Память о важном

Это происходит после очередной пустяковой битвы – ничего особенного, минимум приложенных усилий. Но битва заканчивается и проходит какое-то время, может, пять минут, может, час, а Сатору вдруг замирает посреди улицы, осознав, куда именно идет. Мысленно матерится. Он уже собирается сменить направление на сто восемьдесят и отправиться в школу, куда ему и положено, но… Но что-то его останавливает. Что-то не дает сдвинуться с места. Взгляд все равно возвращается к исходной траектории – дорога, ведущая в квартиру Мегуми и Цумики. Вот же черт. Так и не свернув, Сатору продолжает идти. Я просто проверю, как там детишки, – говорит себе он. Я тут же уйду, – говорит себе он. И даже почти в это верит. Квартиру Сатору открывает собственным ключом, выданным ему Цумики под строжайшим секретом, тайком от Мегуми – сам Мегуми, конечно же, обо всем знает, но каждый из них старательно делает вид, будто нет. И вот Сатору переступает порог. Вот Сатору закрывает глаза, склоняет голову и делает глубокий вдох. И с удивлением для себя осознает, что только теперь легкие покорно принимают воздух, и он может свободно, почти без усилий дышать. Пару минут Сатору просто стоит и с наслаждением делает один вдох за другим, пока в конце концов не смиряется с мыслью, что провести так вечность не может. Так что он заставляет себя отлепиться от порога. Заставляет себя открыть глаза, головы все так же не поднимая. Смотрит на время и морщится – начало четвертого ночи, приперся, блядь, долгожданный гость. Он просто тихонько заглянет в комнаты к детям, проверит, что они на месте и спят – и тут же свалит. И неважно, что благодаря технике, из-за которой стены перестают быть преградой для глаз, ему никуда заходить и не нужно – можно ведь убедиться и так. Но Сатору не против впервые в жизни сделать вид, что ненадолго об этом забыл. Вот только все планы рушатся, когда он наконец голову поднимает, выныривая и из собственных мыслей – и в полумраке коридора натыкается на невпечатленный взгляд стоящего неподалеку Мегуми. О. Кажется, Сатору немного проебался. Ну, или не немного. С усилием натянув на губы искусственную улыбку, он уже готовится выдать какую-нибудь донельзя идиотскую отмазку – но Мегуми его опережает; бросив взгляд куда-то в сторону руки Сатору, он хмуро говорит: – У вас кровь. Сатору моргает. Отслеживает направление взгляда Мегуми – и понимает, что тот прав. У Сатору порван рукав и разодран локоть, из которого сочится кровь – несколько капель уже сорвались на пол, стекшись в небольшую лужицу; а он ведь совершенно не помнит, как это произошло. Проклятье точно задеть не могло – его техника не ослабевала ни на секунду во время битвы, так что такое невозможно физически. А значит, Сатору напоролся сам. Промежуток времени между окончанием битвы и тем моментом, когда он осознал себя, идущим в квартиру Фушигуро, изрядно смазан в сознании – вероятно, именно тогда все и произошло. Вспомнить, когда в последний раз получал ранение, у Сатору не выходит. Вот черт. Только теперь, осознав, что ранен, Сатору ощущает отголосок боли – вполне терпимый, легко игнорируемый. Он заставляет собственную фальшивую улыбку стать шире; тянет губы в изломе так усиленно, что скулы саднит. Говорит: – О, это сущий пустяк, не стоит внима... – Идите на кухню. Я принесу аптечку, – произносит Мегуми, прерывая Сатору на полуслове и, кажется, вовсе его не слушая, и когда Сатору пытается вклиниться: – Но... – Мегуми перебивает опять уже с отчетливо строгими нотками, скользнувшими в голос; повторяет: – Идите на кухню. И, стоя здесь, перед десятилетним мальчишкой, Сатору на секунду сам чувствует себя ребенком, которого пристыдил родитель. Когда мимолетное оцепенение спадает, он едва удерживается от того, чтобы фыркнуть – все-таки, большой вопрос, кто здесь за кем присматривает – и послушно идет на кухню. Спустя пару минут приходит Мегуми с аптечкой, принимается методично вытаскивать все, что ему понадобится. – Я вполне в состоянии сам... – начинает Сатору, но Мегуми бросает на него Взгляд, такой же строгий, как и его