НИЦЦА

Аврора приехала в Ниццу через неделю, а уже в следующем месяце я снова вернулась в Петербург. Так, в течение полугода мы регулярно ездили друг к другу, и целью наших встреч было лишь одно: разговаривать, разговаривать и разговаривать. Приезжая в Ниццу, Аврора останавливалась у сестры, и когда она не проводила время с Викой или Женевьевой, мы вдвоём шли в поход в горы (избегая, по понятным причинам, Долину Чудес), уезжали на велосипедах до Италии или проводили весь день на диком пляже. В Петербурге я, со своим личным экскурсоводом Авророй, обошла все музеи, а на озеро Красавица мы вернулись в первый же мой приезд. Мы летали друг к другу, осматривали вместе достопримечательности, наслаждались природой, едой, спортом и... говорили, говорили, говорили. Можно ли было назвать наши встречи любовными? Были ли они свиданиями? Боюсь, что нет. Мы обе испытывали столь сильную потребность узнать друг друга, выспросить обо всём, ответить на тяжелые сердцу вопросы, поделиться мнением, высказать точку зрения, показать, объяснить, открыться, что не могли позволить себе внести смуту в нашу столь еще уязвимую, зарождающуюся дружбу сексуальными отношениями. За полгода мы ни разу не поцеловали друг друга, ни разу не прикоснулись в ласке: в те месяцы эротика между нами представлялась смертельной угрозой. Мы не могли ласкать друг друга сейчас: мы должны были говорить. Впервые физическая близость с Авророй не казалась мне выражением подлинного разговора: я будто нутром чувствовала опасность нашего взаимного - пусть и очевидного - влечения. Я знала, что мы не готовы к этому сейчас, и что секс между нами - в период, когда мы беззащитно делимся друг с другом тем, кто мы есть - может жестоко погубить общность, которую я остро ощущала как... мы. Смеяться, рыдать, горевать, сожалеть вместе не было трудным. А, видит Бог, как многое из этого мы делали каждый раз, когда встречались. Я ощущала Аврору очень близким мне человеком и всегда с горечью отмечала, что, какой бы ни была рана, которую нанесла ей жизнь, она чертовски глубока: у меня сжималось сердце, когда я украдкой наблюдала за ней, смотрящей на себя в зеркало - в автомобиле, туалете, доме Вики - и словно от отвращения гримасничающей. Аврора, которой столь многие восхищались, будучи потрясающе красивой женщиной, острого ума и высокой чувствительности, являла столь обескураживающее неприятие себя, что у меня холодело в груди. Люди - даже самые близкие - не понимали её, интуитивно отторгая её болезненную внутреннюю дихотомию, не имея, тем не менее, сил - по очевидным причинам - не восторгаться ею. Противоречивость Авроры многих сводила с ума, и Вику - в первую очередь.

***

- Создаётся впечатление, будто у них хорошие отношения. - без тени улыбки, задумчиво проговорила Елизавета Петровна, и я посмотрела на сестёр Бауэр, которые, заливаясь смехом, вместе прыгали от одной до другой клеточки начерченной на Английской набережной игры в классики. Это был уже второй приезд Аврориной мамы в Ниццу, и мне всегда приятно было проводить с ней время. Я повернулась к ней и улыбнулась. - Может быть, они на пути к хорошим отношениям? - произнесла я мягко, и Елизавета Петровна грустно улыбнулась. - Знаете, Лера, я всегда хотела, чтобы они были близки. Это важно для матери: чтобы дети дружили. Даже если они вовсе и не обязаны дружить... - она на мгновение смутилась. - Видеть, как дети между собой воюют - больно. - со страданием произнесла она и скривила губы в горькой усмешке. Мы обе снова посмотрели на сестёр: Вика только что выиграла партию, и Аврора нежно обнимала её, поздравляя. - Полагаю, что и вражда может позже превратиться в нечто по-настоящему глубокое. - произнесла я с улыбкой и посмотрела на Елизавету Петровну, глаза которой подозрительно заблестели, и она, смутившись, надела солнцезащитные очки. - Елизавета Петровна. - начала я мягко и вполголоса, предварительно откашлявшись. - Я много думала и думаю о том, что Вы сказали мне в Петербурге о саботаже Авроры. - произнесла я осторожно, осознавая, что не имею никаких прав на подобные расспросы. Но Елизавета Петровна понимающе кивнула. - Не подумайте, что в моем намерении - лезть в ваши отношения с дочерьми, но, может быть, Вы сможете сказать мне, какова, по Вашему мнению, причина такого саботажа? - закончив, я выдохнула, смутившись от своей дерзости. Елизавета Петровна ласково улыбнулась, взяла меня под руку и прогулочным шагом повела далее по набережной. - Этот вопрос, Валерия, я задаю и себе. - она сделала глубокий вдох. - Полагаю, дело в том, что Аврора никогда не верила в мою к ней любовь. - Я в удивлении вскинула бровь, но Елизавета Петровна видеть этого не могла. - Даже будучи очень маленькой, она с подозрением смотрела на меня, когда я хотела обнять или говорила, что люблю её. Да, она обнимала в ответ и тоже говорила «люблю», но меня не покидало ощущение, будто она раз и навсегда решила для себя, тогда, еще в раннем детстве, что её собственная мать её не любит. И точка. Так, будто её попросту нельзя любить. - голос Елизаветы Петровны дрогнул, и она сильнее ухватилась за моё плечо. - Это стало большим испытанием для меня... Перед единственно главной для матери задачей - уверить ребёнка в своей любви, а, значит, подарить ему оплот, защиту перед испытаниями жизни, - я оказалась бессильна. - горько заключила она и тихо, но нервно рассмеялась, разочарованно качая головой. Я на несколько мгновений накрыла ладонью её руку и сжала, и она с благодарностью сжала мою в ответ. - И, знаете, Лера, из-за того, что Аврора не приняла мою любовь, а я так и не смогла ей её доказать... - Елизавета Петровна запнулась, будто размышляла, столь ли абсурдна идея доказательства родительской любви. - Из-за этого я свою дочь не знаю. Я не знаю, какая она. Как и Аврора не знает, какая я. Ведь только в любви люди могут по-настоящему узнать друг друга. - с мучением закончила Елизавета Петровна, полезла в сумочку, достала носовой платок и отвернулась. Я деликатно отвернулась тоже, с улыбкой отмечая, что следующие позади нас сёстры всё так же звонко смеются, а Вика взяла Аврору под руку и теперь раскачивала её из стороны в сторону, веселясь. - Знаете, Елизавета Петровна, в таком случае, вероятно, может прийти на помощь любовь вне семьи. Когда семьи сложные или когда сложные отношения, у нас всегда есть шанс научиться любить вовне, а затем вернуться в семью и продолжить то, что было прервано, как и сшить то, что было разорвано. Если уж в семье мы учимся любить, чтобы затем любить вне неё, то почему же мы не могли бы сперва научиться любить вовне, и только затем привнести эту любовь в родительскую семью? - вслух и одухотворённо задавалась я вопросом. Послышался мягкий смех моей собеседницы, и я обернулась. Елизавета Петровна сняла очки и теперь смотрела на меня потрясающими малахитовыми глазами, чуть прищурившись. Её губы сложились в приятную улыбку. - Вы уверены, Валерия, что Вам будет лишь 36 лет? - лукаво спросила она, и мы обе рассмеялись. - Да, я уверена, Мадам Бауэр. - почтенно произнесла я. Елизавета Петровна еще несколько мгновений смотрела на меня, нежно улыбаясь и наклонив голову на бок, а потом посерьёзнела. - Валерия... - начала она напряженно, но не сдвинулась и не отвела взгляда. - Аврора ужасно поступила с Вами. Дважды. Я знаю это, потому как Вика рассказала мне всё. - болезненно произнесла она и помедлила. - Могу ли я узнать, почему Вы здесь? Почему Вы приехали в Петербург, когда я позвонила Вам? Почему Вы сегодня здесь, с нами, со мной? Почему Вы не лишили мою дочь... доверия? - спросила она очень серьёзно, и я невольно улыбнулась, подумав, что выражение «лишить доверия» вполне могло бы быть галлицизмом. Теперь я сама взяла Елизавету Петровну под руку и повела по набережной. - Встреча с Вашей дочерью - это огромный подарок жизни, Елизавета Петровна. Не урок, а подарок. Жизнь складывается из череды пронзительных моментов, а Аврора их мне подарила множество. Благодаря ей я повзрослела и взрослею каждый день, когда вижу её, говорю с ней. И речь здесь не о вынужденном взрослении из-за страдания, которое она мне причинила, потому как ранила она, в первую очередь, саму себя. Этот саботаж, о котором Вы говорите, эту направленную на себя свирепость, этот разрушительный гнев я считаю её трагедией и не могу испытывать ничего, кроме сочувствия. В ней будто смешалось множество драм человеческой жизни, но я знаю, что она - как может, как умеет - борется. Борется за себя. Благодаря Авроре я стала лучше понимать, кто я есть, а также тоньше чувствовать других людей. Я стала более открытой, более любопытной, более глубокой. Она помогает мне выразить лучшую версию себя... - я на секунду замолчала. - Я ощутила это уже тогда, в шестнадцать лет, но у нас не было шанса узнать друг друга. А теперь, как бы ни сложилось... - произнесла я задумчиво, но Елизавета Петровна меня перебила. - Значит ли, Валерия, что Вы и есть - та самая «любовь вовне»? - спросила она с ласковой улыбкой. Я мягко рассмеялась. - Боюсь, этого никто не может знать, Елизавета Петровна, так как любовь - это тайна. - я остановилась и проницательно посмотрела в её глаза. - Отвечая на Ваш вопрос, я скажу так: я полюбила Вашу дочь двадцать лет назад, ничего не зная о ней. Я почувствовала в ней волевого, стойкого, ранимого, сердечного человека. Аврора - исключительный человек, что бы это ни значило. - я повернула голову, посмотрела на сестёр и увидела, как Аврора задорно щелкнула Вику по носу. Я улыбнулась и снова обратилась к Елизавете Петровне. Она внимательно смотрела на меня, прищурившись. И ждала. - Отвечая на Ваш первый вопрос о доверии, я скажу так: я доверяю не Вашей дочери, Елизавета Петровна. Я доверяю своему ощущению. Я доверяю не тому, что я чувствую к ней, а тому, что я чувствую о ней. А - что бы ни было - моё ощущение о ней не изменилось. Я доверяю себе и доверяю тому, какой ощущаю её с самой первой минуты. Я не лишила её своего доверия, потому как не могла так заблуждаться. Я попросту не могла ошибиться. - закончила я с улыбкой, и Елизавета Петровна, всё это время слушая меня, наклонив голову на бок, подняла руку и ласково дотронулась костяшками пальцев до моей скулы. - Знаете, Валерия, о чем я думаю? Вот уж я никак не могла предположить, что мой выход на пенсию окажется столь... насыщенным. Мягко говоря. - проговорила она и расплылась в улыбке. - Да уж, скучать не приходится. В этом Вы правы. - пропела я, и мы обе звонко рассмеялись. - О чем это вы тут шепчетесь? - заинтригованно проговорила Вика, когда они с Авророй, расслабленные и вдоволь насмеявшиеся, подошли к нам. Мы с Елизаветой Петровной лишь перекинулись парочкой заговорщических взглядов и промолчали, таинственно водя бровями. - Мам! Ну сколько можно гулять? Ты обещала повести нас на обед. - притворно-обидчиво заявила Аврора. - Мы ужасно проголодались! - закончила она и для пущей наглядности погладила себя по животу. В тридцать пять-то лет. И вот тут-то мы с Елизаветой Петровной прыснули со смеху.

