк. - Ты - главный парфюмер. А Лера - главный русский парфюмер! - обидчиво воскликнула Вика. Её голос звучал так, будто она отчитывала непонятливого ребёнка. Вероятно, она даже нетерпеливо покачала головой, однако, этого я видеть не могла. Потому что Аврора ни на секунду не выпускала меня из плена кристаллической прозрачности своих зелёных глаз. Она не улыбнулась реплике Марка, не повернула головы и ничем не выказала свой интерес к беседе стоящих рядом с нами людей. Она смотрела на меня… странно. Крайне странно для первой встречи. Её взгляд скользил от моих глаз, опускался к подбородку, поднимался выше и скользил по скуле - левой и правой -, снова захватывал в плен мои глаза, а затем скользил по бровям и по лбу. Когда её изучающий взгляд стал медленно исследовать весь мой силуэт, я не выдержала и опустила голову. Мне стало крайне неуютно, и я ощутила неоткуда взявшуюся волну смешанного с растерянностью раздражения. - Очень приятно, Валерия. - тихо произнесла Аврора и медленно протянула руку, внимательно наблюдая за мной. Но я не подала руки. Приличие требовало ответа - положительного ответа - на этот простейший приветственный жест. Но всё внутри меня бунтовало. Мое сердце медленно пылало вязким огнем, но все мое тело пребывало в неподвластном мне онемении. Я не могла подать руки. Я не хотела подавать ей руку. Я не хотела прикасаться к ней. Я не хотела брать её волнительную, горячую - я была в этом уверена - ладонь в свою. Я не хотела этого. Я не хотела, черт возьми, этого делать. И даже если бы мне пришлось отвечать за это невежество перед судом присяжных, я была к этому готова. Чертовски готова. «Что происходит с тобой, Лера?», - в отчаянии спрашивала я себя, пребывая в неиспытанном ранее оцепенении. Я не была способна пошевелить и пальцем. Благо, Вика, Марк и Пенелопа, стоящие подле нас, были заняты какой-то глупой, пустой, но невинной беседой по поводу того, кто же, на самом деле, является «главным русским парфюмером Ниццы». Аврора будто почувствовала, что я не подам руки. Она отстранилась, чуть наклонила голову на бок и просто и тихо еще раз произнесла: - Мне очень приятно, Валерия. Я вздрогнула и снова посмотрела в её глаза. Она кивнула и… мягко улыбнулась. Эта мягкая улыбка должна была бы облегчить мои ощущения сконфуженности и чувства вины, однако, я не испытывала ни того, ни другого. Иррациональное ощущение раздражения охватило меня при виде этой женщины, своим милым жестом пытающейся сказать мне, что она не обижена на меня и не зла. Я не чувствовала ничего, кроме негодования. - Так вы познакомились, наконец? - радостно спросила снова обратившая на нас внимание Вика. Аврора кивнула, а я выдавила из себя улыбку. «Что, черт возьми, с тобой происходит?», - зло отчитывала я сама себя, но не была способна ни на секунду объяснить себе это охватившее меня раздражение. - Аперитив готов! - крикнул с другой части палубы Жерар, и я была спасена.

