Ты мог все изменить

«Травой зарастают могилы, давностью зарастает боль.» Лука не знал, сколько времени прошло со дня смерти Эндрю. Да и знать, собственно, не шибко хотел: он не желал вспоминать то, что сотворил. Знал он лишь одно — Кресса похоронили на бруклинском кладбище, том самом, что было недалеко от их дома. Точнее, того здания, которое они когда-то могли называть домом. Мастерская — последнее пристанище Бальсы — покрылась пылью; инженеру больше не нужны были его собственные идеи, а потому и место для их воплощения тоже ушло в небытие. На красные от бессонницы глаза порой наворачивались слёзы от тех горьких, но таких счастливых воспоминаний, связанных с его любимым, прекрасным солнышком. Вспышка: и вот парочка уже вместе работает над новым изобретением. Другая вспышка: взрослые парни, осторожно, как беспризорники, боящиеся наказания, бегут в круглосуточный магазин за снеками и новой банкой молотого кофе. По правде говоря, если б у Луки спросили, происходили ли такие события на самом деле, он не смог бы ответить точно. Искалеченный судьбой, разбитый, беспомощный — Лука больше ни в чем не был уверен и ничего не мог сказать. Только делая уже, вроде, девятый надрез острым лезвием, Бальса осознал это. Желание жить отбило окончательно. Он на отвали обмотал окровавленную руку бинтом и, накинув потрепанное серое пальто, вышел из съемной однушки. У парня не было сил вернуться туда, где он голыми руками лишил себя своего смысла жизни, своего любимого. Закурив сигарету прямо в подъезде и не обращая совершенно никакого внимания на возгласы возмущённых соседей, Лука двинулся вниз по лестничной клетке.  — Я все приготовил? — прошептал себе шатен. Через секунду, поняв, что говорит сам с собой, парень грустно засмеялся. — Тц, безумец… Солнце светило так ярко, совсем как в тот день, две недели назад… Прикосновение к металлическим воротам кладбища обжигало руку Луки. Покрепче зажав в другой ладони стебли любимых цветов Эндрю, шатен толкнул ворота от себя, открыв их. Перед ним расстелилась мощеная каменная дорожка, идущая в разные стороны, словно ветви огромного дерева. Дерева смерти. Лука бродил по кладбищу в поисках той самой могилы. Сердце изнывало от боли: он даже не знал, где похоронен его парень.  — Черт!.. — из глаз Луки потекли слёзы. Он прошёл ещё несколько шагов, когда увидел блестящее каменное надгробие. Буквы, вырезанные на нем, сложились в имя и фамилию: «Эндрю Кресс». Под самим именем была указана дата рождения и… дата смерти. Обе даты совпадали. Не стесняясь замарать одежду в земле, Бальса упал на колени в нескольких сантиметрах от каменной плиты. Он бережно, с невероятной нежностью возложил букет лилий возле надгробия. Из уст вырвалась слабое, неуверенное:  — Знаешь, Эндрю, а я ведь по тебе скучаю… — грустная ухмылка появилась на лице парня. Он закрыл лицо руками, пытаясь скрыть от своего любимого слёзы слабости. Лука никогда не желал показывать свою слабость, своё неведение или непонимание. Его мир держался на желании защищать Кресса, и к чему это привело?  — Ха-ха… я не знаю, слышишь ли ты меня, но… я хочу верить, что ты сейчас где-то там, выше звёзд, смотришь на меня настоящего, и видишь, как мне плохо без тебя… — Лука всхлипнул, и сквозь его ладони размеренно стали падать слёзы. Они впитывались в землю, где лежал Эндрю, просачиваясь все глубже и глубже… То, что чувствовал Лука, было невыносимо; бесконечная боль пронзала его разбитое сердце; Бальса царапал своё лицо, а рыдания его становились громче и громче.  — Я так хочу, чтобы сейчас ты подошёл ко мне сзади, припал к моей спине и обнял так крепко, как можешь, Эндрю… Я хочу вновь взглянуть в твои красные глаза или подержать твой зонтик. Я хочу… вновь увидеть тебя… Все эти слова разбивались о каменное надгробие с именем Кресса. Как и воля Луки к жизни.  — Я тоже скучаю, Лука Бальса. — откуда-то донёсся знакомый, спокойный голос. Лука запрокинул голову, смотря на надгробие. То, что он увидел, заставило его широко раскрыть рот и глаза. Бальса замер, не в силах справиться с шоком. На своём надгробии сидел, как ни в чем не бывало, сам Эндрю. На лице его сияла тёплая, мягкая улыбка, а алые глаза сияли ярче, чем когда-либо до этого.  — С-с-солнышко?.. — шатен не знал, как реагировать: слишком силён был разбег эмоциональных качелей, на которых оказался парень после смерти альбиноса.  — Эй, милый, что с твоим глазом? — Кресс спустился с плиты, присев на корточки рядом с возлюбленным, — Инженеру твоего уровня не подобает ходить с фингалом!  — Я… я… я подрался… — кажется, Лука потихоньку стал приходить в себя. Или же смирился со всеми выпадами своего ошалевшего воображения.  — Подрался? Черт побери, — блондин по-доброму рассмеялся, — я, конечно, всегда знал, что ты у меня буйный, но до драк при моей жизни дело явно не доходило. «При моей жизни?» — мимолётом пронеслось в голове шатена.  — Так значит, ты все-таки мёртв…  — Полагаю, если бы я был жив, здесь не было бы этого камня?  — Это же я… это же моя вина! — неожиданно для себя Лука сорвался на крик. Холодная белая рука потянулась к Бальсе, аккуратно взявшись за его подбородок. Альбинос повернул голову Луки на себя и с максимальной чёткостью произнёс:  — Запомни, Лука, ты не виноват. Ни в чем. Да и к тому же… я всегда хотел умереть. Помнишь, что я рассказывал? Жизнь альбиноса тяжела, ты сам знаешь. В ответ парень лишь молча взялся за полупрозрачную руку своего возлюбленного, сцепив его и свои пальцы в замок.  — Почему? — Лука выдохнул; тема разговора была слишком тяжелой, — Почему ты не рассказал мне? Не рассказал о Викторе? О письме? О своём секрете? Блондин отвернулся, явно не желая говорить об этом. Он перебирал свои любимые лилии, обоняя их невероятный аромат. Спустя полминуты он все же проронил:  — Мертвецы не рассказывают своих секретов. Да и мне нельзя рассказывать. Прости. Разговор между двумя разлучёнными душами шел, кажется бесконечно; хотя Луке он показался секундным. Вот и вечер опустился на территорию кладбища, окутывая его своим закатным золотом. Лука, все такой же мрачный и слегка напуганный, поднялся с земли, сказав:  — Последний вопрос.  — Валяй. — Эндрю заинтересованно наклонил голову.  — Скажи мне… — тот запнулся, понимая глупость вопроса и всего происходящего, — могло ли быть иначе? Ответом было спокойное, словно ничего не произошло:  — Ты мог все изменить. Молчание длилось несколько минут. Лука поник, сжав ладонь в кулак. Он был зол не на Эндрю, нет… и не на Виктора. Он злился на себя; ненависть закипала в нем, как раскалённая магма. Из этого транса его пробудил тихий голос:  — Я прощаю тебя, мой милый Лука. Я же люблю тебя, в конце концов!  — Я мог все изменить… я мог все изменить… Внезапно парень почувствовал губы на своих губах. Эндрю поцеловал его, поцеловал так нежно, с такой любовью, которую он только мог дать. Возможно, он вложил в этот поцелуй все тепло и всю заботу, которые не смог дать Луке при жизни.  — Мы все ошибались. И я, и ты, и Эмма, и Илай… мы все что-то да могли изменить. Но я верю, и всегда буду верить в то, что побеждает любовь. А теперь… пора мне отправляться на покой. — Эндрю хихикнул.  — Стой, не исчезай- Эти слова эхом раздались по пустому кладбищу. Эндрю больше не было. Лука не чувствовал его сладкие губы. Не ощущал парфюм с запахом клубники. Эндрю ушёл навсегда. Где-то вдали прозвенел колокол. Время пришло. Лука достал из кармана пальто перочинный ножик и обнажил лезвие. Из глаз вновь потекли слёзы. Кажется, Бальса плакал слишком часто. Казалось бы, куда больше? Но из опустевших серых глаз вновь и вновь скатывались горькие слезинки скорби. Закатав рукава пальто, Лука разорвал мешающиеся бинты. Парень вновь опустился на колени, прижавшись спиной к могильному камню и суетливо закурив сигарету. Смотря на свои руки, усыпанными тоненькими красными полосочками, Лука подумал: «От ещё одного пореза ничего не будет.». Щелчок, лезвие приложено к руке. С силой надавив на ножик, второй рукой Лука повёл его от запястья к локтю, разрезая вены и артерии. Струйки крови, пульсируя, стекали с разрезанной руки, окропляя все вокруг могилы Эндрю. Вскрывать вены, особенно насмерть — дело больное. Изобретателю было безумно больно; он срывался на крик, но сразу же умолкал, вспоминая, что смерть Кресса принесла куда больше боли. Уже начиная бледнеть, шатен схватил ножик левой рукой и, быстрее, пока рука окончательно не ослабла, разрезал вторую руку. Страшная боль заставляла кричать в агонии; Лука ощущал, как его одежду пропитывает густая, тёплая жидкость; он чувствовал, как сильно ныли руки; он смотрел на солнце, стремительно уходящее за горизонт, и понимал, что также стремительно он уходит из этой жизни. Уходит в жизнь лучшую, где больше не будет забот, не будет гребаного почтальона, не будет могилы, на которой он лежит. Будут лишь двое — Эндрю и Лука. Все, как раньше. В голове промелькнул отрывок шутливого разговора прямиком из начала лета и фраза: «Ну уж нет, я явно не готов умирать в ближайшие годы!». Не готов умирать… В глазах шатена постепенно темнело, а веки почему-то стали очень тяжелыми. Серые глаза окончательно теряли свой цвет, взгляд стал стеклянным, и конечности парня, будто бы ватные, расслабились. Покой… По щеке скатилась последняя, уже не горькая слезинка. Лука едва заметно улыбнулся, закрыв глаза. Ему показалось, что он увидел Эндрю с счастливой улыбкой на устах. Может быть, так оно и было. Ведь в ту секунду Лука Бальса — великий изобретатель и гениальный инженер — покинул этот мир, отправляясь в другой. Блаженство…