Ты мог все изменить

«В конце концов, я думаю, все мы смертны.» Дверь стала последней преградой, что отделяла Бальсу от правды, скрытой за порогом квартиры. К счастью или к сожалению и эта преграда пала, обнажив разом все страшные тайны, которые нёс на своих плечах Эндрю Кресс. Лука не верил своим глазам: перед ним, полуобнаженный, раскрасневшийся, шокированный и бесконечно напуганный, стоял его возлюбленный, последняя надежда, оставшаяся в его жизни. До этой самой минуты. Белокурый могильщик находился в объятиях другого блондина, Виктора Гранца, и эта картина… Лука отказывался ее воспринимать. Он не желал признавать факт измены, не желал ссор, агрессии, разборок… Но темная сущность берет верх над каждым, рано или поздно.  — Твою мать, Эндрю… — голос Бальсы дрожал, меняя высоту и тон. В глазах появились маленькие, скупые слезинки, которые словно снежный ком увеличивались с каждой секундой. — И Вик… Блять, как вы могли, придурки?! ЧЕРТОВЫ ПРИДУРКИ! С этим криком шатен накинулся на изменщиков. Он со всей своей силы швырнул куда-то вправо Гранца, и тот, больно ударившись затылком, кажется отключился. Затем, уже не разбираясь, кого он трогает, видя лишь чёрные силуэты, Лука схватил за воротник своего, по всей видимости, бывшего парня и повалил на пол.  — Ах! — альбинос вскрикнул; он больно ударился об пол, из-за чего его алые глаза стали влажными.  — Ты ответишь мне на простой вопрос, Кресс. — во взгляде Луки четко прослеживалось безумие, нарастающее в геометрической прогрессии. Лука засмеялся как-то неадекватно, оглянувшись на почтальона. Тот лежал без сознания. — Ответь мне, Эндрю, ПОЧЕМУ?! Почему тебе нужно было изменять мне с этим… этим… уебищем?! Эндрю молчал. Он был напуган, его взгляд мерцал каким-то животным страхом, пропитанным отчаянием. Альбинос был словно загнанный в угол раб, не готовый к наказанию. Спустя мгновения Лука уже сдавливал шею парня. Он не видел в нем свою любовь, не видел ничего, кроме красной, кровавой пелены, застелившей взгляд. Разум обволок туман, и Лука, надавливая все сильнее и сильнее на хрупкую белую шею, обхватывая ее, как хитрый удав, он услышал тихий хруст.  — Кх, кха, арх… стой… — Эндрю издавал жуткие, редкие хрипы, а его глаза высохли и выпучились как-то слишком сильно.  — Отвечай мне, ублюдок! Я верил тебе, верил! — голос шатена с каждой секундой, с каждым словом срывался все сильнее. Он больше не понимал, кто он, где он, и почему существует. Единственной целью для парня стало получение того самого «заветного» ответа. Где-то неподалёку зашевелился Гранц, потирая ушибленный затылок. Он ощупал пространство вокруг себя, и в конце концов отыскал спортивки Эндрю. Его совсем не смущал тот факт, что агрессия Луки переходит любые границы, а потому он, засунув руку в карман, начал рыться в нем по-хозяйски. Кончики пальцев Кресса синели, как и его губы. Лука плакал; его солёные, отчаянные слёзы падали на лицо Эндрю. Что было в мыслях альбиноса в этот момент? О ком он думал: о Луке или о Викторе? Сможет ли он дать ответ на вопрос Луки? Состояние Кресса ухудшалось; он слабел, синея окончательно. Руки расслабились, а на лице появилась какая-то забавная, несуразная улыбочка, которая выбесила Бальсу еще сильнее. Веки, покрытые венами, тяжелели и закрывались как-то сами собой; Лука кричал в истерике, надавливая на шею гробовщика ещё интенсивнее. Но…  — Кх… кха… я… не хотел… ах… — Эндрю отвернул свой взгляд куда-то в сторону окна, смотря прямо на солнце, губительные