Память о важном

Дело в том, что Сатору в порядке. Все прошло почти так, как он планировал. Шаг за шагом. Это должно было случиться, рано или поздно, должно было закончиться – Сатору знает. Точка поставлена. И он в порядке. Обязан быть в порядке. Разве что пустота внутри кажется расширившейся до размеров необъятной бездны – но это не должно стать проблемой. Сатору привыкнет. Он ко всему всегда привыкает. В затылке настойчиво пульсирует, глаза жжет – Сатору не сразу замечает это, а потому и не сразу понимает, в чем проблема. Он поднимает руку. Проводит пальцами по глазам. Ах, точно. Повязка. Кажется, он оставил ее там, в переулке. Где-то рядом со своим пропущенным через мясорубку сердцем. Хах. Смешно. По глазам бьет слишком ярким светом, слишком объемными образами. Потоки ненужной, лишней информации врезаются в сетчатку – Сатору морщится. Теперь, когда он обратил внимание, абстрагироваться уже не получается. Наверное, пора убираться отсюда, но при мысли о школе в глотке появляется горечь. А больше Сатору некуда пойти. У него больше никого нет. Что ж, значит, он будет шататься по улицам до рассвета. Возможно, до рассвета следующего века – звучит неплохо. Как именно он оказывается здесь, Сатору не знает. Вот он идет по улице, запертый в вакуум, отделяющий его от других людей; окруженный ночью и чем-то колючим, похожим на звезды – но глотку вспарывающим, как тысячи лезвий. А вот он оказывается перед знакомой дверью, немного обшарпанной по краям, но ухоженной. Сатору непроизвольно сглатывает. У него больше никого нет. Ему больше некуда пойти. И все-таки – он почему-то здесь. Ощущая, как лицо режет ломанной попыткой улыбнуться, Сатору подходит ближе. Упирается лбом в дверь, опускает голову и прикрывает усталые глаза, чтобы не видеть Мегуми по ту сторону, моющего посуду на кухне. Иначе Сатору может сделать какую-нибудь глупость. Например, позвонить в дверь. Или открыть ее собственным ключом, который вручила ему когда-то Цумики и который он всегда носит с собой. Цумики... Кажется, единственное, что держало Мегуми рядом с ним. Или, может быть, не совсем так. Единственное, что заставляло Мегуми терпеть его, Сатору, присутствие. Сатору хочется рассмеяться. Человек, который был когда-то его ориентиром, его маяком, его моральным компасом, его, черт возьми, всем – несколько часов назад убит его рукой. А ребенок за этой дверью, который, кажется, стал ему важен – кажется, его ненавидит. А больше у Сатору. Никого. Нет. Удерживать смех в себе становится все сложнее. Как иронично, да, жизнь? Долбаная ты сука. Сатору думает – а было бы все проще, если бы этот ребенок так и остался просто козырем в рукаве? Потенциально мощным орудием, цинично выхваченным прямиком у Зенинов из-под носа? Из темноты под закрытыми веками вдруг выступает Сугуру, снисходительно улыбающийся и чуть щурящийся, складывающий руки на груди в таком знакомом жесте... Сатору сжимает зубы крепче и с силой прогоняет его. Сугуру уходить отказывается. Блядь. Сатору вдруг отчаянно хочется вернуться в детство, которого у него не было. Хочется ткнуться кому-нибудь носом в грудь и хныкать жалобно, пока не начнут гладить по волосам, пока не начнут приговаривать, что все будет хорошо, что он не проебался и не проебал все, что он хороший мальчик и все сделал правильно. Сатору вдруг хочется туда, где ему не нужно принимать никаких решений, где на его руках нет крови, которая, он знает, будет тянуть под землю до конца жизни, даже если для обычного взгляда на белоснежной коже больше нет разводов алого. Но Сатору – шестиглазый. Сатору все равно видит, сколько бы ни отмывал руки под кипятком. Сатору вдруг хочется побыть слабым. Хочется просочиться сквозь дверь и скулить до тех пор, пока Мегуми не закатит глаза, пока не потреплет его по волосам, как одну из своих гончих, пока не поставит перед ним кружку