***

Весь аперитив, как и весь ужин, я старалась разговаривать только с Марком, Пенелопой, Жераром и другими гостями, и была крайне рада тому, что Вика почти всё время проводила в беседах с сестрой. Однако, речь снова зашла о парфюмерии, и все стали активно обсуждать выход «Малахита». Громкое и эмоционально обсуждение привлекло внимание Вики, и она, взяв под руку Аврору, подвела её к столу. - Да, Лер, расскажи нам побольше о «Малахите». Мы все, конечно, будем на пресс-конференции, но ты же не лишишь нас возможности узнать побольше, раньше публики и прессы, а? Ведь у нас как у твоих друзей есть некоторые привилегии, не так ли? - игриво и чуть пьяно протянула Вика. Казалось, она выпила уже амфору шампанского. Аврора посмотрела на меня испытующе. Мне вдруг снова стало волнительно жарко. Я скривила губы и не нашла ничего лучше, чем подло сбежать. - Думаю, об этом вам с удовольствием расскажет Марк. А я должна на несколько минут вас оставить. У меня срочный звонок. - пролепетала я и повернулась, чтобы уйти. - Ну, Лер! Кто так делает? Возвращайся к нам и расскажи сама! - слышала я за своей спиной возмущенные возгласы Вики, а также свисты и улюлюканье остальных, и прекратились они только тогда, когда я спустилась на нижнюю палубу. Я была спасена. Я не собиралась возвращаться. Целый час я болтала со Стефаном, шкипером судна, который всегда готовил ужин в дни, когда Жерар принимал гостей: помощь Стефана не только позволяла Жерару оставаться поваром исключительно в кухне своего ресторана, но и уделять как можно больше внимания гостям. Мне нравился Стефан - пожилой и матёрый моряк -, и мне всегда было приятно и полезно говорить с ним о поправках в законодательство о морской навигации, о новинках в области строения малых судов, а также о морской флоре и фауне. Стефан, как и я, обожал море. Когда мы наболтались, я решила, что отсутствовала слишком долго, и что пора было возвращаться к друзьям. И так как сегодня я делала это, к большому сожалению, без особого удовольствия, то решила сперва втайне выкурить сигарету: Марк всегда был категорически против курения, которое он считал «врагом парфюмерии», но я знала, что делаю это крайне редко, и что одна сигарета в неделю не способна помешать способностям моего крайне неплохого - для неспециалиста - обоняния. Я достала сигарету, зажгла её и с упоением затянулась, глядя на успокаивающуюся морскую гладь. Удивительно, каким спокойным становится море в конце дня, и как быстро вычеркивается из памяти бушевание волн конца утра и в часы после обеда. Восхитительно. Я не курила целую неделю, и после трех затяжек с удовольствием ощутила, как у меня закружилась голова. Я улыбнулась и посмотрела на свою сигарету. Я знала, что следующую я смогу позволить себе только через неделю. Мне оставалось сделать еще три-четыре затяжки, и я была уверена в том, что именно они и вернут мне ощущение спокойствия и безмятежности. Но не тут-то было. Я почувствовала, как кто-то осторожно прикоснулся к моему плечу, и резко развернулась. Аврора испуганно отпрянула. - Прости, я… Я не хотела тебя напугать. - обескураженно произнесла она, пытаясь подобрать слова. Я же готова была взбеситься. Аврора была последним человеком, которого я желала сейчас видеть. - Я не напугана. - произнесла я стальным голосом. - А мы уже на «ты»? - бесцеремонно спросила я, сжимая и разжимая челюсти. Аврора чуть распахнула глаза и… покраснела. Я же изображала хладнокровное ожидание, однако мое сердце бешено билось. - Прошу прощения. Вы правы, Валерия. Я просто подошла попрощаться. Я ухожу. - сумбурно и виновато произносила она, избегая моего свирепого взгляда. Один Бог знает, почему её извиняющееся лепетание вызывало во мне столь неконтролируемое чувство злорадства. «Что с тобой происходит? Что, черт возьми, с тобой творится?», - отчитывала я саму себя, не испытывая ничего, кроме злобы, раздражения, растерянности, недоумения и крайнего волнения, в которое меня нещадно ввергала эта женщина. Но я плевала на этот внутренний голос, всеми силами старающийся вернуть меня к разуму. Эта женщина не должна была быть здесь. Эта женщина не должна была спускаться на нижнюю палубу. Эта женщина не имела права лишать меня четырех последних затяжек моей уже истлевшей и единственной за эту неделю сигареты. Она не имела, черт возьми, права прикасаться к моему плечу и «тыкать» мне. Я была вне себя. - Прекрасно. Хорошего вечера. - бесцеремонно произнесла я и отвернулась. Мне казалось, что успокоившееся море снова начинает приходить в волнительное движение, подгоняемое бешеными ударами моего неспокойного сердца. Я ждала. Сперва никакого движения не было, но я крайне остро чувствовала, как неподвижная фигура Авроры вросла в пластмассу покрытия нижней палубы, и как она сверлила взглядом мою спину. Но несколько мгновений спустя я услышала, как Аврора пришла в движение и стала подниматься по трапу и, на мгновение задержавшись на одной из ступеней, скрылась на верхней палубе. Я выдохнула и прикрыла глаза.

***

Я выждала еще десять минут, стараясь успокоить свой сердечный ритм, и, когда я поднялась, наконец, к друзьям, все только и говорили об Авроре: «Аврора - красавица», «Аврора - умница», «Аврора обаятельна». Вика стала даже поговаривать о том, что за эти годы, что они не виделись, Аврора стала будто мягче и душевнее, и что у неё появилась, наконец, надежда, что они могут быть по-настоящему близки. Жерар удовлетворенно подтвердил, что Аврора очень изменилась, и что для него нет большей радости, чем знать, что его жена сможет, наконец, больше видеться со своей сестрой. Пенелопа же целых десять минут, не менее, восхищалась выдающейся эрудицией Авроры, а Марк сказал, что Аврора - «одна из самых красивых женщин, которых он когда-либо встречал». И меня всё это стало порядком раздражать. В какой-то момент, между двумя хвалебными фразами, состязавшимися в том, чтобы сделать давно ушедшей Авроре самый лучший, самый лестный комплимент, я ловко воспользовалалась возникшим молчанием и поспешила откланяться. Вика отпустила меня с неудовольствием, отметив, что весь вечер я была «сама не своя», на что я равнодушно пожала плечами. Все мои друзья были уже достаточно пьяны, чтобы подхватить произнесенную Викой ремарку. Мы тепло попрощались, и я ушла.