***

Я с удивлением отмечала, что не скучала по ней. Зачастую я даже не провожала её в аэропорт, а прощались мы накануне или за пару дней до отъезда, просто покидая террасу кафе после ужина, или когда она провожала меня на работу после ланча на пляже во время обеденного перерыва. Так и она редко встречала меня в «Пулково» и уж точно никогда не отвозила в аэропорт. Было так: если из Петербурга уезжала я, то через несколько дней или недель Аврора звонила и предлагала мне возможные даты своего приезда, и тогда я консультировалась со своим еженедельником, и мы обе решали, когда она приедет в следующий раз. Когда из Ниццы уезжала она, то звонила я, и мы выбирали дни для моего петербургского пребывания. Я всегда уезжала из Петербурга с лёгким сердцем и никогда не замечала грусти в её глазах перед вылетом из Ниццы. Я не мучилась, не убивалась, не тосковала, а полностью отдавалась своей жизни без неё, когда мы находились в разных странах. Когда же мы проводили время вместе, я наслаждалась каждой пронзительной минутой её уникального присутствия. Я не нуждалась в ней и, поэтому, могла любить её. Свободно. Мы никогда не говорили о будущем. Мы, вообще, не затрагивали тему нас как пары. Мы говорили о том, что произошло с нами, о чем мы думали, что чувствовали, как это нас изменило. Но мы никогда не говорили о том, что означают все эти трансъевропейские вояжи, и какова их цель. Вероятно потому, что никакой цели не было: мы остро нуждались в том, чтобы видеть друг друга, делиться, открывать душу. Конечно, мы обе понимали, что наши отношения не сводятся к - пусть и ставшей близкой - дружбе, но в этом важном - любовном - вопросе негласно сохраняли нейтралитет: мы обе нутром чувствовали, что это было слишком рисковано. И, полагаю, тогда мы были правы.