чая, черного и крепкого, без ничего, и любитель сладостей Сатору будет много драматично ныть о сливках и сахаре, но все равно выпьет. Сатору думал, что давно привык к одиночеству, что одиночество ему стало родным, что с одиночеством в компании ему спокойнее всего. Но сейчас ему вдруг отчаянно хочется почувствовать себя не одиноким. Почувствовать себя кому-то нужным. Потому что Сугуру он нужен не был. Сугуру выбрал не его – а Сатору был слишком горд, чтоб умолять, и эта гордость привела к тому, что он развалиной жмется к двери ребенка, которому тоже не нужен. Который даже в семь был взрослее, решительнее справлялся с ответственностью, чем Сатору в свои бесконечные двадцать семь. И Сатору представляет себе, как действительно войдет в эту дверь. Как Мегуми посмотрит на него, поджав губы, и спросит равнодушно: – Какого черта ты здесь делаешь? И обрубит холодно, леденяще: – Убирайся. Сатору стискивает зубы крепче. Ему нужно уйти. Нужно вернуться на улицу – и идти. Идти. Идти. Ему не нужна повязка. Можно просто закрыть глаза. Запрокинуть голову к ночному небу. И посмотреть, куда это его приведет. Может быть, это приведет его к Сугуру. Может быть, хотя бы сейчас Сугуру выберет его – и заберет его к себе. А потом дверь вдруг открывается, и Сатору, которого не заставали врасплох годами, едва успевает восстановить равновесие, когда начинает заваливаться вперед. Он поднимает голову. И его встречает знакомо хмурый взгляд Мегуми. Сатору кажется, что он уже слышит отголоски вертящегося на языке Мегуми «какого черта» – и он не уверен, что готов это услышать в реальности. Что это не вобьется ему в грудную клетку тем самым, последним ржавым гвоздем, который все-таки заставит рухнуть. Уголки губ дергаются – но улыбка никак не желает растягивать их, и Сатору собирается сказать «прости, что побеспокоил», собирается сказать «я уже ухожу». Но почему-то не говорит. Почему-то не может сдвинуться с места. А выражение глаз Мегуми уже едва уловимо меняется, там появляется что-то новое, что-то не такое мрачное – но бесконечно усталое, бесконечно печальное, бесконечно взрослое, бесконечно страшное. Бесконечно. И Мегуми вдруг вместо того, чтобы прогнать Сатору – отступает в сторону, давая ему проход. И до Сатору доходит. Мегуми увидел что-то в его глазах, в выражении его лица. Что-то, что заставило отступить на шаг – или же, напротив, сделать шаг навстречу. Мегуми всегда, даже в семь лет, видел чуть больше, чем другие люди. И ему для этого не нужны шесть глаз. И дело не в проклятой энергии. Если бы это был кто-то другой – ненавидящий чужую жалость Сатору никогда не принял бы безмолвное приглашение. Сейчас он делает ответный шаг вперед. И дверь за ним захлопывается, и Мегуми поворачивается спиной, идя в сторону кухни, и Сатору послушно следует за ним, стараясь не концентрировать внимание на том, насколько мрачнее и неприветливее выглядит эта квартира без Цумики в ней – под стать своему хозяину, сейчас единственному. И вот они уже доходят до кухни, и Мегуми уже указывает ему на стул – а Сатору все так же послушно садится. Набрав воду в чайник, Мегуми ставит его кипятиться. А после достает кружку. И достает заварку. Что ж, а вот и крепкий черный чай, который Сатору ненавидит. И о котором мечтал считанные минуты назад. Но потом Мегуми заливает в чашку закипевшую воду и тут же делает то, чего Сатору никак не ожидал. Он тянется за сахаром, закидывая в чашку несколько ложек. Открывает холодильник и достает молоко – не сливки, но так тоже хорошо – заполняя оставшуюся треть кружки. А потом ставит ее перед носом Сатору. В груди что-то щемит. Сатору поднимает голову, ловит как всегда непроницаемый взгляд Мегуми и ему хочется сказать «спасибо» – но что-то, застрявшее в глотке, мешает. Возможно, там застряла вина. Огромным булыжником застряла, и за целую жизнь не протолкнешь. А Мегуми вдруг