лучи которого упали на его нежную кожу. Странно, но больше они не казались ему болезнетворными или жгучими, наоборот: лучики дневного солнца мягко обволокли умиротворенное лицо Эндрю, осветили его белоснежные волосы и согрели душу. Закашлявшись и чувствуя сильные руки заключённого на собственной шее, Эндрю Кресс застыл, улыбнувшись в свой последний раз. Эндрю молчал уже пару минут, перестав сопротивляться; да что уж говорить, он не шибко сопротивлялся до этого. Лука почувствовал что-то странное, но, будучи в истерике, смешанной с безумием, он продолжал задавать один и тот же вопрос. Слова очнувшегося Виктора словно пуля пронзили его сердце, разбив его на миллиарды кусочков:  — Он мёртв. — лаконично закончил Вик. Лука медленно, неестественно обернулся:  — М-мёртв? — он оглянулся, вновь глянув на любимого. Тот застыл, словно восковая фигура, смотря куда-то в пустоту. Синяя кожа говорила об удушье, также, как гематомы на шее. Осознание приходило медленно.  — М-мёртв?.. Ха-ха, мёртв… мёртв… он… мёртв… Эндрю мёртв? Эндрю… мёртв… ЛОЖЬ! Ложь, Виктор! — Лука захохотал, поднявшись с пола.  — Быть может, пора пролить хоть каплю света на эту ситуацию. Пожалуйста, Бальса, не вини во всем меня. Вот. Я нашёл это в его спортивках. Сглотнув, Лука повернулся к ещё свежему, словно спящему трупу, и, раскрывая конверт, промолвил:  — Это же…  — Все верно, Бальса. Приглашение на бал. Не от Джозефа. От меня. Также, как милый своеобразный бонус, тут имеется время и место нашей встречи на Морском бале.  — Ты сученыш… Когда? Когда ты успел отдать ему письмо?  — А-ха-ха, все просто: в саду, пока ты миленько трещал о чем-то со своей ненаглядной госпожой Вудс. Кстати, вы неплохо смотритесь вместе, присмотрись-  — Завались, убогий. — Лука вмазал пощёчину Гранцу, но тот, по всей видимости, ещё не отошёл от удара по голове, так как никак не отреагировал.  — Продолжай читать, зэк. Лука вчитывался в письмо, и каждая строчка, каждая буковка неумолимо убивали его душу.  — М, Гранц. Ты говоришь здесь о неком «секрете», который раскроешь в случае неповиновения Эндрю. Что это за секрет?  — Хах, — надменно засмеялся Виктор. — Спроси у него, убийца. — с этими словами блондин указал на бездыханное тело когда-то живого, любящего и любимого человека, который также, как Лука, Эмма, или Илай, испытывал эмоции. А теперь? Оболочка, да и не более. Лука разозлился ещё сильнее. Покраснев и отбросив куда-то в сторону клочок бумаги, бывший конвертом, он потянулся к ножу, но был остановлен Виком.  — Ты уже наступил на эти грабли, Бальса. Ты не изобретатель, нет. — из уст Гранца вырвался гадкий, липкий смешок. — Ты заключённый. Убийца, которого заперли в тюрьме абсолютно справедливо. Как ты убил своего наставника, так ТЫ ЖЕ убил своего возлюбленного!  — Ты… ты… — Бальса, едва стоя на ногах, сделал пару шагов назад от почтальона. Он ещё раз с ужасом посмотрел на труп Кресса, и только тогда, неожиданно и молниеносно явилось то самое осознание — Эндрю Кресс, гробовщик, поэт, и любимое солнышко Луки мёртв.  — Нет, нет… нет! НЕТ! — заорал во всю глотку Лука, когда из его глаз посыпались прозрачные, словно горный хрусталь, слёзы. Он упал на колени перед несуразно развалившимся белым телом, чьи опустевшие глаза смотрели на бруклинское солнце. — П-п-почему? Почему т-ты так спокоен?! Черт возьми, отбросим факт измены! Ты должен был любить Эндрю, Виктор! Так почему?.. — шатен начал захлебываться своими же слезами. Слезами, которые никогда не смогут оплакать драгоценное тело Эндрю Кресса.  — Хммм… — Виктор повернулся к окну, задумчиво перебирая листочки на растениях. — Быть может, когда альбинос был жив, я испытывал к нему лёгкую, или не очень, симпатию. Но теперь… я вижу в нем сугубо мертвое тело, а некрофилией я, знаешь ли, не страдаю.  — Ты конченый мудак… — Бальса держался за холодную ладонь своего любимого, прикладывая ее к своей щеке. Он не верил, что вся его жизнь могла рухнуть как карточный домик.  — Знаешь, а я ведь свидетель убийства, которое совершил ты. Ты знаешь, сколько дают за рецидив? — и снова эта гадкая усмешка. Виктор необычайно уверен в себе. Сукин сын.  — Кх…  — Так вот, Бальса. Поскольку я правда любил твоего хахаля, я позабочусь о его похоронах. Но… с одним условием. Ты на них не попадёшь. А теперь проваливай да поживее.  — Как ты устроишь похороны? И почему Я на них не попаду?  — Неужели ты думал, что я обычный почтальон, Лука? Ну а второй вопрос, как по мне, в ответе совершенно не нуждается. Прочь.  — Ты… ты… — Лука был слишком шокирован смертью близкого человека, а потому вместо мощного удара он смог лишь слегка замахнуться; впрочем, от этого «удара» для Виктора, как и для любого другого человека, не составило труда увернуться. Лука, в последний раз взглянув на несуразно валяющееся посиневшее тело, что когда-то было Эндрю Крессом, его любимым парнем, выбежал из квартиры, оставив Виктора и, кажется, все своё прошлое за ее порогом. Только потертое письмо, адресованное альбиносу, напоминало о том, что инженер вернулся к своей давно позабытой роли заключённого. Нет, Лука не был в тюрьме, но точно знал, что теперь он снова «зэк», как выразился Гранц. Осознание заставляло съеживаться все сильнее. Разум разбивался на тысячи кусочков, сил бежать куда-то, дышать и даже просто существовать уже не было. Бальса, шатаясь и едва стоя на ногах, как-то инстинктивно очутился в Дивном саду Эммы. К превеликому счастью Бальсы, владелицы сада в нем не оказалось, а ворота были открыты. Шатен бежал, и бежал, и бежал как-то неестественно по этому благословенному саду, в котором, правда, каждый листочек, каждая травинка напоминали об Эндрю и их отношениях. Несколько прядей шоколадных волос выбились из хвостика, мешая обзору. Сколько метров пробежал Лука? Ему казалось, что десятки миллионов миль были позади. Он не хотел возвращаться. Никогда. Несчастный закрыл лицо рукавом, припав к какой-то статуе, созданной не менее страдающим скульптором Галатеей. Бальса был знаком с ее творчеством и жизненным путём, а посему задал риторический вопрос, который, кажется, был направлен вовсе не девушке, а самому парню. «Скажи мне, Галатея, как справиться со всем этим?!»… Сердце пропустило удар, а виски пронзила невыносимая боль. Лука кричал, кричал, надрывая глотку, царапая себя, не в силах более сдерживать ту ярость, смешанную с чувством вины. Он хотел вернуть Эндрю любой ценой, мечтал провести с ним ещё хотя бы секунду, но больше всего он хотел убить себя. Покончить с этим глупым, безнадежным миром, не имеющим надежды. К черту Илая, к черту Эмму, к черту гребаного Виктора! Никто из них не достоин и песчинки, пока Кресса нет в живых. Лука метался в истерике. Последние силы покинули шатена, и он, закрыв глаза, просто откинулся, прильнув к прохладной мраморной статуе.  — Верните меня в ту ночь, что мы встретили вместе… — вырвалась молитва, отчаянная, потерянная, безнадежная… Где-то вдалеке журчала вода, льющаяся тонкой струйкой в одном из фонтанов…