***

Я с удивлением узнала, что Антуан Гримальди, разнюхав - вероятно от Марка - о возвращении Авроры в Ниццу, снова предложил ей работу. Оказалось, что на следующий день после моего выхода из тюрьмы ему позвонил Дейл - прости, Господи - Карнеги и, вкратце описав её роль в Интерполе, заверил богача, что «Аврора такое провернула на службе искусства по всей Европе, что Вам и не снилось». Так как имя Авроры так и не просочилось в прессу из-за дела Грега, Гримальди, вероятно, решил, что такая фигура в его аукционном доме - кладезь. К его чести нужно сказать, что он всегда ценил Аврору по достоинству. Однако Аврора ему отказала. Естественно, и семья Бауэр, и Жерар, и Пенелопа, и Марк, и я возмутились, парировав, что она не имеет права наказывать себя из-за благого дела, в котором подверглась опасности. Но Аврора была непреклонна и объяснила, что всё еще намерена заниматься экспертизой и оценкой произведений искусства, но в области... благотворительности. Мы недоумённо замерли. Выяснилось, что вот уже несколько месяцев Аврора с Женевьевой вынашивали проект по внедрению в Красный Крест и другие благотворительные организации филантропических аукционов высокого уровня. Проще говоря, они собирались делать то же самое, что делала Аврора в Брюсселе, а также и то, чем занимается аукционный дом «Гримальди», но исключительно в пользу благотворительных ассоциаций и фондов. Надо сказать, что Аврора с Женевьевой буквально горели этим. Так как Аврора приезжала часто, но всегда задерживалась лишь на несколько дней, большую часть работы «на местах» приходилось выполнять Женевьеве, что та делала с невиданным для неё удовольствием. Ах, да, забыла сказать: мне удалось-таки уговорить Женевьеву позволить купить ей квартиру (приобрести полностью она мне не разрешила, но вот внести большую часть стартового капитал, к счастью, - да), и теперь она - как настоящий предприниматель - была счастлива работать над проектом своей компании, сидя в тёплом и уютном кабинете собственной квартиры. Это была небольшая, но трёхкомнатная квартира недалеко от центра города. Женевьева скромно, но с большим вкусом обставила её предметами мебели из так называемого «магазина для бедных»: такого, в котором фонды и ассоциации продают товары, отданные на благотворительность жителями района. Квартира состояла из спальни, кабинета, небольшой гостиной, а также - о, редчайшее счастье - отдельной, а не открытого типа кухни. В кабинете - для себя и Авроры - Женевьева поставила два стола и стула, а также кресло-качалку, в котором вольготно усаживалась, когда размышляла над очередным этапом своего грандиозного проекта. Однажды я зашла к ним и застала обеих сидящими каждая за своим столом и делавшими пометки в каких-то бумагах. Они только что провели свой первый - пока еще скромный - благотворительный аукцион, но уже - в центральном здании мэрии Ниццы. Это было пробное мероприятие, призванное показать, способны ли они не только в полной мере рассчитывать на интерес к подобного рода проекту, но и быть его руководителями. Однако изначально всё пошло не так, как они задумывали: обе предполагали, что на торги придёт два-три человека, а пришла сотня. Всё было распродано. Так как лотов они изначально выставляли мало, то и денег собрали немного, но в зале работали два журналиста и один фоторепортёр, и этого хватило, чтобы случилось то, свидетелем чего я невольно стала. - Ты кого-то ждёшь? - спросила Аврора, отрываясь от бумаг и, хмурясь, посмотрела на Женевьеву. Она нахмурилась в ответ. - Нет. У меня же даже новоселья еще не было... - пролепетала она недоуменно. - Я открою. - воскликнула я, понимая, что обе пошевеливаться не собираются, и кинулась в прихожую. Нажав на кнопку домофона и распахнув дверь, я приготовилась встречать неожиданного гостя. Аврора и Женевьева то и дело кричали мне «Кто пришел?», и я уже было приготовилась крикнуть, что «Некто еще не пожаловал», как открыла рот в изумлении. - Госпожа Давид! Какая радость! - в свойственной ему манере пролепетал Антуан Гримальди, бесцеремонно проходя в квартиру Женевьевы, схватил мою руку - а я была так удивлена, что даже не сопротивлялась - и с удовольствием облобызал её. Все мы были довольно обескуражены, но Антуан, понимая это, силился сделать всё возможное, чтобы разрядить обстановку: он шутил, делал нам комплименты, а на смущенное предложение Женевьевы приготовить чай заискивающе ответил, что «нет ничего лучше, чем насладиться столь божественным напитком в компании трёх восхитительных женщин». «Ну уж конечно. Втирай нам тут», - подумала я и закатила глаз. Приготовив чай, всё еще не понимающая цели его визита Женевьева спросила, каким макаром он нашел её адрес. - Дамы, вы зарегистрировали свою новую компанию по этому адресу, а так как на странице сайта коммерческого трибунала не был указан телефон, я не нашел ничего лучше, чем просто приехать. - ответил Антуан мягко, притворно смущаясь. Выяснилось, что помощница Антуана Гримальди, узнав о прошедшем в мэрии Ниццы аукционе, будто невзначай сообщила ему о нём. Так как мэр Ниццы - его друг (кто бы сомневался), то Антуана удивило, что приятель для проведения аукциона обратился к услугам другой - никому не известной - компании. Это здорово заинтриговало нашего красавца, и он стал «копать». И докопался так, что вот, теперь он здесь. - Вы знаете, как я отношусь к Вам, Антуан, и Вы знаете, что я благодарна Вам за каждую минуту, проведённую в Доме «Гримальди». Я благодарна Вам за оказанное доверие. Поверьте, я могу оценить возможность, которую Вы мне предоставили. Но я не вернусь на свой пост. Я собираюсь и далее применять свои знания и опыт в области искусствоведения, но иначе, нежели в аукционных домах. - спокойно, но твёрдо заявила Аврора. Повисло молчание. - Ну что же Вы, Аврора... - залепетал Антуан Гримальди. - Неужели Вы думаете, что я мог не всерьёз воспринять наш телефонный разговор? Конечно же, я всё понимаю и уважаю Ваше решение. Поверьте, я знаю, что значит отказаться от возможности работать у нас. У Вас есть причины, и они, должно быть, весьма веские. Я здесь не для этого. - мягко закончил он и подался вперёд, наклоняясь через низкий столик к Женевьеве и Авроре. - Я здесь для того, чтобы предложить компании «Джиоанни & Бауэр» сотрудничество. Я уверен, что обе наших фирмы могут здорово друг другу помочь. - лучезарно улыбнувшись, закончил он, откинулся в кресле, отпил из фарфоровой чашки и, издавая непрелично эротичные звуки, заявил Женевьеве, что «это лучшее, что он когда-либо дегустировал». «Ну уж конечно. Втирай нам тут», - подумала я снова и снова же закатила глаза.