голос считанные минуты назад – и Сатору затыкается. Когда Мегуми закатывает ему рукав и тут же нацеливается обрабатывать ссадины, Сатору на секунду, всего на секунду, испытывает искушение позволить ему себя коснуться… Но он не может. Просто не может. И в результате Сатору лишь сужает действие своей техники настолько, чтобы создать видимость прикосновения к своей коже, на деле этого прикосновения не допуская. Объяснить логически, зачем делает это, он не может – но его так давно никто не касался, слишком давно, и одна мысль о прикосновении вызывает легкую тошноту. Даже если речь идет всего лишь о ребенке. Об этом конкретном ребенке. На секунду Мегуми хмурится сильнее, когда его палец оказывается на коже Сатору и, кажется, даже напрягается – но тут же непроницаемое выражение лица возвращается к нему и он продолжает движение. Сатору притворяется, будто не заметил этой заминки. Мегуми притворяется, будто не заметил того, что сделал Сатору. Идиллия, мать ее. И, наблюдая за тем, насколько отточенными, почти профессиональными движениями Мегуми убирает кровь – приходится следить за каждым мнимым касанием, чтобы позволить это, – Сатору ощущает, как за ребрами начинает ядовито копошиться вина. И он, до этого послушно молчавший, не выдерживает; ему в принципе сложно выдерживать тишину – в ней всегда таится слишком много всего. – Кажется, у кого-то здесь немалый опыт в обработке ссадин, м-м-м? На ком же ты тренировался, Мегуми? Не на себе ли случайно? – спрашивает Сатору с деланным весельем. Это длится всего какую-то долю секунды, но Мегуми вдруг застывает от его слов прежде, чем продолжить движение. Сатору визуально улавливает, как в этот раз он надавливает ватным тампоном на ссадину чуть сильнее нужного – до этого его движения были предельно осторожными и даже не ощущая, Сатору мог бы назвать их почти нежными, если бы знал Мегуми чуточку хуже. Но Сатору прекрасно осознает, что дело не в нем; что Мегуми оказал бы помощь почти любому, кому она понадобилась бы – просто потому что это Мегуми. Болезненно неравнодушный к миру в целом за всей своей невозмутимой маской. Не то чтобы это неравнодушие хоть как-то касается конкретно Сатору, как личности. И, нет, от этой мысли ему вовсе не горько. С чего бы. Зато такой секундной реакции Мегуми более чем достаточно, чтобы Сатору понял – он попал в точку. Любое, даже наигранное веселье тут же улетучивается, когда этой мысли его начинает подташнивать. – Будьте тише, Годжо-сан. Еще разбудите Цумики, – спокойным ровным голосом просит Мегуми, и если бы не мимолетная реакция – можно было бы подумать, что слова Сатору на него никак не повлияли. Давить на Мегуми дальше и расспрашивать – верный способ заставить его отпрыгнуть от Сатору и ментально, и физически. В лучшем случае – на шаг-другой, вероятнее – на милю-другую. Так что Сатору заталкивает вспышку беспокойства поглубже и лишь едва сдерживает вздох. Он разберется с этим потом. Как-нибудь. И решает сменить направление разговора на что-то более легкомысленное. – Ну Мегуми-и-и, – хнычет Сатору, подливая в голос театрально-жалобных интонаций. – Я же говорил тебе называть меня сенсей! – Официально вы все еще... – ...не твой учитель. Да-да, знаю, – ворчит Сатору. Он слышал это уже как-то раз, или два раз, или несколько десятков раз. – Не хочешь называть сенсеем – зови хотя бы по имени. Са-то-ру, – демонстративно произносит он по слогам. – Это не должно быть сложно, правда же? – Как скажете, Годжо-сан, – все так же невозмутимо отвечает Мегуми, но за пару лет знакомства Сатору узнал его достаточно, чтобы распознать ехидные нотки в голосе – каждый раз, улавливая их, он немного ликует внутри. В конце концов, это признак хоть каких-то эмоций, которых от Мегуми попробуй добейся. Пусть в последнее время такие отголоски и проскальзывают все чаще в его голосе, в выражении лица, в репликах – их все еще катастрофически мало. Драматично вздохнув, Сатору произносит с намеренно преувеличенной, фальшивой обидой: – Ты же специально так делаешь, чтобы побесить меня, да? – Понятия не имею, о чем вы, Годжо-сан, – и