хмурится сильнее. И губы его острее поджимаются. И в глазах у него появляется что-то неясное, что-то, чего Сатору не может прочитать – или не успевает. Потому что уже в следующую секунду Мегуми вытягивает руку вперед, медленно и осторожно, и прежде, чем Сатору понимает, что происходит – бесконечность вокруг него рассыпается, и уплотненный воздух вокруг него разбивается на атомы, и Сатору вдруг чувствует это. Прикосновение. Впервые за долгие-долгие годы – прикосновение к собственной коже. И последним, кто его касался, был Сугуру. Сугуру с его большими и сильными, но всегда мягкими руками. Сугуру с его улыбкой, в которой за ярко пылающим солнцем всегда пряталась едва уловимая тень. Сугуру... Сатору пытается задвинуть на задворки мысли о Сугуру. Сейчас перед Сатору не он. Сейчас перед Сатору Мегуми, его ребенок – его? – который чему-то хмурится, едва ли осознавая, что делает, потому что, если бы осознавал, вряд ли позволил бы себе подобное. Только не Мегуми, который от любых шутливых тычков Сатору всегда уворачивался. Не Мегуми, у которого прикосновения явно занимают последнее место в списке приоритетов – вылетев далеко за этот список. Не то чтобы Сатору не понимает. Он никогда не воспринимал всерьез такую глупость, как «чужое личное пространство» – но себя никому не позволял касаться годами. А сейчас почему-то позволяет. И сейчас почему-то Мегуми касается его сам. У Сатору никого нет – но этот ребенок успел стать ему важным, и осознание этого факта вдруг становится таким страшным, оглушительно страшным, потому что последний и единственный важный человек для Сатору... Что ж. Кровь на руках Сатору может увидеть только он сам. – Твои глаза, – вдруг говорит Мегуми, заговаривая впервые с того момента, как увидел на своем пороге Сатору и обрывая его мысли – а вместе с тем обрывает прикосновение, отходя на шаг, и Сатору вдруг становится очень холодно. Он не задумывался об этом ни разу до текущей секунды – но, кажется, за эти самые годы все же успел немного истосковаться по чужому теплу. Совсем чуть-чуть. А Мегуми хмурится сильнее, и Сатору осознает, что, наверное, его уставшие глаза выглядят довольно жалко, да и весь он должен выглядеть довольно жалко, а Мегуми уже уходит. И возвращается он спустя минуту, и в руках у него полоска черной ткани. Он опять подходит к Сатору ближе, опять протягивает руки вперед – и бесконечность опять покорно расступается перед этими руками, когда Мегуми прикладывает ткань к его глазам и завязывает концы на затылке; Сатору едва не выдыхает с облегчением, когда сетчатка погружается в благословенное затемненное спокойствие. – Так лучше? – спрашивает Мегуми, и Сатору неожиданно осознает – то неясное, что он видел в его глазах, было беспокойством. – Да, – хрипит Сатору сбитым голосом, кажущимся разломанным так же, как что-то разломано внутри него. Мегуми просто кивает, отступая на шаг. И на второй. Абсолютно невозмутимый. Как всегда невпечатленный. Осознал ли он, что только что произошло? Он не мог. Это для Сатору мир только что чуть-чуть сошел с орбиты – а Мегуми всего лишь хотел помочь. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга, пока Сатору наконец не пробует снова нацепить улыбку на лицо – все еще провально – и заставляет себя все же сказать: – Наверное, мне пора, – но при этом не предпринимает никаких попыток встать. Мегуми не предпринимает попыток его поторопить. Еще несколько минут молчания, и во взрослых глазах Мегуми – что-то сродни горечи понимания. «Он не может знать», – успокаивает себя Сатору. И он не может. Но Сатору физически ощущает рваные разломы собственных масок, кровавые ошметки образов, за которыми он скрывался годами, острые шипы искусственных улыбок, в эти секунды ему недоступных. Сейчас Мегуми видит больше, чем Сатору хотел бы. Больше, чем Сатору готов показать. И все же... Сатору все еще