***

Самое страшное произошло в день родов. Аврора с родителями должны были прилететь за несколько дней до срока, но у Вики отошли воды, и Жерар срочно позвонил им. Они вылетели первым рейсом. К сожалению, когда малыш появился на свет и его только-только положили ей на живот, у Вики открылось кровотечение, и она потеряла сознание. Её увезли в операционную. Жерару, к счастью, разрешили остаться в детском отделении с сыном, только я как неприкаянная нервно расхаживала туда-сюда по коридору с телефоном в руках, ожидая прибытия семьи Бауэр. Это ожидание было нестерпимым, уж тем более принимая во внимание тот факт, что я не решилась сообщить им об обильной кровопотере Вики по телефону: у меня попросту не хватило смелости. Однако я дала понять Авроре, что во время родов возникли серьёзные трудности, и что они должны сделать всё возможное, чтобы добраться до больницы как можно скорее. Когда нам с Жераром указали покинуть родильное отделение и подняться на этаж выше, мы увидели, что Аврора с родителями в панике бежали по коридору хирургического отделения, спешно снимая на ходу верхнюю одежду. Из операционной вышел врач. Когда он сообщил всем нам, что хирургам всё еще не удаётся остановить кровопотерю, и что состояние Вики вызывает серьёзные опасения, все мы вмиг провалились в одну огромную тёмную сырую яму липкого, ужасающего страха. Это, действительно, было жутко. Мучительно долгие часы невыносимого ожидания новостей из операционной, а, затем, и из реанимации; сомнамбулическое хождение по коридорам больницы; тревожные - в молитве - мгновения полнейшего бессилия, когда сидишь на скрипящем стуле в приёмном покое, обхватив голову руками, и попросту ревёшь. Удивительно, но в моменты этого страшного для всех испытания, мы оказались... разобщены. Родители Авроры и Вики пусть и сидели, и ходили повсюду вместе, но, насколько я могла судить, не разговаривали: каждый - словно в кататоническом ступоре - смотрел перед собой, не шевелясь и не издавая ни звука. В туалет они всегда ходили вдвоём, но оба передвигались в вызывающем страдание трансе. Мне страшно было представить, что они в тот момент испытывали. К большому сожалению, их только-только начавшие меняться в сторону родственного сближения отношения с Авророй не были еще достаточно крепки, чтобы они способны были, вместе проходя это тяжелое испытание, искренне, открыто и любовно поддержать друг друга. Я очень беспокоилась об Авроре. В течение тех долгих и мучительных часов ожидания вестей из операционной я несколько раз пыталась подойти к ней, чтобы если и не поговорить, то просто взять за руку. Но она, с мучительным для меня остервенением, с каждой минутой сооружала всё более и более неприступную цитадель: избегая моего взгляда, моего присутствия, любой мельчайшей возможности оказаться со мной тет-а-тет, она как затравленное животное взад-вперёд исхаживала коридоры больницы, ни на шаг к себе не подпуская. Это было невыносимо трудно. Я не только рисковала потерять очень близкую подругу, жену моего верного и многолетнего приятеля, дочь - за столь короткое время ставшей мне близкой - четы Бауэр: я ощущала себя безгранично беспомощной перед невозможностью хоть на несколько мимолётных мгновений облегчить неизбывные страдания женщины, которую любила всем сердцем. Но, вероятно, мне всё-таки здорово везло в жизни, так как Господь Бог услышал-таки и внял моим молитвам. Я стояла за её спиной в кафетерии и наблюдала, как Аврора вот уже в третий раз вставляла монету в прорезь приёма для денег внушительного вида кофемашины, и как каждый раз, вместо двойного эспрессо, аппарат выдавал ей... томатный суп. Я не знаю, о чем она думала все это время, была ли сосредоточена на происходящем, но невозможно было без восхищения наблюдать, как она доставала из приёмника стакан с супом, методично относила его к мусорному баку, выбрасывала, а потом - как казалось со стороны - спокойно и последовательно снова нажимала на кнопку «Двойной эспрессо», и история повторялась по новой. Если бы я не знала её столь хорошо, не чувствовала столь тонко, то обязательно подумала бы, что она, совершенно умышленно, исполняет глупую, но блестяще талантливую роль перед объективом скрытой камеры. И тут она взорвалась. В четвертый раз нажав на кнопку эспрессо и в четвертый раз получив томатный суп, она не выдержала и заорала на кофемашину: - Кто ты такая, твою мать?! Какого черта ты делаешь?! За кого ты себя принимаешь?! Ты думаешь, я перед тобой бессильна?! Ты, тварь такая, думаешь, что я не смогу защитить себя?! Да? Ты так думаешь?! Да?! И она начала исступлённо колотить аппарат и ладонями, и кулаками. Она обязательно перевернула бы машину и опрокинула на пол, так как цепко схватилась за неё и стала качать из стороны в сторону, воя как раненый зверь, если бы я не подлетела к ней и, не обхватив сзади, не сцепила бы её корпус и руки в замок, обездвиживая. - Я здесь милая, я здесь. - прошептала я, целуя её в висок, крепко сжимая и не давая возможности пошевелиться. Она рычала еще несколько секунд, и пусть не пыталась высвободиться, но я ощущала, в каком невыносимом напряжении пребывало её тело. Аврора тяжело дышала, и судороги - бессилия ли, ярости ли - пронзали её тело. Её зубы скрежетали, и она больно впивалась ногтями в мои руки. Я не помню, что именно шептала ей в течение этих пронзительных мгновений близости, но отчетливо помню, как в приступе невыносимой нежности и безмерного желания отнять её боль, хрипло прошептала: - Любовь моя... Она замерла. Я не слышала ни звука, не ощущала ни шевеления. Казалось, всё вокруг - внутри и вне нас - прекратило своё движение. - Любовь моя... - еле слышно повторила я, ощущая, как на мои глаза наворачиваются слёзы. И она обмякла. В течение нескольких мгновений я удерживала её тело, которое словно провалилось в мои руки, в мои объятия, ощущая его тяжесть, пока не почувствовала в Авроре поднимающуюся изнутри и всё нарастающую вибрацию, взорвавшуюся одним пронзительным, неповторимым, душераздирающим, но и бесконечно нежным спазмом рыдания. Она плакала словно так, как тогда, на озере Красавица. И, вместе с тем, теперь она плакала иначе. Тогда Аврора выплакивала боль своей жизни, столь оглушительную, что её невозможно было бы описать словами. Тогда она рассказывала мне о своём страдании. Сегодня она стремилась поделиться им со мной. Разделить. Сострадать. Страдать вместе. Так, чтобы больше не страдать. Никогда. - Она может умереть, Лера. Моя родная сестра, моя младшая сестра может умереть. - хрипела она, и её слезы мочили мои предплечья и запястья. Я еще сильнее прижала её к себе и зарылась носом в её волосах. - Она может умереть, так и не узнав своего сына. Она может умереть в тридцать лет. Она может сделать вдовцом своего молодого мужа. И она... - Аврора будто набрала воздуха и замерла. Я деликатно потрясла её. - И она...? - мягко спросила я. Я хотела, чтобы она говорила. Я хотела, чтобы она сказала всё. - И она может умереть, так и никогда не узнав, что её старшая сестра любит её. Она может умереть, так и не услышав, что её сестра любит её, Лера! - в исступлении прохрипела она, и долгое время мучительные рыдания сотрясали её тело. - Вика может умереть, и я не успею сказать ей, что люблю её... - произнесла она еле слышно. И этот едва различимый шепот был куда истошнее, чем любой громозвучный крик. Я откашлялась. - Она не умрёт. - уверенно, но мягко произнесла я, прекрасно понимая, чем могут обернуться подобные дерзкие, претенциозные утверждения для Авроры и её семьи. Но с этой женщиной я здорово научилась рисковать, и доселе я ни разу не проиграла. Я осторожно развернула её, обхватила руками заплаканное, обожаемое, искаженное страданием лицо, и уверенно произнесла: - Чтобы увидеть любимого и долгожданного сына, стоит бороться за жизнь. Чтобы сделать мужа вдовцом не в тридцать, а в сто тридцать - стоит бороться за жизнь. Чтобы услышать, как твоя пусть и неимоверно сложная, но такая безусловно и беспредельно родная старшая сестра впервые скажет, что любит тебя, - для этого стоит бороться за жизнь. - произнесла я решительно и нежно провела большими пальцами по её скуле. - Вика выживет, чтобы услышать, как ты скажешь, что любишь её. - закончила я с улыбкой и оставила на её лбу, долгий, ласковый поцелуй. А потом крепко-крепко обняла, укачивая. С момента нашего тет-а-тет в кафетерии всё изменилось. Аврора не пряталась больше по углам, не избегала родных, а будто запланировала «обходы»: какое-то время она проводила с Жераром, беседуя с ним, крепко обнимая, когда он в отчаянии плакал, и