хотя Мегуми совершенно не меняется в лице, а внимание его все еще приковано к ссадинам Сатору – движения вновь осторожные, вновь подозрительно походящие на нежные и без физического подтверждения, – Сатору может уловить, как едва заметно смягчается что-то в выражении его лица. Хотя, может быть, ему кажется. Может быть, это все действие приглушенного искусственного света, льющегося с потолка. Может быть, он принимает желаемое за действительное. Сатору мысленно встряхивается. Это неважно. Неважно. – Кто-нибудь говорил тебе, что ты совершенно несносный ребенок? – все так же драматично восклицает он, и Мегуми невпечатленно хмыкает: – Вы говорите как минимум раз в неделю, – делая акцент на «вы». Если бы не тот факт, что за стеной все еще спит Цумики – Сатору бы расхохотался в голос, но достаточно и того, что он уже разбудил одного ребенка. Так что вместо этого Сатору только глупо хихикает себе под нос – и с удивлением осознает, что в этом хихиканьи куда больше искренности, чем он рассчитывал. Проходит еще несколько минут прежде, чем Мегуми заканчивает обрабатывать локоть, заклеивая ссадины пластырем; это оказывается немного труднее, чем Сатору рассчитывал – дать пластырю остаться на коже без ощущения касания. Он игнорирует оседающее где-то на изнанке сожаление из-за того, что фактически сделал произошедшее сейчас фикцией. Что струсил в такой малости. Игнорирует сожаление о потерянном прикосновении, о потерянном признаке заботы, которого не получил исключительно по собственному желанию. По собственной глупости. Но Сатору мысленно встряхивается от дурацких мыслей и оглядывает плоды труда Мегуми. Искренне произносит: – Прекрасная работа. Спасибо, несносный ребенок! Сатору мерещится, что уголки губ Мегуми чуть дергаются – наверняка опять игра света. А потом Сатору моргает – и вдруг осознает, что теперь оставаться у него точно нет причин. Что нужно уходить – хотя, вообще-то, уйти он должен был уже давно. Должен был не приходить вообще. Эта мысль почему-то отзывается глухим и тоскливым гудением в грудной клетке. Но Сатору поднимается. Сатору идет к входной двери – а Мегуми следует за ним. Сатору вновь искусственно улыбается – и это почему-то стоит куда больших усилий, чем обычно. Сатору говорит: – Что ж, теперь мне пора... – Почему вы вообще пришли? – спрашивает вдруг Мегуми, в очередной раз прерывая его, хотя обычно, привычно сдержанный, не так уж часто себе это позволяет. При этом смотрит Мегуми хмуро, со складкой между бровей, с едва уловимым оттенком растерянности во всегда ровным взгляде. Сатору же ощущает, как собственная улыбка идет трещинами и рассыпается. И Сатору смотрит в ответ на этого ребенка, которого выкупал у Зенинов с исключительного расчетливыми, эгоцентричными намерениями, на которого у него были планы – и рядом с которым чуть-чуть приглушается, ощущается менее ярко боль в грудной клетке, преследующая его повсюду с тех пор, как Сугу... тот человек повернулся к нему спиной. Этот ребенок не должен ничего значить – твердит себе Сатору, повторяет снова и снова. И все-таки... Все-таки. Пара секунд тишины – а потом он, неожиданно для самого себя, произносит чуть приглушенно: – Хотел бы я знать, – и замирает, осознавая, что именно и кому сказал. Осознавая, насколько честно это получилось. Опять натянув улыбку на лицо – блядь, как же сложно-то, – Сатору добавляет легкомысленно: – Просто хотел проверить, как вы здесь. Обычная прихоть сенсея, которого ты отказываешься называть сенсеем. Но Мегуми продолжает смотреть все так же хмуро. Все так же пристально. И от этого его слишком взрослого, слишком знающего, слишком цепкого взгляда вдруг хочется спрятаться. И Сатору прячется. Прячется за дурацкими репликами. Прячется за фальшивыми улыбками. …он так привык за ними прятаться… Прячется, захлопывая за собой дверь – и отрезая себя от этого крохотного чужого мира, которому сам Сатору не принадлежит. Отрезая себя от ребенка, к которому он не имеет права, не может, не хочет привязываться – и не привяжется. Конечно же, нет, – убеждает себя Сатору. Конечно же, нет.