здесь. Мегуми тоже все еще здесь. И Мегуми говорит: – Ты можешь занять мою кровать, если хочешь. Говорит: – Я лягу на кровати Цу... На другой. Что-то больно сжимается внутри, там, в глубине бесконечной пустоты, когда Мегуми не дает себе – или не может – произнести имя сестры до конца. И Сатору вспоминает его там, в больнице, вспоминает, как он сидел сутками на стуле у ее кровати, как сквозь его обычную невозмутимость и невпечатленность грубыми, черными мазками сочилось отчаяние. И боль. И вина. Как Мегуми сорвался и все же выплеснул часть наружу, как он кричал впервые на памяти Сатору, яростный, отчаянный, сам себя изнутри убивающий. Сатору так ничем и не смог ему помочь. Потому что он никогда не может помочь тем, кто ему важен. «Ты же знаешь, я бы не стал тебя винить», – произносит голос в его голове мягко и, вопреки собственным же словам – чуть осуждающе; отголосками из далекого прошлого, и Сатору стискивает зубы, смиряясь. Может, в жизни Сатору Сугуру больше и нет – но из собственной головы его прогнать едва ли удастся. И Мегуми идет в свою комнату, а Сатору опять послушно за ним следует. И Мегуми останавливается у шкафа, ища простыни, а Сатору оглядывается вокруг себя. Сглатывает. Он привык к одиночеству. Он с одиночеством сросся. Одиночество стало ему родным. Но... – Знаешь, я мог бы поспать на полу, – как можно беспечнее говорит Сатору, но отыгрыш получается хреновый; у него вообще сейчас ни черта не выходит играть. Мегуми оборачивается к нему, прерывая свои поиски. Смотрит на Сатору знакомо внимательно, знакомо цепко, опять заглядывает куда-то глубоко – глубже, чем Сатору готов показать. Но Сатору опять этому не противится. – У нас... У меня есть старый футон, – в конце концов, говорит Мегуми, странным образом поняв, о чем говорит Сатору, и почему-то впервые угождая его капризам. Возможно, потому что понимает, что сейчас это не капризы. Сатору не может этой ночью остаться один. Только не сегодня. И полчаса спустя Сатору уже лежит на футоне рядом с кроватью Мегуми, и ткань, которую Мегуми повязал ему на глаза, бережно сложена рядом. И Сатору смотрит на чернеющий смолью прямоугольник перед собой и думает – а ему ведь нужна новая повязка. Теперь, когда предыдущая осталась с Сугуру навсегда. Та самая, которую Сатору повязал, когда Сугуру выбрал свою, пропитанную кровью дорогу. Когда он ушел. И Сатору все еще помнит, как говорил себе тогда, что Сугуру отныне для него мертв. Говорил себе, что в следующий раз его рука не дрогнет. Тогда Сатору был всего лишь глупым, инфантильным, горделивым ребенком. Пожалуй, он все еще такой. Но сейчас. Сейчас, когда Сугуру ушел навсегда. Сейчас, когда он мертв на самом деле… Сейчас Сатору хочет лишь сбежать в ночь – и идти. Идти. Идти. Идти до тех пор, пока Сугуру не заберет его к себе. И, может быть, если сделать из этой ткани новую повязку, память о том, кто впервые повязал ее Сатору на глаза – память о важном, – поможет ему удержаться. Поможет не сорваться в бесконечность пустоты. И Сатору отрывает взгляд от ткани. И переводит его на виднеющийся в темноте ночи силуэт Мегуми, клубящийся потоками энергии, чернеющей, немного мрачной, обещающей однажды стать невероятной силой. И успокаивающей. Так проходит час прежде, чем Мегуми не выдерживает. Повернувшись к Сатору, он склоняется над ним с хмурым, недовольным выражением, которое тут же смягчается, как только он видит чужое лицо. Пара секунд упавшей на них тишины – а потом Мегуми протягивает руку. И Мегуми опускает ее ладонью на глаза Сатору, и Сатору уже не удивляется, ощущая чужое прикосновение. Пустота внутри распадается под чужими пальцами, давая кислороду доступ в легкие, и Сатору может дышать. Мегуми говорит – то ли приказывает, то ли просит: – Спи, Сатору. Голос Сугуру в голове мурлычет: «Спокойной ночи». Сатору засыпает. Сны ему той ночью не снятся.