навещая с ним племянника, затем она приходила в зал ожидания и опускалась на корточки перед родителями, иногда рассказывая им смешные истории, чтобы отвлечь, а уж потом только в течение нескольких минут затравленно ходила по коридорам. Одна. Мы в те часы больше не говорили: я знала, что Аврора ощущала моё присутствие как безраздельное сообщничество. Это были мы, и после произошедшего в кафетерии нам не нужно было более ни о чем говорить. Теперь нам оставалось лишь молиться, чтобы борющаяся за жизнь Вика неведомым образом приняла моё дерзкое претенциозное заявление всерьёз. И выжила. К чести Вики надо сказать, что именно так она и решила поступить: помереть - да, но не сейчас. И, надо сказать, это было очень в её стиле: внять разумным доводам своей мудрейшей подруги Валерии, которая - как вы знаете - плохого не посоветует, и принять единственно верное решение. Единственное верное. Это именно то, что она и сделала. Когда нам, наконец, сообщили, что Вике придётся еще некоторое время провести в реанимации, но что её жизнь более вне опасности, надо было видеть нас: Жерар поднял и закружила Елизавету Петровну, а потом и Германа Михайловича, её мужа, человека подтянутого, но сухопарого. Затем очередь дошла до Авроры, а потом и до меня. Все мы были на седьмом небе. Не было и речи о том, чтобы возвращаться домой: никто не хотел покидать больницу ни на час. Тогда Жерар что-то шепнул Авроре, и они на пятнадцать минут удалились, а вернулись с шикарным обедом на вынос, которым все мы благополучно насладились в кафетерии. Мы плакали, смеялись и ждали лишь двух вещей: увидеть Вику, а также увидеть Вику с малышом на груди. И очень скоро наша мечта сбылась. Наконец, Вика очнулась, и её перевели в палату послеродового отделения уже через два дня. Всё время она проводила с сыном, и их неустанно сопровождал врач-неонатолог: во Франции разлука с матерью после рождения заведомо вызывает у врачей крайнее беспокойство о состоянии младенца и возможных последствиях для его здоровья, и именно поэтому к Вике в палату постоянно наведывались педопсихиатры, а также поэтому и Жерару, и всем нам было разрешено и настоятельно рекомендовано навещать Аарона в часы, когда его мать боролась за жизнь. Да, они назвали его Аароном, и - не скрою - мне очень нравилось и «р», и двойное «а» в его имени. Как мне нравился и он сам. Когда я впервые увидела его, то ощутила столь потопляющую, прожорливую нежность, которую в полной мере возможно почувствовать только к младенцам: Аарона хотелось съесть, полакомиться им. Он был частью семьи Бауэр, частью Авроры, а, значит, в некоторым смысле, и частью меня. Родственников к Вике сперва пускали по одному, а через три дня она достаточно окрепла, чтобы все мы впятером просиживали у неё часами. Только вот места в её палате было не очень много, да и разговоры их были больше семейными, что было, конечно же, совершенно естественным. Так, убедившись, что ни жизни, ни здоровью, ни благополучию Вики ничего более не угрожает, а для пущего эффекта даже дерзко проинтервьюировав в коридоре её врача, я решила, что мне пора оставить их в семейном кругу. Кроме того, наступали праздники: день Успения пятнадцатого августа в этом году приходился на понедельник, поэтому французов ожидал долгожданный «мост» из целых трёх нерабочих дней. Пусть петербуржцев Бауэр это и не касалось, но вот Жерар имел возможность на эти дни закрыть свой ресторан, чтобы всё время провести с женой и ребёнком. И её семьей, конечно. И тогда я придумала себе план. - Лер, ты сказала, что о чем-то хотела со мной поговорить? - с улыбкой спросил Жерар, без труда доставая эспрессо - а не томатный суп - из кофемашины в кафетерии. Я почесала затылок. - Помнишь, ты говорил, что я могу брать твой катамаран, когда ты им не пользуешься? - осторожно спросила я. Жерар кивнул. - Помню, конечно. У тебя теперь есть права на его управление, так что не вижу проблем. - он отпил из пластикового стаканчика и поморщился вкусу содержимого. - А, что? Хочешь взять? Прям сейчас? На выходные? - спросил он и засыпал в стаканчик еще одну дозу сахара. Я кивнула. - Да, теперь, когда Вика вне опасности, хочу просто уехать на пару дней. Развеяться. - лукавила я. Жерар кивнул. - Потом Вике, может быть, понадобится помощь, и я буду в лучшей форме, если на два дня смотаюсь на острова. - Жерар вскинул бровь. - На острова? Куда именно? - спросил он, снова отпивая и снова морщась. - На Леринские. На Сент-Онора. Это же близко совсем, в часе от Ниццы по морю. Так что безопасно для меня как новичка. - объясняла я. Жерар кивнул. - Вообще не вижу проблем, Лер. Тем более, тебе, действительно, нужно отдохнуть. Ты неважно выглядишь. - он озабоченно оглядел меня. Я отмахнулась. - Да слушай, как и все мы. Выспимся, и всё будет в порядке. - Я широко улыбнулась, и Жерар улыбнулся в ответ. Мы всегда здорово ладили с этим парнем. У Вики, надо сказать, отменный вкус. Как и у Жерара, кстати. Но тут Жерар вдруг посерьёзнел. - Лер, я вот только беспокоюсь об аварии... Точнее, об её последствиях. - произнёс Жерар так, будто извинялся. Ах, да. Произошло вот что: в день, когда мы возвращались из банка после получения кредита на покупку квартиры Женевьевы, я поехала дорогой, на одном из отрезков которой, в одном очень неудачном месте, расположен светофор. Если говорить схематично, то, сворачивая с трассы, позволяющей двигаться со скоростью 110км/ч, вы - если загорается красный свет - должны мгновенно остановиться на светофоре. Это очень опасный участок дороги, и в муниципалитет Ниццы была подана масса жалоб по этому поводу, но пока ничего не изменилось. Мы-то с Женевьевой благополучно остановились на светофоре, а вот следовавший за нами на полной скорости внедорожник просто не успел затормозить и влетел в нас со всей дури, а уж мы - во впереди стоящую машину. Естественно, сработали подушки безопасности, и мы обе не ударились, только вот последствия моей давнишней травма от падения - диффузное аксональное повреждение мозга - были «разбужены» резким ускорением, а затем и торможением головы. И я, почти на пустом месте, потеряла сознание. Бедная Женевьева очень перепугалась, и даже если до комы не дошло, и очнулась я уже в карете скорой помощи, меня - принимая во внимания прошлую травму - на несколько дней оставили в госпитале для наблюдения. В итоге, после множественных анализов, сканеров, энцефалограммы и прочего, выяснилось, что никаких повреждений нет, а потеря сознания может быть вызвана тем самым ускорением/торможением, и что, к сожалению, при новых авариях или падениях подобные симптомы могут сохраняться. Естественно, о моей госпитализации были осведомлены все. Кроме Авроры. Я убедительно попросила Вику, Жерара, Женевьеву, Пенелопу, Марка и всех, кого могла, не сообщать ей: я совсем не хотела, чтобы она приезжала в Ниццу только потому, что у меня небольшие пробемы со здоровьем. Глупо? Возможно. Тем не менее, как и в случае с сексуальными отношениями, я не желала, чтобы проблемы тела внесли смуту в только-только зародившуюся душевную привязанность. - Ты же знаешь, что врачи ничего не нашли. Кроме того, для потери сознания на катамаране нужно, чтобы я либо упала с огромной высоты, либо меня протаранил ледокол. - очень серьёзно парировала я, но Жерар, услышав последнее слово и представив, вероятно, как нечто подобное крейсеру «Аврора» заходит в воды Средиземного моря и намеренно таранит меня, чтобы просто испортить жизнь, прыснул со смеху. Мы оба звонко рассмеялись. Он вальяжно похлопал меня по плечу. - Ладно, уговорила. Когда отплываешь? - спросил он деловито. - Завтра, если можно. - спокойно ответила я, уже внутренне радуясь. Он кивнул. - Конечно, нет проблем. Просто приди в капитанскую службу и забери ключи. Я позвоню Стефану, он будет в курсе. Кстати, если тебе что-то будет нужно до отплытия, он тебе подскажет. - произнёс он с улыбкой и снова похлопал меня по плечу. - Спасибо тебе. - произнесла я, а потом крепко-крепко обняла его. Полагаю, это был первый раз, когда мы с Жераром обнимались, но он, тем не менее, не смутился, а очень душевно, сердечно и искренне обнял меня в ответ. Когда я вернулась в палату Вики, она была одна. Аарона унесли пеленать, а куда унесло семью Бауэр - неизвестно, может быть, на обед. Мы с Викой поболтали вдвоём, но недолго: было видно, что она очень утомлена, и у неё слипались глаза. После того, как она три раза переспросила конец произнесённой мной фразы, я решила, что пора линять. Я нежно поцеловала её в лоб и ретировалась, зная, что вернусь сюда только лишь через три дня.