***

Однако я не спешила вернуться домой. Спустившись с корабля на набережную порта Ниццы, я повернула не направо, куда должна была повернуть, чтобы вернуться в Старую Ниццу, в которой жила, а налево: в этом городе было одно место, может быть, одно-единственное, куда я приходила, чтобы остаться наедине с самой собой, со своими радостными или тяжелыми мыслями. Со своими воодушевляющими или разбивающими сердце ощущениями. И я, сама того не ведая, пошла именно туда: в бухту Coco Beach. К моей самой любимой и всегда свободной от посетителей нависающей над морем скале. Эта скала была моим другом. Моим близким другом. Когда я покинула Париж и переехала в Ниццу, эта скала была свидетелем моих стенаний вследствие трудностей - эмоциональных, в первую очередь - моей «второй» эмиграции. Она же была рядом в тот час, когда мне необходимо было поделиться, рассказать о своих горестях, и когда этого требовало мое неспокойное сердце. Как и тогда, когда я, идя на большие юридические, финансовые и репутационные риски, решила возродить старинный бренд, объективно не имея на то доступных средств. Казалось, эта скала знала обо мне всё. И этим вечером я шла именно к ней: поделиться. Я грустно усмехнулась, вышагивая по набережной и то и дело обходя стороной редких купальщиков, возвращавшихся с пляжа. Поделиться чем? Моей крайне неуместной, неадекватной моменту реакцией на знакомство со старшей сестрой моей близкой подруги? Это же немыслимо. В этом нет никакой логики, а на это не было никаких причин: явных ли, скрытых ли. Я никогда - даже для самой себя - не слыла человеком, способным на неадекватные эмоциональные реакции. Да, я не доверяла людям, это правда. Я не доверяла людям, не узнав их, не опробовав временем их проявления, поступки, образ мыслей, но, тем не менее, никогда ранее я не позволяла себе быть демонстративно невежливой. Потому что этим вечером я была невежлива. Я была крайне невежлива с Авророй, как я была с ней груба. И жестока. И я осознавала это. Я видела в ее красивых глазах непонимание, недоумение, боль. И я упивалась этим. Я, которая перегрызала горло причиняющим боль и ранящим других, упивалась грустью, причиненной мной женщине, которую я видела первый раз в жизни. Я скорбно прикрыла глаза. Я не имела на это права. И я знала это. Я не имела никакого права демонстрировать Авроре мои столь сильные, столь неподвластные контролю, болезненные, негативные чувства, о природе которых я не имела ни малейшего понятия. Я не могла объяснить себе, почему я испытала столь сильный, столь сбивающий с ног восторг, лишь только она взошла на палубу катамарана. Я не могла объяснить себе, почему, стоило ей улыбнуться, мой мир - внутренний и внешний - в одно лишь мгновение осветился восхитительным сиянием. И, тем более, я не могла объяснить себе эти тяжелые, болезненные, бесцеремонно вонзающиеся в сердце острой стрелой ощущения, стоило лишь мне посмотреть в её глаза. Я не имела права этого делать. Я не имела права так говорить с ней. С первого взгляда я, может быть, и не самый радушный человек, но я никогда не была грубой. Для этого я слишком любила и, главное, слишком уважала людей. Более того, грубостью я могла ответить только на грубость и атаку, направленную на других: себя я всегда защищала равнодушием. Но то, что произошло сегодня... Мощные, противоречивые, неиспытанные ранее чувства, которые во мне вызвала Аврора, или, справедливее сказать, которые испытала я при встрече с ней, оставили неизгладимый след в моём сердце. Мне было стыдно. Холодный, парализующий стыд окутал все моё существо, и мне вмиг захотелось провалиться сквозь землю. «Это была не я», - прошептала я себе, в утешение. Мой голос, предательский внутренний голос громко рассмеялся, и вибрации его смеха больно сжали область где-то под сердцем. Я обескуражено крутила головой, пытаясь сопоставить объективную реальность этого столь известного мне морского берега с внутренним ощущением растерянности и непонимания. И мне вдруг стало страшно. Мне стало страшно, что, если я увижу ее снова, то эти мощные, эти страшные, эти противоречивые, эти необъяснимые ощущения снова затопят мое сознание. И я потеряю себя. Снова. Я не могла этого допустить. Этого я допустить не могла. Того, что произошло сегодня на катамаране Жерара, я больше допустить не могла. И каким бы нелепым ни было это решение, зная, что Аврора - сестра Вики, зная, что Аврора будет жить в этом городе - моем городе - еще целый год, что её аукционный дом работает с моей компанией... Даже зная всё это, я приняла единственно возможное для меня в этих обстоятельствах решение: «Что бы ни было, я должна держаться от неё подальше».