***

Я отдраила обе палубы, проверила уровень топлива и воды, а также заправку газовых баллонов. Так, всё было готово к отплытию, когда я подошла к трапу, намереваясь спуститься вниз и отшвартовать катамаран, и краем глаза увидела фигуру женщины в светлом платье и широкополой кремовой шляпе. Сразу сообразив, в чем дело, я, выжимая тряпку в ведро, крикнула: - Мадам, я сожалею, но туристические корабли - в противоположной части порта. - Я почти выжала тряпку, отмечая, что дама не ответила, и что, мягко говоря, это не очень-то и вежливо, когда услышала: - Сожалею, но я выбрала этот корабль, и я намерена отплыть именно на нём. - заявила она вальяжно. Выжатая тряпка выпала из моих рук в наполненное водой ведро, и мои глаза расширились. Я медленно распрямилась и подошла ближе к краю трапа. - Аврора? - спросила я, недоумевая. Аврора мило улыбалась, наклонив голову на бок, а рядом с ней стоял огромный чемодан. Я вскинула бровь. - Что ты здесь делаешь? - спросила я, не понимая, возмущаться ли, радоваться или удивляться. Она упёрла руки в бока. - Может быть, ты перестанешь болтать и поможешь даме поднять на борт чемодан? - спросила она так, будто это самой собой разумелось. Я кивнула. - Да, конечно. - покорно произнесла я, спускаясь по трапу и уверяя себя, что, поднявшись на борт, она сможет объясниться. Я схватила и ловко подняла чемодан наверх. Не успела я разместить его у одного из бортов, как Аврора тут как тут - не поднявшись, а, вероятно, взлетев по трапу - оказалась прямо за моей спиной. Не успела я и рта открыть, как она скрестила руки на груди и, внимательно смотря на меня, по слогам произнесла: - Почему ты ушла? Почему не сказала, что уезжаешь на выходные? - она говорила спокойно, без возмущения, но её голос выдавал крайнее напряжение. Я постаралась улыбнуться. - Никакой мистики, Аврора, я просто решила, что вам лучше остаться в кругу семьи. - произнесла я мягко и примирительно, наклонив голову на бок, внимательно изучала её, задаваясь вопросом, что всё это означает. - Ты тоже наша семья! Ты тоже моя семья! - выпалила она, всплеснув руками. Мои глаза расширились. - Аврора, что происходит? Почему ты в таком состоянии? - попыталась я снова спросить мягко, но она отвернулась и стала нервно расхаживать по верхней палубе. - Аврора... - ласково позвала я, наблюдая за её смятением. - Я больше не могу так, Лера. Я больше не хочу. - произнесла она решительно, резко развернувшись. Я вскинула бровь. - Что... - попыталась вставить я, но она меня перебила. - Я больше не хочу редких встреч то во Франции, то в России. Я не хочу не знать, о чем ты думаешь, что чувствуешь, когда создаешь, а потом слушаешь новый аромат. Я хочу слышать, как ты разговариваешь с растениями на плантациях «Годар». Я хочу слушать и умиляться твоим беседам с детьми. Я хочу - где угодно - лежать и смотреть на лазурное, звёздное, пасмурное небо, держа тебя за руку. Я хочу первой узнавать твою радость и первой приходить на помощь, когда с тобой случается беда. - она помедлила, нервно закусив нижнюю губу. Её глаза заблестели от слёз. - Хочу, чтобы ни Женевьева, ни моя сестра, ни кто-либо другой, а я навещала тебя в больнице. Я хочу знать обо всём, что происходит с тобой, обо всём, что важно для тебя. Обо всём, что есть ты! - закончила она в сердцах и отвернулась. - Аврора, я не сказала тебе об аварии, потому что... - начала я мягко, но она меня перебила, резко развернувшись. Она плакала. - Нет! - вскрикнула она, выставляя руку вперёд. - Не говори мне, что ты не хотела меня тревожить! Не говори мне, что существуют какие-то веские, разумные, правильные причины, по которым я узнаю о происходящем в твоей жизни последней! - проговорила она дрожащим голосом. Слёзы стекали по её прекрасному лицу. Её колотило. Я не могла этого выносить. - Аврора, я не сказала об аварии, потому что, действительно, не хотела тебя волновать. Я не хотела, чтобы ты сорвалась и примчалась из Петербурга только поэтому. - произнесла я извиняющимся тоном и поджала губы. Её глаза расширились. - Только поэтому? Только поэтому, Лера? - горько спрашивала она, в неверии. - Это, правда, не так важно. Эта авария - просто инцидент. Поверь мне. - примирительно сообщила я. У неё глаза на лоб полезли. Она стала медленно и опасно подходить ко мне. - То ли бы ты говорила, Лера, если бы это касалось меня? Если бы я, а не ты, потеряла сознание, несколько дней провела в больнице, а навещали бы меня пусть и близкие, но другие люди? Что бы ты чувствовала, Лера? - спокойно, но выговаривая по слогам, произносила она. Только её потрясающие глаза метали пронзительные молнии. - Больно. Мне было бы больно. - пискнула я, ощущая, как краснею под её изучающим взглядом, и облизала губы. Мне вмиг стало очень жарко в её присутствии. - Значит, ты всё-таки способна понять, что я чувствую сейчас? - размеренно спросила она, ни на секунду не выпуская меня из плена своих мерцающих глаз. Я не ответила, но это было и не нужно. - Значит, ты способна понять, как сильно я хочу быть первой, кому - в случае беды, в которую ты можешь попасть - позвонит полиция или скорая помощь? Значит, ты способна понять, как сильно я хочу разделить с тобой все самые восхитительные и самые тяжелые моменты жизни? Значит, ты способна понять, как сильно я хочу взять ответственность за нас обеих? Значит, ты способна понять, как сильно я хочу быть с тобой? По-настоящему. - закончила она почти шепотом, и я на секунду прикрыла глаза, хватая ртом воздух. Когда я открыла их, мы несколько долгих мгновений смотрели друг на друга. Удивительно, но и белизна катамарана, на котором мы стояли, и бескрайняя голубизна моря вокруг нас, и лазурь неба, и суетливый шум порта Ниццы: исчезло всё. Наконец, я очнулась и медленно отвернулась, а потом спустилась, отшвартовала яхту, подняла трап, а, когда вернулась, прошла к рулю управления, вставила и повернула ключ зажигания. Только тогда я обернулась ко всё еще недоумевающей Авроре. - Подойди ко мне, пожалуйста. - с улыбкой и мягко попросила я. Она, наконец, пришла в движение. Когда она покорно подошла к рулю, я уступила ей своё место и, встав сзади, взяла её руки и положила на руль, а потом показала на навигационный монитор: - Смотри, вот наш маршрут до острова Сент-Онора. - сказала я, водя пальцем по экрану. Выйти из порта будет не очень сложно, а потом нужно будет всё время плыть почти прямо. Через час уже будем на месте. - деловито заявила я, прибавила газу и положила руки на руль поверх Аврориных. Катамаран качнуло, и она ахнула. Выходом из порта Ниццы, действительно, руководила я. Точнее, мы обе. Я повсеместно обращалась к монитору, показывая Авроре, что пока мы идеально следуем нашей траектории, и так как любое отклонение сразу высвечивается на экране, то это позволяет тотчас же скорректировать курс, просто вращая руль. Это было замечательно: погода была божественной, а блики солнечных лучей на гребнях волн приятно ослепляли. Пока мы выходили из порта, Аврора расслабилась и даже стала с неким наслаждением комментировать и свои действия, и окружающую - уникальную - обстановку. Управление яхтой под моим руководством ей, очевидно, нравилось, и, в какой-то момент, я рассмеялась, так как она стала издавать звуки, достойные пилотов «Формулы 1». Так как именно в эту минуту мы покинули порт и вышли в открытое море, это было мне на руку. Я отстранилась и просто сделала шаг назад. - Лера, ты куда? Не уходи далеко, пожалуйста. - в испуге залепетала она, но, будучи у руля, не имела возможности обернуться. - О, не беспокойся. - заявила я вальяжно и, убедившись, что и наш курс, и Аврорина взволнованность идут по плану, прошла к небольшому мини-бару и открыла его. - В смысле не беспокоиться? Я, между прочим, сейчас одна управляю катамараном. - проговорила она в возмущении и испуге, крутя головой из стороны в сторону, будто это могло помочь ей увидеть находящуюся за её спиной меня. - И ты делаешь это очень хорошо. Ты делаешь это так хорошо, что у меня есть возможность расслабиться и выпить шампанского. - произнесла я всё так же вальяжно и для пущего эффекта с громким звуком откупорила бутылку. - Чтооооо? - протянула она в возмущении. - Лера, это не смешно! Это катамаран Жерара! Что, если я разобью яхту и погублю нас? Ты не думаешь об этом? - испуганно лепетала она. Надо сказать, что, так как тревога заразительна, то я всё-таки сделала два шага вперёд и убедилась, что перед нами нет ни кораблей, ни рифов. Со спокойной душой и лёгким сердцем я вернулась к бокалу шампанского и комфортно расположилась на диванчике. - Чтобы мы не разбились, чтобы ты не погубила нас, тебе просто нужно сосредоточиться. И всё будет хорошо. - нагло проговорила я, делая первый глоток самого лучшего (что бы там заискивающе ни лепетал богач Антуан Гримальди) напитка на Земле. - Лера, это, действительно, не смешно! - в панике воскликнула бедная Аврора, и я улыбнулась. - Подойди ко мне, пожалуйста! Давай будем управлять вместе, или ты встанешь у руля, но, пожалуйста, не оставляй меня тут одну! - перепугано лепетала она. Знаете, о чем я подумала в ту секунду? Как веселились бы киноманы, если бы в одном из эпизодов «Агента 007» Джеймс Бонд, за рулём яхты, верещал бы так же панически, как на моих глазах это сейчас делал лучший представитель агентуры Интерпола. - Авророчка... - снисходительно произнесла я. Я впервые называла её так. К сожалению, я не могла видеть её лица: уверена, у неё глаза на лоб полезли. - Ты сказала, что хочешь взять ответственность за нас обеих. - я выдержала театральную паузу. - Так вот, это именно то, чем ты сейчас и занимаешься: жизнь, здоровье и благополучие нас обеих, а также крупная яхтенная инвестиция твоего зятя зависят только от тебя. - произнесла я спокойно, а потом, после нескольких секунд молчания, крайне серьёзно добавила: - Я точно знаю, что ты можешь это сделать. И ты сделаешь это. Честно говоря, я ожидала словечек вроде «Иди к черту!» или «Ты мне за это ответишь!». Но она молчала. Она молчала, и не было в этом молчании ни капли гнева. После последних произнесённых мною слов установилась некая таинственная атмосфера: Аврора плавно крутила руль, поглядывая на монитор навигации, и в течение долгих минут мы, не произнося ни слова, наслаждались солнцем, морем, ветром и... друг другом. То, что я переживала в те минуты, было восхитительным. Некая сила, внутренняя мощь обеих, которая раньше являла себя лишь в форме предчувствия, в эти мгновения будто по-королевски вступала в свои права. Это были моменты истинного таинства, рождению которого мы вместе поспособствовали, и мне нестерпимо захотелось закрыть глаза и насладиться ими. И я бы обязательно сделала это, если бы не увидела, что мы уже подплывали к Сент-Онора. Я снова подошла к безмолвной Авроре, встала сзади, прижавшись к ней и услышав протяжный стон, накрыла ладонью её руки на руле и прошептала: - Магия начинается там, где заканчивается твой страх. И я лишь чуть-чуть крутанула штурвал влево, как перед нами предстал во всей красе удивительный фасад Леринского аббатства. Это было столь прекрасно, столь мощно, столь монументально, что я почувствовала, как под моими руками Аврора с силой сжала штурвал. - Это ты привезла нас сюда. Ты сделала это. Ты, всё-таки, сделала это. - тихо произнесла я. Я отняла правую руку и повернула ключ зажигания, останавливая катамаран. Несколько таинственных мгновений мы стояли так, а потом Аврора медленно развернулась. Слёзы текли по её щекам. Она вцепилась - крепко, но не грубо - в мою футболку на груди и, ни на секунду не отводя от меня мерцающего взгляда своих потрясающих малахитовых глаз, прошептала: - Я люблю тебя, Лера. Я люблю тебя. Я нежно улыбнулась и привлекла её. Аврора положила голову на мою грудь, и я, улыбаясь, ласкала её, целуя в волосы до тех пор, пока спазмы рыданий больше не пронзали столь любимое мною тело.

***

- Значит, у тебя есть с собой вечернее платье? - с улыбкой спросила я, наблюдая, как Аврора высушивала и расчесывала свои замечательные венецианские локоны, когда мы, вдоволь накупавшись, назагоравшись, приняв душ и отдохнув, стали собираться на ужин в ресторан. Она загадочно улыбнулась в ответ. - Целых два! - воскликнула она. - Не забывай, что я летела сюда на рождение своего первого племянника. - с нежностью ответила она и мечтательно посмотрела на море. - Аарон похож на тебя. - ласково произнесла я, наклонив голову на бок. - Он так же несносен? - ни на секунду не переставая улыбаться, со вскинутой бровью произнесла она и закусила нижнюю губу. Я покачала головой. - Нет. Он так же прекрасен. - хрипло проговорила я. Аврора повернула голову, и... Думаю, если бы не забронированный столик на ужин пятнадцатого августа в этом небольшом гастрономическом ресторане, за который половина жителей Лазурного берега убила бы, мы бы просто... набросились друг на друга. Я не желала обдумывать, что именно происходило между нами с момента появления Авроры на катамаране этим утром, но моё сердце оглушительно билось весь день, а вид её потрясающего тела в купальнике - так близко и пока еще так далеко - лишал меня дара речи. Я с трудом могла держать себя в руках. Наконец, мы тряхнули головами, откашлялись и по очереди спустились в каюту, чтобы надеть платья. Это было что-то с чем-то: мы стояли на палубе, пожирая друг друга взглядом и без слов выражая самые элегантные, дерзкие, тонкие, сексуальные комплименты нашим вечерним туалетам. Наши оба платья были черными, лёгкими и длинными, оба - с глубоким декольте и внушительным разрезом от бедра. Я была уверена, что мужчины, которые увидят нас в ресторане, упадут в обморок не только от вида каждой, но и от невозможности выбрать одну. Ровно как они упали бы в обморок, если бы знали, как страстно мы обе хотели снять эти платья друг с друга. К счастью, ужин не стал для нас пыткой. Почти. В ресторане играла музыка, и эффектный мужчина с испанской гитарой то и дело обходил зал, окутывая нас нотами фламенко, и каждый раз, когда мы тонули в глазах друг друга, не замечая более ничего вокруг, мы вынуждены были - пусть и из вежливости - отвлекаться на всюду снующих официантов. Мне было чертовски хорошо. Мы повсеместно протягивали руки друг к другу, касаясь пальцами костяшек в нестерпимой ласке. Я пожирала глазами восхитительную игривую улыбку её полных губ, отдавая себе отчет в том, что заказала первое попавшееся блюдо наугад, лишь бы только беспрерывно смотреть на её соблазнительный рот. Когда же, в ожидании десерта, Аврора подняла ногу и под столом провела икрой по моей голени, я, задрожав, не выдержала: - Как ты считаешь, можем ли мы отведать десерт на катамаране? В более... интимной обстановке? - спросила я хрипло. Аврора победоносно улыбнулась. - Я всегда обожала слышать, как ты умоляешь. - чертовски сексуально произнесла она, и меня будто ударили под дых.

***

С трудом, но я поднялась и подала ей руку. Не обращая внимания на любопытные взгляды клиентов соседних столиков, я провела её к выходу, лишь на пару мгновений отвлекшись, чтобы заплатить. Когда я снова ступила на катамаран, то меня бил столь сильный озноб, что я боялась упасть в обморок. - Милая, ты дрожишь. - хрипло произнесла Аврора, подходя ко мне и прижимаясь сзади. - Аврора... - начала я, но не знала, что именно хотела сказать. Меня переполняли бурные, дикие, насыщенные ощущения. Я прикрыла глаза. Аврора, понимая, что не я отвечу, отстранилась и протянула мне руку. - Я нашла и приготовила местечко, откуда мы можем насладиться фейерверком. Мягко произнесла она с улыбкой, и я подала ей руку. Она привела меня на носу верхней палубы, который был застелен одеялами и подушками. Я вскинула бровь. - Когда ты успела? - спросила я в замешательстве. Она очаровательно улыбнулась. - Ну, я же - суперагент. Забыла? И это еще не все мои таланты. - эротично и многообещающе пропела она, и я прикрыла глаза, силясь обрести самообладание. Она мягко рассмеялась. - Устраивайся. Я принесу шампанское. В своём шикарном вечернем платье я разместилась на подушках, вперившись в усеянное звёздами потрясающее черное небо. Я могла испытывать замешательство, сексуальное напряжение, растерянность, но мне было чертовски хорошо. Я повернула голову, методично определяя созвездия, и мне подумалось, что звёзды и Луна - это несомненные феномены, которые объединяют людей во всём мире: где бы они ни были, кого бы ни любили, как сильно бы не страдали, как по-детски бы ни радовались. Я услышала, как пробка вылетела из бутылки и увидела, как она упала за борт. Я рассмеялась. - Оно холодное. Я просто потрясла его. Намеренно. - с гордостью произнесла Аврора, протягивая мне бокал с шампанским и усаживаясь рядом. Я снова рассмеялась. Мы чокнулись и отпили. Я с наслаждением застонала. Нет ничего лучше, чем бокал холодного шампанского под звёздным небом после ужина. - Значит, ты совершаешь глупости... намеренно? - лукаво спросила я. Аврора посерьёзнела, внимательно глядя в мои глаза. - Это не глупости. Это риск. Я рискую намеренно. - тихо ответила она, но не отвела взгляда. Я посерьёзнела тоже. - Почему ты рискуешь? - так же тихо спросила я. Мы уже давно говорили не о шампанском. Она не сдвинулась. - Я рискую, потому что это стоит того. Я рискую, потому что ты научила меня этому. - с нежностью ответила она. Я не в силах была ни пошевелиться, ни произнести и звука. Я молчала, наблюдая за ней. Аврора медленно взяла из моих рук бокал и отставила его. Затем она подняла руку и чуть осязаемо коснулась моей ступни и стала проводить пальцами по щиколотке, голени и верхней части бедра. - Боже... - прохрипела я, закрыла глаза и откинула голову назад. Это столь невинное прикосновение обожгло меня, сдирая кожу. От её пальцев по моему телу распространялись всё нарастающие горячие волны, жгучие и нестерпимые. Это было столь неожиданно, столь стремительно, столь мощно, что я не знала, смогу ли выдержать эту раскалённость. Когда я почувствовала, как ладонь Авроры двинулась вверх по бедру, приподнимая платье и любовно касаясь кружева белья, я, прорычав, не выдержала и резко подалась вперёд. - Аврора, я не смогу выдержать этого. Это слишком... - я резко выдохнула, не находя слов. Ставшие иссиня-черными глаза Авроры смотрели на меня с такой сокрушительной страстью, что я опасалась потерять рассудок. Она еле заметно облизала губы. - Это слишком... сладко? - прохрипела она и прищурилась. Это слово... Я задохнулась, почувствовав, как нестерпимо запульсировало внизу живота. - Слишком сладко. Я не выдержу. Я не смогу это вынести. - сбивчиво прохрипела я. Аврора соблазнительно улыбнулась. - Ты же знаешь, что сможешь, милая. Мы сделаем это вместе. - прошептала она, наклоняясь к моим губам и обхватывая подбородок. - Позволь мне любить тебя. Только ты можешь знать, как сильно я этого хочу. Пожалуйста. - еле слышно закончила она. И она обрушилась на меня. Её соблазнительный рот, полные мягкие губы, сводящий с ума язык высасывали из меня все жизненные силы, тотчас же восполняя их в сто крат. Аврора была ураганом, порабощающим моё тело и тотчас же дарящим невиданную свободу, позволяющую чувствовать себя живой. Живой, как никогда. Моё тело пульсировало и содрогалось от обжигающих волн неподдельной, животной эротики, и я обязательно захлебнулась бы в них, если бы не ощущала, как она дрожит под моими руками. Мой мужественный принц в следующую же секунду становился соблазнительной герцогиней, и я - всегда обожавшая ощущать сладость капитуляции перед её сексуальной мужественностью - тотчас же становилась той, кто, даря ей наслаждение, заставлял умолять. Она резко отстранилась и, запустив руки в декольте, оттянула ткань моего платья, а затем и мягких чашечек бюстгальтера. Я видела, как хищно, как соблазнительно, как восхищенно мерцали её глаза, когда она смотрела на мою обнаженную грудь. - Этого ты хочешь? - хрипло произнесла я и облизала губы. - Так иди же ко мне и возьми... Аврора зарычала и, стремительно наклонившись, обхватила губами один, а затем и второй сосок, лаская их языком. Она посасывала их, облизывая ареолы, а я громко и протяжно стонала в морскую бесконечность, запустив руку в её волосы и с силой прижимая её голову. - Ты хотела прикоснуться ко мне в эти полгода? - хрипло спросила она, продолжая целовать меня. - Нет. - соврала я, силясь говорить через стоны. - А ты? - Нет. А ты хотела, чтобы за эти месяцы я хоть раз пришла к тебе, в Ницце или Питере, домой или в гостиницу, чтобы мы любили друг другу всю ночь и, наконец, избавили друг друга от этого невыносимого напряжения? - прохрипела она и укусила меня за сосок. Я зарычала. - Нет, не хотела. Ни разу. - прошептала я. - А ты? - Аврора отстранилась и внимательно посмотрела на меня. Мы обе тяжело дышали. - Нет. Ни разу. - прошептала она. Несколько пронзительных мгновений мы смотрели друг на друга. - Твои глаза никогда не умели лгать, милая. Как и твои руки. - хрипло прошептала я. Аврора чуть заметно улыбнулась, а затем запустила руку под платье и провела по белью. Я задохнулась и прикрыла глаза. Она очень ловко отодвинула ткань, провела по завиткам и спустилась ниже, прижимая. Я вскрикнула и подалась вперёд, открывая глаза. Надо сказать, что выглядела я чертовски соблазнительно: обнаженная грудь, обрамлённая спущенным декольте вечернего платья, голое бедро на белых подушках яхты и изящная сильная рука самой сексуальной в мире женщины, властно прикасающаяся к самой интимной и самой чувствительной части моего тела. Средиземноморский шик, не менее. Есть, от чего свихнуться. - Ты что-то говорила о моих руках, милая? - чертовски соблазнительно промурлыкала Аврора и одним лёгким движением подушечки пальца развела половые губы. Я тяжело задышала, хватаясь за её плечи. - Я говорила... - силилась хрипеть я. - Я говорила, что твои руки никогда не лгут. - фразу я закончила с большим трудом, так как её сводящий с ума палец проникал в меня всё глубже и глубже. - Хорошая девочка. Это правильный ответ. - прошептала она, и я стала молиться, чтобы не сойти с ума. Но не успела: Аврора мягко толкнула меня на подушки, а когда нависла надо мной, то левой рукой приподняла мои бёдра, развела ноги и резко вошла в меня. Я закричала: не от боли, а от неожиданности. А еще - от нестерпимой сладости. Чувствовать её в себе всегда было с ничем не сравнимой сладостью. - Мои руки не могут лгать, Лера. - прохрипела она, нависая и убийственно медленно двигаясь во мне. - Я хочу, чтобы мои руки показали тебе, как ты прекрасна. Я никогда не встречала более красивой женщины, Лера. Я никогда не встречала столь глубоко, столь подлинного человека. Я никогда не думала, что однажды встречу того, кто научит меня смелости. Настоящей смелости: мужественной и смиренной. - Аврора увеличила ритм. Мои глаза распахнулись, и я стала задыхаться. - Я много чему должна еще научиться, и я хочу, чтобы моим учителем была ты. Если позволишь. - она провела по клитору подушечкой большого пальца. Я распахнула глаза, посмотрела на неё ставшими - я уверена - безумными глазами и, скуля, вцепилась в ткань подушек. - Я хочу, чтобы ты знала, как много ты для меня значишь, Лера. - прошептала она. И в этот самый момент, над её головой, над нами, разорвались первые залпы фейерверка. Я видела её потрясающее лицо, её восхитительные глаза и мерцающие брызги салюта. - Я хочу, чтобы ты знала, как сильно я люблю тебя. - прошептала она одними губами и, отняв лишь на секунду руку, снова вошла в меня: четко, плавно, уверенно. И я закричала. Я кричала на весь катамаран, на весь остров Сент-Онора, на весь Лазурный берег и, конечно же, на весь мир. Я кричала о том, чего никогда бы - ибо я не писатель, а парфюмер - не смогла выразить словами. Но если бы сегодня меня спросили, что же означает аромат «Малахит», я бы сказала так: веру, надежду и успокоение. Для людей, для Авроры. Для меня.

***

Мы уснули прямо на палубе, вдоволь нацеловавшись и насмотревшись на салют. Одеяла были тёплыми, а летняя ночь в море под открытым небом - потрясающей. Однако избыток ли кислорода или нет, но вы, возможно, уже замечали, что сон на воздухе - у моря, реки, да и просто во дворе дачи - не слишком-то крепок. Спишь - да, но не так, как если бы спал в своей постели. Может быть, именно поэтому довольно скоро после засыпания я заметила, что Авроры со мной не было. Я приподнялась и огляделась: она стояла на другом конце палубы, обхватив себя руками, будто пыталась согреться, и смотрела на море. В ночь. Я медленно, встала, огляделась, нашла плед и направилась к ней, аккуратно переставляя босые ноги и не желая ничего перевернуть по пути. Когда я подошла, то осторожно накинула плед на её плечи, обнимая сзади. Она сжала мою руку. - Не можешь уснуть? - ласково спросила я, и она, ничего не ответив, кивнула. Несколько мгновений мы молчали. - Знаешь почему я не сказала в ответ, что люблю тебя? - мягко произнесла я, и она медленно развернулась, обратив ко мне полные слёз глаза. Вероятно, она стояла и плакала здесь уже долго. Она замерла и, не моргая, смотрела на меня. Ей было больно. Ей было страшно. Она боролась с собой. Но ни на секунду она не отвела взгляда. Я знала, что это значит: она желала мужественно встретить мой ответ. Каким бы он ни был. - Я не сказала тебе этого, потому что никогда не переставала любить тебя. - прошептала я и охватила её лицо ладонями. - Я люблю тебя, Аврора Бауэр. И с этим тоже тебе придётся жить. - проговорила я с нежной улыбкой. Заботливо сцеловав каждую каплю слёз с любимого лица, я притянула её и нежно, но крепко обняла, убаюкивая.

Fin